Божественное провидение

      Юмиль боязливо и медленно прошла через высокую арку ворот. Те были приветственно открыты, но при виде снующих внутри тёмных фигур сердце девушки нервно ёкнуло. Она никогда не считала себя трусихой, но сейчас ей изо всех сил хотелось развернуться и убежать подальше от этого страшного места, лишь бы ни одна из теней не заметила её. Но голос совести пересилил страх, и Юми вышла из арки, неловко прижав руки к груди, будто собираясь защищаться.       Если бы не Шагир, она ни за что не оказалась бы здесь - в самом сердце порока и мучений, где лапы жестокого божества оплели землю гораздо сильнее. В воздухе буквально витало ощущение неправильности и сладкий пьянящий аромат - урожай иделинов в этом году созрел на славу, и осенняя пора заставила служителей Генёша собрать спелые сочные фрукты в ящики, от которых ломился погреб, а запах окутал собою весь храм. От одного него тряслись руки - Юмиль до смерти боялась оказаться в том же положении, что и Шагир. Шагир...       Родители практически отказались от него, не вняв её увещеваниям и не пожелав спасти его. Мать выглядела так, словно её сердце ещё не окаменело, иногда принимаясь плакать от горя, но отец быстро прерывал её истерику и уводил прочь, пока та не успокаивалась. Говорить о брате в доме было запрещено - родители удивительно быстро смогли сделать вид, будто у них и не было старшего ребенка. Словно изначально так и собирались, и, помня слова Шагира, это могло быть правдой. Он никогда не принадлежал этой семье. Конечно, родители никогда бы не сказали взрослому практически сыну, что тот позорит их своими странностями - никто не хотел прогневать Генёша и навлечь беду на себя и своих близких. В отличие от сладкого бреда культистов, восхваляющих божество, среди жителей деревни ходили страшные истории о том, как среди любителей почесать языками их имя доставалось чёрными мантиями. Конечно, это были только страшные истории, и при жизни её семьи никто не мог вспомнить такого, но Юмиль верила в эти россказни.       Генёш щедро раскармливал свою паству среди обычных людей, чтобы выбрать на осенний пир барашка посочнее. Несмотря на пустыню, их плодородные угодья только росли, люди ни в чём не нуждались, а женщины год от года рожали всё больше. Но в глазах Юмиль это складывалось не в благословение, а в проклятье. И ей больно было осознавать, что родной брат мечтал быть проклятым. А мечта эта сбылась в полной мере. К пугливо стоящей во внутреннем дворе девушке подошла одна из теней - Юми вздрогнула и сделала шаг назад, когда незнакомец своим высоким ростом навис над ней, будто хищная птица.       - Вы сестра Шагира? - Видимо, на лице Юмиль читался такой ужас, что культист решил не пугать её ещё больше и скинул капюшон - на лице его едва ли не светились яркие зеленые глаза цвета сочной молодой листвы. Остальная внешность мужчины была не то чтобы примечательна, но взор приковывал взгляд и заставлял кровь застывать в жилах.       - Д-да. - Робкий шёпот вырвался изо рта девушки, но культист достаточно расслышал его и жестом показал следовать за ним. В самую преисподнюю. Изначально Юмиль оказалась здесь из-за письма - окончание лета приближалось стремительно, и когда осень почти вступила в свои права, храм Генёша прислал послание её семье, где призвал попрощаться с сыном и братом, если те того желали. Письмо было быстро сожжено в печи, словно полное заразы, но запретить дочери попрощаться с Шагиром отец всё-таки не сумел. Пусть они с матерью и бросили Шагира перед лицом искушения, Юми была готова пройти через это жуткое место, чтобы брат увидел знакомое лицо перед последними своими тремя днями на этой земле.       Во дворе храма уже готовили помост, на который через день должны были ввести её брата. Желоба, по которым тёк сок, уже тянули свои извилистые тела вниз, к огромному чану, скрытому от глаз простых людей под самом помостом. Они довольно быстро прошли мимо этой грозной махины, за деревянной обшивкой которой, Юми точно знала, скрывается железный каркас. Она слышала, как культист в их доме рассказывал об этом Шагиру. Ладони её сжались в кулаки при мысли об этом человеке, что соблазнил Шагира фруктами, но через секунду она постаралась расслабиться. Он хотел этого сам, ещё до знакомства с Калебом, и ей бы следовало радоваться, что в его жизни нашёлся тот, кто мог помочь с воплощением мечты - напомнила девушка себе.       - Ваши родители зря отказались навестить Шагира в последний раз. Быть может, их души получили облегчение, если бы они увидели, как он сейчас счастлив. - Тихо проговорил культист, когда они подходили ко входу в сам храм.       - Это причинило бы им лишь большую боль и тем самым расстроило бы Шагира. Не думаю, что вашему богу понравится вкус грусти в душе жертвы. - Сдержанно ответила Юми.       - Наш общий бог хотел бы, чтобы печали не испытывал никто, но, к сожалению, мало кто может понять, что жертва никогда не поймёт слёз по себе.       Шаги культиста постепенно стали эхом отражаться от стен - провожатый зашёл под своды огромных коридоров, ведущих во внутренние помещения храма. Они были столь обширны, что в ширину в них точно разъехались бы две, а то и три телеги, потолки же уходили куда-то ввысь. Всё это словно намекало на предназначение одной из самой древних частей храма, что было видно по обветшалым камням. По этой дороге культисты несли и вели год за годом выбранных на заклание жителей, соблазненных нектаром иделинов. И тихий звук шагов разносился в освещённом свечами коридоре.       Впереди забрезжил свет из высокой широкой арки, и в нём стало лучше видно, что культист вёл Юмилию ровно в центре колеи, оставленной в каменном полу. Будто здесь везли кого-то, кто был слишком тяжёлым, чтобы идти самостоятельно. И доносящиеся спереди звуки подтверждали это.       - Ваш брат окружён заботой круглые сутки, и по традиции мы не можем оставлять жертву в одиночестве. Обычно, к сожалению, это делается на тот случай, если человек испытывает страх перед ритуалом и попытается с помощью пришедшего покинуть этот мир раньше времени, лишив нас дара для Гёнеша. Но в твоём брате и его желании мы все уверены. Так что, если вы захотите провести несколько минут наедине, вы можете попросить об этом брата Калеба. Он в этом году распоряжается ритуалом и сейчас как раз должен быть с Шагиром.       Юми кивнула, не в силах ответить словами. Впереди был её брат. В последний раз она его видела два месяца назад, когда в тайне от родителей пришла навестить его. Тогда его тело уже нельзя было разместить в простой келье, и для него определили целую залу, в которой вокруг Шагира безостановочно хороводом сновали культисты. При виде Юмилии они все, кроме Калеба, поспешили удалиться, но тарелки, с которыми они ходили, остались вокруг, и Юми уже никогда не забудет, как шла между разложенных по столам золотистых шариков иделинов, а перед ней, лучезарно улыбаясь, будто расположился самый большой из них. Картину, что предстанет перед ней сейчас, девушка даже представлять страшилась.       Глаза ее на секунду ослепило ярким золотистым бликом, подобные которому плясали по стенам залы, и не сразу взор смог найти хотя бы лицо Шагира. Брат лежал на подобии некоего пьедестала из множества подушек и одеял, что всё равно проседали под его весом. Правда, не то чтобы можно было толком рассмотреть что-то, кроме живота этого огромного тела - даже раздутые ноги и руки совершенно терялись на этом фоне. Сейчас Шагир был подобен огромному валуну, вздымающемуся самой высокой точкой своего живота едва ли не до светильников на потолке. Казалось, что сами стены огромного пространства тем не менее давили на него, отчего Юмиль на секунду испугалась, что вывезти брата из помещения будет невозможно, хотя он явно ещё проходил по ширине и высоте своего брюха. Щеки девушки покраснели - и почему она не испугалась того, что его как раз-таки смогут вывести на помост? Но едкая кусачая мысль подсказывала ей - судьба Шагира была уже решена. Здесь не было места "если".       - Сейчас я предупрежу брата Калеба. - Служитель культа жестом остановил Юмиль в начале зала, и широкими шагами обходя заставленный блюдами с иделинами пол, направился куда-то в бок.       Именно так Юмиль и увидела лицо брата: колоссальный живот заслонял собой обзор, но за ним всё-таки было видно чуть исхудавшую фигурку Калеба. Юноша словно отдал часть своих сил Шагиру, выглядя так, словно не спал и не ел несколько недель. Впрочем, его безумный горящий взгляд, от которого сердце Юмиль сжалось, это подтвердил. Эти глаза метнулись к ней, и Калеб что-то тихо и горячечно зашептал своему побратиму в черной мантии. Судя по всему, неизвестный культист уговаривал его, и спустя минуту диалога, в течение которого Калеб то и дело переводил свой взгляд на Шагира, что едва мог шевелить пухлыми налитыми соком губами, победа осталась за неизвестной тенью.       Калеб наклонился к лицу Шагира, чтобы сказать пару кратких фраз, и после сделал несколько небольших шагов в сторону. Его тут же пошатнуло, будто без нахождения рядом с Шагиром ему становилось незачем оставаться столь собранным. Второй культист поспешил подхватить того под руку, и когда Калеб восстановил равновесие, они медленно двинулись к выходу. Похоже, Калеб немало времени провёл, стоя возле Шагира, так что сейчас мышцы с трудом и немного неуклюже двигали его ноги, но лицо юноши, когда тот оборачивался к Шагиру или скользил пальцами по напряжённому боку, выражало счастье.       - Помни, что твой брат находится на пороге исполнения своего желания, и даже если тебе не дано его понять, ты можешь принять радость его души. – Проходя мимо девушки, попросил Калеб, и чёрные мантии растворились в темноте прохода.       Юми же, напротив, вступила в круг света. В зале была всего пара факелов, которые должны были бы едва рассеивать мрак в углах, где они были установлены, однако вся комната была светлой, будто её окунули в рассвет. Свет гулял внутри живота Шагира, будто тот поглощал его вместе с иделинами и, также как и их сок, свет в его теле множил сам себя и выливался бесконечными волнами. От этого сравнения девушка неожиданно ощутила тепло внутри. Впервые ритуал ей показал свою созидательную часть, которая прежде была открыта одним лишь культистам и Шагиру. Жители деревни, привыкшие за поколения к тому благополучию, в котором жило их поселение, уже не были способны увидеть божественный свет, который оказался неожиданно ярким, стоило глазам и душе ненадолго оказаться во тьме.       Одернув себя, Юмиль медленно подошла к брату, вернее, к его лицу. Шея и грудь там угадывались чрезвычайно смутно, раздутые и от того слившиеся вместе с животом в единую круглую массу, полную литров нектара. Неосторожно переступив через блюдо, девушка случайно задела его, и оно с грохотом зазвенело, едва не растеряв лежащие на нём иделины. Глаза Шагира метнулись к источнику звука, и лицо его расплылось в улыбке. Впрочем, оно и само по себе было достаточно одутловатым и неестественно полным - можно было рассмотреть, как под круглыми огромными щеками смыкается край зубов, а движения глаз были видны даже при закрытых веках.       - Сестра? - Шагир вопросительно возвысил голос - повернуть голову, чтобы увидеть того, кто подошёл к нему со стороны брюха, он не мог: шея и многочисленные подбородки не давали даже немного наклониться. Звучал юноша подобающе своему виду - хриплое дыхание вырывалось из его рта вместе со словами, и говорил Шагир медленно, едва шевеля губами, больше похожими на ломтики огромного апельсина, пронизанные золотыми капиллярами. - Ты всё-таки пришла навестить меня перед праздником?       "Какой это праздник, когда на деле ужасное заклание?" "Как хорошо, что матушка осталась дома, она бы не выдержала твоего вида!" "Пришла, чтобы завтра не видеть, как тебя начнут набивать ещё туже, а после разорвут на клочки!" - Вихрем пронеслись в голове Юмилии истеричные, полные боли выкрики, но она проглотила их вместе с солёностью слёз и протянула руки, чтобы обнять брата. Даже его плечи не получилось объять, но так было можно почувствовать почти всем телом, как мелко дрожит от тока тёплого сока Шагир. Как огромная перина прогибается под весом тела, так и сочная мякоть - мышцами, жиром и прочими тканями в их привычном виде тело Шагира уже не было составлено - приняла на себя скромный вес сестры. В первый миг Юми испугалась ощущения, будто её хотят поглотить, но после пришло спокойствие. Через тело Шагира её впервые касался бог, милостиво забирая себе часть боли из её души. Хотя и не всю. Лишить её тоски по Шагиру означало бы лишить её и ощущения того, как много брат занимал места не только в пространстве, но и в её душе и памяти, и это уже было бы жестоко.       - Я буду скучать. - Пробормотал она, утирая глаза, и от этой честности, в которой уже не было злости, стало ещё чуть легче.       - Я тоже. Моя душа будет рядом с тобой, благодарная тебе за то, что ты смогла принять моё желание. - Юноша не мог обнять ее в ответ - руки его лишь слабо трепыхнулись, неспособные даже двинуться от раздутости тканей. Да и сейчас Шагир был больше похож на накаченный воловий пузырь в форме человека, чем на живое существо. Юмиль страшно было даже представить, что случится с ним через три дня и одну сегодняшнюю ночь. Она изо всех сил старалась избегать праздника урожая, несмотря на щедрые угощения. Наверно, хотя бы в этом году ей следовало посетить его, чтобы выразить свою тоску и признательность брату, но от одной мысли об этом у неё начинали течь слезы. Заметив, что глаза сестры на мокром месте, Шагир поспешил её утешить: - Проведи завтрашний день вместе с родителями, чтобы помнить - ты не будешь одна. Хорошо?       - Хорошо. - Юмилии не удалось скрыть облегчения в голосе. - Наверно, я весь праздник проведу дома. Не смогу смотреть на то, как тебя разорвёт, прости. Иначе это будет приходить мне в кошмарах, а я не хочу запоминать тебя таким. - Виновато добавила она.       Конечно, Шагир бы перестал осмыслять реальность уже к середине первого дня, и вряд ли бы заметил, что в толпе нет никого из его семьи. Но девушка чувствовала своим долгом проявить здесь предельную честность, чтобы потом не жалеть всю жизнь.       - Конечно, моя девочка. - Кивнул Шагир без тени обиды. - Если родители когда-нибудь смогут простить меня и смирить свою боль, передай им, что я их люблю и хочу, чтобы моя жертва принесла для всех самый счастливый и плодородный год. Не к чему будет удобрять землю ещё и слезами, когда её щедро польют соком.       Брат и сестра с дрожащими от слёз глазами взглянули друг на друга, и Юмиль поспешно отвернулась, боясь, что иначе разрыдается прямо здесь, в зале, полной священных фруктов на золотых блюдах.       - Позвольте проводить вас. - Перед ней, будто из воздуха, возникла тень того самого культиста, что привёл её сюда. Или же Юми просто не увидела его за пеленой слёз, застлавшей глаза. Дождавшись, когда девушка кивнет - горло перехватило колючим обручем горя - служитель подхватил её под руку и осторожно повёл прочь, продолжая тихо увещевать: - Мне жаль, что ваша душа не сможет понять всеобъемлющую волю Генёша, но даю слово, что ваш брат не будет страдать, а его имя навсегда войдёт в летописи священной истории...       Мимо них чёрной быстрой молнией пронесся Калеб - Юмиль успела рассмотреть его короткие тёмные волосы и блеснувшие в полумраке широкого коридора глаза. Но на них он не обратил никакого внимания, будто перед ним не существовало ничего, кроме великолепия жертвенного брюха перед ним.

***

      Походка Калеба была прямой и размеренной, будто сам он был метрономом, который вот-вот должен задать темп и ритм работы множества людей и одновременно с этим дирижировать эмоциями целой толпы, собравшейся во дворе храма. В этом году зрителей пришло больше обычного. Хоть жертвоприношение и пугало многих своей неотвратимостью и непредсказуемостью в выборе иделинового вместилища, всё же сам процесс - неестественный и гротескный - многих этим и притягивал, давая возможность лицезреть совершенно уникальное зрелище. И в этом году оно должно было стать особенно грандиозным. Ни для кого в поселении не было секретом то, что уже несколько месяцев Шагира готовили к ритуалу, откармливая чудесными фруктами, так что предстоящее его наполнение не должно было идти ни в какое сравнение с тем, что можно было лицезреть в прошлые годы.       Когда Калеб взошёл на помост, ропот внизу разом стих и множество пар глаз обратились к нему. Юноша нервно облизнул губы и простёр руки вперёд, так что лёгкий ветер подхватил длинные полы его рукавов и слегка затрепал их, как крылья.       - Настала пора нам вновь показать то, как мы ценим любовь, которую Гёнеш ниспосылает на наши земли, смягчая погоду и поддерживая каждое растение, что пробуждается на свет. Этот год принёс нам большой урожай, так что и жертва нашему богу должна быть подобающей. - Калеб беспокоился, что его голос, не привыкший обращаться больше, чем к нескольким своим братьям, будет слишком слаб, однако, благодаря тренировкам с настоятелем Айзеком, его теперь было слышно даже у самых храмовых ворот. - Так не будем же затягивать! Прошу, братья мои, покажите народу священную жертву.       Взмахнув рукавами, Калеб отступил в сторону, давая всем рассмотреть то, как из глубины храма по тому самому коридору медленно едет добротная телега, украшенная золотыми и алыми лентами, везти которую смогли лишь трое крепких тяжеловозов, специально обученных возить жертв без кучера. В гривах лошадей ветер трепал похожие ленты, делая их подобными сказочным животным. Но главным зрелищем была вовсе не повозка и даже не редкие для песчаных барханов животные.       Нет, глаза всех присутствующих были прикованы к тому, кого везли на жертвенный помост.       В толпе раздались удивлённые вскрики и шокированный шёпот - над повозкой возвышалась круглая гора чего-то, отдаленно похожего на золотистый бок иделина, но намного, намного прозрачнее. Настолько, что можно было рассмотреть, как под поверхностью плещется нектар, когда повозка проехала часть пути, и огромный размер её груза стал особенно заметен. Лишь вблизи у стоящих впереди вышло увидеть остальную часть телёс Шагира - живот попросту закрывал собою всё.       При помощи хитрого механизма платформа с Шагиром стала медленно подниматься на помост, ещё ближе к свету солнца, в котором литры сока под кожей юноши загорались, как пламя огромного костра. Некоторые, глядя на это, даже предположили, что в этом году культисты изменили обычный порядок проведения ритуала и решили вынести на общее обозрение лишь последнюю, самую зрелищную часть торжества, а откармливание производилось за закрытыми дверями храма. Но потянувшая к помосту череда культистов с подносами, полными иделинов, отогнали эти крамольные мысли. Просто сам по себе Шагир теперь стал настолько огромен, что мог бы посоперничать с иными жертвами под конец ритуала. Но вместить в себя должен был теперь ещё больше.       К Калебу на помост поднялись несколько служителей культа, чьи руки были свободны от фруктов, ведь им предстояла куда более ответственная работа. Их ладони по очереди окунулись в чашу с вязкой скользкой мазью, чтобы случайно не натереть кожу жертвенного плода. Закончив с этим, чёрные мантии полукругом выстроились у живота Шагира, так что золото его брюха показалось ещё ярче.       - Да начнется же праздник, и пусть урожай будущего года превзойдет все предыдущие!       За громким стуком собственного сердца Калеб не расслышал сам себя, но голос его не дрогнул, а ноги - не подогнулись, когда широкими уверенными шагами он направился к призывно смотрящему на него Шагиру, который пока ещё мог видеть стоящего в отдалении культиста. Огромное тело немного трясло от ощущений - на Шагира стремительно обрушивался весь объём божественной благодати, связывающий его с каждым из присутствующих служителей Генёша, и человеческому разуму было сложно вынести подобное так же, как и телу. А ведь это ощущение должно было только расти по мере того, как чистая, полная блаженства душа ускользала бы в объятия божества, отдавая Генёшу напитывающие его силы. Калеб голодно облизнулся, предчувствуя то сладкое чувство, что пронзит его, подобно молнии, когда его руки прикоснутся к огромному, налитому соком животу в самом нежном месте. Ладони охладило мазью, и собственный голос, хриплый до неузнаваемости, едва слышно шепнул братии:       - Начинайте.       Шагир слышал этот взволнованный выдох и хотел даже ответить, подбодрить друга, но его быстро заткнули иделином, а затем он сам себя оглушил хрустом, с которым на его зубах лопнула тонкая кожица фрукта. Сок заполнил его рот своей совершенной свежей сладостью, водопадом зашумел в горле и разлился по объёмному телу, согретому солнцем и нетерпеливым дыханием божества, которое молодой человек ощущал всё явственнее.       Сперва в своих собственных вдохах ему слышалось это нетерпеливое голодное рычание, подстёгивающее культистов ещё быстрее летать между ним и садом, а руки на его животе - выводить всё больше замысловатых спиралей. Специально ради него в число тех, кто прикасается к животу жертвы с первой до последней минуты, в этом году было добавлено несколько человек, иначе бы рук просто не хватило, чтобы перемешивать десятки литров сока внутри. Но вскоре чужое дыхание будто стало поглощать юношу, а вместе с ним и его разум. Голодный, распалённый видом невероятно щедрой жертвы, которая бы сама взобралась на алтарь, если бы не сверхобъёмные телеса, бог уже понемногу забирал себе душу Шагира. Безвозвратно, жадно, его ладони вместе со светом скользили по коже юноши, и все присутствовавшие подле них культисты блаженно вздрагивали, тоже ощущая присутствие своего покровителя.       Перед зрением Шагира заплясали блики солнца, а в голове будто свернулся комок острых ярких иголок, распирающий собою череп, руки, ноги, грудь, но особенно - живот. Человеческий разум попросту не мог познать всей божественной благодати, не мог осознать полностью облик божества. Этого было слишком много. Шагир слабо застонал - он больше не видел смены дня и ночи, для него снующие вокруг фигуры и толпу внизу застилали вспышки света и цвета перед глазами, сквозь которые мгновениями выплывало то восхищённое и раболепное лицо Калеба, которое исчезало за сводом огромного брюха, то руки в чёрных одеждах, а изредка - нестерпимое золото иделинового сока, который лился в него, словно в бездонный сосуд.       Но это было хорошо. Так хорошо, что разум Шагира растёкся трепещущей от тепла и сладости лужицей под сдавившей его дланью божества. Хриплый шёпот в ушах заглушил голоса извне, то и дело перемежаясь громкими звуками булькающего нектара. Шагир бы не смог разобрать ни слова, но он чувствовал себя таким нужным. Прекрасным. Бесценным. Круглым и плодородным, мягким и тугим, нежным и твердым от раздувающего сока. Его ласкали и хвалили будто на всех языках мира, и движения рук служителей культа неожиданно оказались вторящими божественному голосу, а вовсе не одним лишь спазмам натуги, в которых то и дело сладостно содрогалось его тело, растягиваясь ещё немного. И ещё. Он будто плыл в обилии божественного нектара, что пронзал каждый сантиметр его тела, и всё было таким вязким, тяжёлым и нечётким, что боль попросту не могла пробиться сквозь пелену наслаждения, которым его щедро заполняли.       Генёш ощущался таким огромным, что окружал Шагира с ног до головы. Наверное, практически буквально - ощущения так расплылись, что думать стало тяжело. В черепе словно всё затянуло горячим нежным иделиновым соком, ещё немного, и, наверное, выплеснулось бы наружу, не давая даже думать. Генёш трепетал внутри и снаружи незримым обволакивающим эфиром, как паук, переваривающий бабочку прямо в коконе, чтобы та разложилась на удобоваримые жидкости и медленно потеряла сама себя.       На деле же Шагира оплетала паутинная сеть тёмно-янтарных растяжек. Они расползались по его животу, сочась иделиновым нектаром, который каплями стекал по покатым бокам, пока их не собирали пальцы культистов, чтобы вместе с кремом втереть обратно в кожу. Калеб, наблюдавший за этим уже третьи сутки наизлёт, почти забыл, как выглядит остальной мир, если смотреть на него не через раздутое брюхо.       Его рот неустанно возносил молитвы, в такт чтению которых синхронно двигалась вся братия, а толпа внизу следила за тем, как всё выше и выше поднимается брюхо жертвы, пока то не затмило собой солнце. В трансе рука Калеба сама скользнула к напряжённо скрипящему пупку ровно в тот момент, когда его узелок задрожал от бьющегося изнутри в него сока.       - Гёнеш готов забрать себе жертву! - В волнении воскликнул юноша.       Люди внизу зашумели, а культисты в почтении подняли руки, отходя на шаг. Калебу, как распорядителю церемонии, надлежало как начать ритуал, так и завершить его. И для этого ему в ладони уже вложили особенно крупный иделин.       - Боже, прими его жертвенную душу, и пусть свет твоей любви переполнит всю его суть. Как я вкладываю в уста его этот плод, так пусть эта душа отправится в уста твои. - Истово шепча молитву, Калеб медленно подошёл к лицу Шагира, до которого ещё нужно было дотянуться. Глаза того были затянуты золотой пеленой - разум Шагира почти рассеялся и растворился в божественном сиянии.       Но стоило дрожащей руке культиста протянуть плод к его губам, как юноша неожиданно перевел взгляд на Калеба, и обоих будто пронзило молнией какого-то невозможного единения, словно самой судьбой, божественным провидением им было суждено встретиться и дойти до этого момента. Словно вся их прошлая жизнь была нужна только для этого момента. Без Шагира Калеб вряд-ли достиг бы в ближайшее время своего сана, слишком пугливый и тихий для этого, но сейчас... Выбранному распорядителем в первый же праздник после повышения сана культисту пророчили большое будущее - и это были не простые слухи. На Калебе чувствовалось особое благословение Генёша, сейчас особенно явное остальной братии, что до дрожи ощущала исходящую от тонкой фигуры в чёрных одеяниях ауру силы. И сила его сейчас будто становилась лишь больше, а в серых глазах разгорались маленькие звёзды. Калеб, измученный подготовкой к празднику урожая, сейчас будто пил из божественного источника большими глотками, наполняясь не внешне, но внутренне. А Шагир... Шагир был великолепен и полностью перемолот божественными зубами, готовый отпустить этот мир. И тем не менее, то влияние, что он оказал на это поселение, нельзя было отрицать. Не говоря уже о том, какой плодородный год и расширение территорий ждали затерянный в песках народ благодаря ему.       Шагир медленно моргнул, но даже когда его веки смыкались, глаза продолжали видеть, ведь даже на лице кожа юноши стала почти прозрачной. Только вот осознавать увиденное он был уже не в силах. Его разум растворился, будто сахарный леденец, когда язык бога прошёлся по нему и слизнул его из головы. Сейчас, если бы он мог понимать свои чувства, Шагир бы сказал, что испытывает полнейшее счастье, настолько всеобъемлющее, что здравый ум был бы ему только помехой в том, чтобы прочувствовать это каждой раздутой клеточкой своего тела.       Калеб погладил упругую щёку, вбирая рукой её тепло. Гёнеш будто давал им время проститься, без слов, чтобы не нарушать ритуала, но от того не менее искренне и нежно. Калеб знал, что будет скучать по обществу Шагира, но в отличие от Юмилии не испытывал от этого печали. Шагир, слившись с Гёнешом, теперь всегда будет окружать каждого из них, и культисты будут ощущать их в каждом касании ветра, шорохе листьев иделиновых деревьев и пляске пламени свечей вечером в храме.       - И пусть душа его, сливаясь с вечным твоим существом, откроет тебе сердце ещё одной жизни так, как ни один из нас не может открыть себе свой разум, Боже. И да пусть человечное в нём не даст тебе забыть, кого ты благороднейше решил обогреть и приютить в этом жестоком мире.       На последнем слове губы Калеба немного дрогнули - его потрясывало от ощущений. Особенно, когда Шагир впился зубами в иделин, глядя на него послушными, полностью золотыми и слабо светящимися глазами, в которых запуталось закатное солнце. По полным тугим щекам покатились капельки сока, Шагир сглотнул кусок и сам потянулся к остаткам плода, сам сейчас на него похожий. Раздутое тело чуть качнулось, подалось вперед, и Калеб скормил последние кусочки, едва не ахнув от ощущения проходящегося по пальцам языка. Сколько раз Шагир этим маленьким жестом уважения собирал с его рук нектар иделинов, но в этот момент такая маленькая вещь показалась Калебу до ужаса трогательной.       - Прощай, мой милый друг. Мы увидимся снова, когда Генёш обратит своё лицо к моей скромной келье. - Глаза Калеба заискрились от упавшего на бледное лицо случайного луча - словно россыпь алмазов, на его ресницах загорелись слезы счастья. В последний раз они смотрели друг на друга, и весь этот долгий путь показался им секундой перед этим моментом. Калеб не слышал шума толпы, что стояла за его спиной, будто его так же обволакивало сладким-сладким нектаром от одного только взгляда на медовые, абсолютно счастливые глаза напротив. Шагир мог не напрягать не могущие больше сократиться мышцы, чтобы подтвердить это счастье, но оно было таким явным и необъятным, что хотелось плакать. - Прощай, и пусть душа твоя будет полна благодати так же, как ты наполнил мою одним своим присутствием в моей жизни.       Никто не мог услышать, что шептал культист своей жертве, но в этот момент над помостом повисла абсолютная тишина, будто замолкла сама природа, давая, против всех правил, этим двоим время попрощаться.       Взгляд Шагира прояснился в этот краткий миг. Будто ненадолго с его глаз сняли пелену, чтобы последняя искорка сознания согрела его пламенное сердце, раздутая, как огонь ветром, услышанными словами. Сам Шагир ничего бы не смог сказать, ведь его язык, как и щёки, тоже был налит соком и не мог достаточно ловко ворочаться, чтобы складывать звуки в слова. Но он мог простонать. И в этом тихом, скулящем стоне была просьба. Ему было тяжело. Так тяжело, что даже ни одна другая жертва не смогла бы его понять. И он заслуживал облегчения. Даже от бесконечного удовольствия разум начнёт страдать, а сердце - разрываться, и юноша не хотел ощутить это страдание. И Калеб понял его.       Паучьи пальцы спустились от лица, по щекам, на шею, грудь, чтобы побежать по шару живота. В наступившей тишине было слышно, как скрипит натянутая кожа, пока рука приближалась к пупку. Вот пальцы обхватили напряжённую завязь, и от одного только касания узелок затрещал, окропляя руку Калеба соком. Огромный шар, полный нектара, и некогда бывший Шагиром, дёрнулся и застонал ещё громче. Если бы он мог, то подался бы вперёд, чтобы помочь культисту.       Помочь этому брюху лопнуть.       Сколько раз Шагир перекатывал это слово на языке перед тем, как сладостно-смущенно прошептать это культисту, рассказывая о самых сокровенных фантазиях. Сколько раз оно срывалось криком с его губ предупреждением, ибо для исполнения мечты было не время. И время пришло.       Шагир лопался. Кожа его рвалась тонкими нитями на животе, слишком тонкая и абсолютно прозрачная, обнажая липкий от сока жир и мышцы, влажные, сочащиеся нектаром, трепещущие на воздухе, будто у стеклянной рыбы. Тело затряслось, когда волокна брюшины внезапно рвануло в разные стороны от напора сока - пупок взорвался брызгами в ладонях Калеба, будто выскочила пробка из бочки. И вслед за этим раздался глухой, натужный стон, при этом полный облегчения - лицо Шагира свело гримасой удовольствия, рот открылся, а глаза закатились, и стало видно, что они подернуты пеленой. Будто неземное наслаждение сошло на юношу, что весь трясся и дрожал, исторгая из себя всё больше и больше сока.       - О, Гёнеш... - У Калеба перехватило дыхание, когда его ладони коснулись трещины в животе и проникли дальше, помогая огромному спелому шару разорваться. Казалось - культист сейчас сам потеряет сознание, такая дрожь передалась ему от жертвы. - О, Боже...       Пальцы скользили по пухлым, тяжёлым подушкам жира под кожей, погружая руки всё глубже и глубже. Мантия пропитывалась нектаром и тяжелела, а со стороны могло показаться, будто Калеб пытается забраться внутрь Шагира, чтобы нафаршировать его ещё и собой. Но у культиста была иная цель.       Кончики пальцев коснулись натянутой ткани апоневроза, которая давно разошлась в широчайшем диастазе. Став невероятно эластичной от сока, она так и продолжала держать внутри себя нектар, количество которого не шло ни в какое сравнение с тем, которое выливалось сейчас из лопнувших сосудов, выжималось из разорвавшихся тканей. Вот где Шагир был по-настоящему напряжён. Дай разорваться апоневрозу, и следом за ним лопнет желудок от резкого толчка, с которым ещё больше сока устремится наружу.       Калеб видел сквозь полупрозрачную плоть, как на миг замерла его рука, в последний раз даря Шагиру такую ласку, которая бы не была возможна в простой жизни. Он видел, как пальцы устремились вдруг в одну точку, самую напряжённую, и надавили. Соединительная ткань попыталась стерпеть и это, изогнуться под давлением, но всё же пределы у этого были. И руки Калеба накрыло волной.       Сок хлынул вперёд, согревая собой замёрзшие на ветру ладони. Сознание затопило - стоило желудку начать исторгать из себя литры и галлоны настоявшегося нектара, как внутри разлилось небывалое доселе спокойствие и благодать, такие желанные для взбудораженного ритуалом разума. Душа Калеба словно тоже немного отделилась от тела и сейчас парила где-то в небесных материях, пока руки сами по себе разводили шире стенки разрыва, чтобы весь нектар вылился наружу, золотя кожу и делая рукава мантии тяжёлыми и мокрыми. Но даже сквозь эту пелену божественности, окутавшую культиста, он смог найти глазами лицо Шагира и поймать его взгляд, смотрящий уже куда-то сквозь него.       Сквозь культиста, сквозь толпу, сквозь пространство, сквозь целое небо - прямо в вечность. Его глаза теперь смотрели глазами бога, и следом за волной сока Калеба накрыло другой волной. Божественное благословение, как оглушительное урчание огромного сытого кота, заполнило собой всё. Гёнеш был доволен жертвой, Шагир пришёлся ему по вкусу, и теперь, допив его, бог не забывал того, кто взрастил этот чудесный плод, вновь касаясь души Калеба.       Юноша медленно, как в трансе, обернулся к толпе, и воздел руки. Сок на его ладонях горел золотом, пока каплями срывался с ладоней на помост. Текущие в желобах реки сока с шумом небольших водопадов убегали в объёмный чан под сценой, стремительно наполняя его. Первые ряды людей подняли руки навстречу Калебу и приблизились совсем вплотную к помосту. Их лица освещались солнцем, отражённым соком, и глаза будто были готовы увидеть расположившегося перед ними бога.       - Во имя Генёша, пусть сердца ваши озарятся светом! - И Калеб не смог сопротивляться этому порыву всеобщей духовной близости. Сейчас сила Генёша едва ли не плескалась в воздухе - довольное божество окружило своей незримой аурой весь огромный двор, затопило помост и пространство перед ним, отчего у простых людей начинала кружиться голова, словно от доброй порции хмельного. Культисты же и вовсе чувствовали себя так, будто их вот-вот переполнит эта нестерпимо нежная сила, буквально засахаривающая душу в своих путах, которыми все они были пронизаны. Оттого никто не удивился, когда Калеб опустился на одно колено у помоста и повернул кран, позволяя соку начать течь в несколько желобов, ведущих вниз - впрочем, иначе огромный чан попросту переполнился бы тем количеством нектара, что уже вытекло из тела Шагира. - Пусть сегодняшний день станет для всех нас праздником.       Тихо добавил уже для своей братии юноша - глаза его горели озорным, опасным блеском, который явно предвещал что-то неизбежно приятное для всех присутствующих.       Медленно, будто нехотя, первые ручейки зажурчали в желобах, приближаясь к толпе. Люди тоже, ещё не поняв происходящего, инстинктивно постарались сделать шаг навстречу, но вдруг, будто ошпаренные, отпрянули. Но как волна оставляет в ямках на берегу немного воды, так и толпа оставила перед самым помостом несколько человек, которые не спешили как можно сильнее отдалиться от жидкого сладкого проклятья. Как заворожённые, они смотрели, как первые золотые капли приближаются к концу жёлоба, а затем устремляются вниз, прямо в помятую за три дня траву, которая почти сразу подняла покорёженные стебли, в которых вновь начинала биться жизнь.       Несколько секунд продолжалось это, когда один из людей вдруг рванулся вперёд и подставил под тонкую струю руки, чтобы драгоценный нектар не проливался на землю просто так. Его тут же потеснил второй человек, и оба они стали пытаться дотянуться выше другого, чтобы не упустить больше ни одной капли сока, пока то же самое происходило ещё у нескольких желобов. Люди в удивлении смотрели за тем, как их знакомые жадно облизывают пальцы, будто сами только что не видели, чем заканчивают все, кто вкусил хоть раз иделиновой мякоти.       - Думаю, Гёнеш будет достаточно щедр, чтобы утолить их жажду сегодня? - Негромко спросил Эшли у Калеба.       И кран отвернули сильнее.       Сок хлынул прямо в открытые рты, так что за него теперь не приходилось соперничать. Кто-то в толпе вскрикнул, и одного человека даже попытались оттащить, но тот мягко снял с себя чужие руки и вернулся к прежнему месту.       При этом стало видно, как живот его начал округляться под рубахой - медленно, на фалангу пальца от каждого глотка, становясь похожим сначала на маленький шарик, скрытый одеждой. Но уже через несколько секунд человек, тяжело дыша, отстранился от желоба, придерживая раздувшееся до размеров крепкого спелого арбуза брюшко, видное сквозь натянувшиеся промежутки между пуговицами. Лицо его выражало абсолютно блаженное и довольное выражение, а руки, любовно легшие на живот, немного оглаживали его. К удивлению культистов, у него хватило сил отойти в сторону, аккуратно придерживая новоприобретённое брюшко, и тут же человека окружили ещё несколько, явно шокированные его выходкой. Которую повторяло всё больше людей - люди у помоста на глазах округлялись и хватались за растущие животы с горящими глазами. Но сильнее горели глаза только у культистов, что наблюдали за этим со сцены.       - И да не умалите своей любви к нашему великому покровителю, ибо воздаст он её сполна… - Вполголоса прошептал слова из древней молитвы Эшли.       - Думаю, этим людям потребуется помощь. - Раздался за спинами у культистов голос настоятеля Айзека, что бесшумно поднялся на помост и теперь тоже наблюдал за происходящим. – Ваши руки неустанно трудились все эти дни, но эти юноши и девушки могут не справиться с божественным даром, который не побоялись принять. Если в вас ещё есть силы, сложите их со своей нежностью к нашим собратьям, чтобы вашими устами говорил Гёнеш, а ваши руки – были его руками.       И культисты потянулись вереницей вниз. По несколько человек они подходили к полным сока, тяжело дышащим людям, чтобы поддержать их под руки и помочь дойти до скамей перед столами с едой в той части, где уже был готов праздничный банкет. Будто несли хрупкие хрустальные сосуды, в которые пролилось солнце.             Калеб тоже собирался присоединиться к ним, вслед за настоятелем, но, поставив ногу на первую ступень, обернулся. Его взгляд встретился со взглядом Шагира, из живота которого выливались последние капли сока. Свет солнца, проходя через его тело, преображался, становясь светом божественным, благославляющим всё, на что падали его лучи. Глаза Шагира медленно закрылись, и лицо его было полно вселенского спокойствия, которое щедро разливалось теперь и в душе Калеба.