Мой друг - одиночество

Великобритания - Италия, ноябрь 1734 г. Маркизе Бель Флер Мой милый рассвет, расстояние, которое легло между нами, делает меня бесстрашным в выражении чувств, и я нахожу в себе смелость назвать Вас так, как никогда бы не посмел в нашей прошлой жизни. Воспоминания о Вас здесь кажутся мне нежной зарей, ежедневно расцветающей на безоблачном небе нашей горячо любимой Италии. Вы были правы на счет здешнего климата, дождей, сырого ветра и туманов. В которых я словно бреду наугад, не направляемый больше тем милым розовым лучом, что вспыхивал для меня так отрадно каждое утро. В этой мрачной атмосфере мне ничего не остается, как перебирать в воспоминаниях, словно четки, Ваши слова, фразы, наши разговоры. Поверьте, даже в гостиной Короля я ни разу не имел удовольствия слышать хоть толику тех здравых и смелых суждений, что наполняли Вашу милую гостиную. Воспоминания о наших беседах в парке, на берегу реки, в той потаенной беседке, увитой плющом, что сейчас кажутся мне райскими кущами, и греют, и больно ранят мне сердце. О боги, где сейчас то восхитительное время, и как я не мог распознать всю его прелесть тогда?! Мой друг — одиночество. И в этом новом для меня мире нет пока утешения. Но я боюсь омрачить Ваше прелестное лицо этими отчаянными жалобами. Расскажу о театре. Он здесь великолепен. Королевская опера блистает золотом, алмазами и цветами, каждый вечер щедро рассыпанными перед артистами. Благодарение Богу, здешний климат почти не отразился на моем голосе, и я получаю похвалы, как и мои товарищи по сцене. Артаксеркс, который создан в содружестве моих любимых Орфеев — композитора и поэта — очень сложное произведение. Но все уверены, что его ждет успех. Я разучиваю свои шесть арий все свободное от театра время. Король с Королевой были так любезны при обустройстве моей жизни здесь, что мне не приходится больше ни о чем заботиться, кроме как о Музыке. Боюсь быть навязчивым и отнимать Ваше время на чтение моего письма, но сознаюсь, что испытываю трепет, когда пишу его, думая о Вас, воображая, что говорю с Вами. Искренне преданный Вам, Карло Броски. Италия — Великобритания, декабрь 1734 г. Карло Броски. Мой друг, позвольте мне так обращаться к Вам, хоть и велико желание дать Вам, достойное Вас, прекрасное метафорическое определение, но мое чувство скромности не позволяет это сделать. Сказать, что я была рада Вашему письму, не сказать ничего. Мой друг — одиночество, говорю и я Вам. Этот грустный факт имеет одно маленькое, но светлое, качество: у нас общий друг. Поверьте, я тоже с трепетом вспоминаю счастливое лето, возможность... Ах, как много мне было дано! Мы все, обитатели этого дворца, до конца не оценили счастья, подаренного нам Вами. Ежедневно видеть и слышать Вас, говорить с Вами обо всем на свете, получать от Вас маленькие знаки внимания. Помните ту землянику, которой Вы пытались излечить мое дурное настроение? Не могу не вспоминать без улыбки наши первые попытки общения, неизбежно сопровождаемые стычками по любому поводу. Мне казалось тогда, что Вы презираете меня, смеетесь надо мной. Обитатель Парнаса, как иначе он мог смотреть на смертную, неспособную усвоить даже азы той религии, которой поклоняется он сам? Я не музыкант, и это в моих же глазах неизбежно отдаляло меня от Вашего мира, вход в который для меня, увы, был закрыт. Сейчас Вы, конечно, смеетесь надо мной, как и прежде, но теперь я не сержусь. А Вы, сердитесь ли на меня за то, что мы расстались, не попрощавшись? Я подсматривала за Вами из-за шторы, признаюсь, видела карету, многочисленных слуг, багаж, как Вы вышли из дворца и, перед тем как сесть в карету и уехать от нас, Вы немного задержались... Вы посмотрели на дом, конечно, Вы не не видели меня... Но как мне хотелось думать, что этот взгляд, брошенный Вами на прощание, предназначался и мне... Я краснею, подобно заре, так возвышенно упоминаемой в Вашем послании. Расстояние делает нас свободнее в выражении мыслей и чувств. Простите мне мою откровенность, уверена, что в обычной обстановке, в привычных обстоятельствах, я никогда бы не осмелилась произнести и половины этих слов, которые, возможно, покажутся Вам глупыми. Мне мучительно думать о Вашей новой жизни, в которой, я уверена, блеск и роскошь, и заслуженный успех, красота, полет гениев и прочие радости, которых я лишена. Я готова была бы словно птица хватать крохи от этого щедрого стола, подбирая их бережно, ценя каждый момент перепадающего счастья. Увы, мне... Теплая щедрая Италия сейчас набросила вуаль на свое чистое чело и уже не кажется мне такой прекрасной, как Ваша чопорная благородная Англия. Воображаю Вас на сцене, окруженного блеском, светом, красивой мелодией, цветами. Я отдала бы полжизни, чтобы на один вечер поменяться местами с одной из тех фрейлин, что сидят в ложе. Быть может, какую-то из них Вы очаровали настолько, что она находится под властью колдовских чар Вашего голоса, как и я когда-то. Помните, как я ненавидела Вас за это, как хотела избавиться от этой власти и вырваться на свободу? Теперь я сама готова забраться в силки, но блаженной клетки больше нет. Наш дворец с Вашим уходом опустел, в его многочисленных залах бродит одиночество. Одно утешение - Ваш подарок, я не умею читать ноты, но с каким трепетом держу в руках эту партитуру... Откроете ли Вы ее когда -нибудь сами? Смейтесь надо мной, жестокий, чтобы занять себя в эту тягостную осень, я начала изучать английский язык, а еще французский и испанский — язык Вашей второй родины. Я понимаю, как это глупо, но в своих мечтах я воображаю невозможное... Мне кажется, что я смогу поехать в одну из тех чУдных стран, в которых я никогда не была, и в которых были Вы, что я смогу попасть в театр на Вашу оперу, чтобы стать счастливой. Брат, конечно, сочтет мои желания безумными, ни о какой поездке не может идти речь, он скорее отправит меня в сумасшедший дом. Но мечтать мне никто запретить не сможет. Благодарю Вас за все, за память о нас, за это драгоценное послание из далекой Англии. Надеюсь, что мои глупые наивные признания позабавят Вас и … Нет, на этом я остановлюсь, потому что воображаемый наш разговор вызывает невольные слезы, которые я не смогу объяснить брату, который, кажется, идет сюда. Прощайте, милый друг, с теплыми чувствами , Бель Флер.