Сквозь камеры и мониторы

Дверь была заперта. Что бы Альфис ни делала, какие бы скрипты для взлома не запускала, всё было тщетно. Меттатон позаботился о том, чтобы она не помешала его величайшему шоу. Глупый, глупый призрак… Все экраны Подземелья транслировали грандиозную битву между человеком и роботом. Монстры, не отрываясь, наблюдали за каждым их движением, взрывались аплодисментами и возгласами восхищения, когда Меттатон демонстрировал новую позу, ободряюще кричали, когда человек получал урон. Накал драмы погружал их в подобие транса, заставляя забыть обо всём, кроме разворачивающегося действа. А Альфис бессильно била слабыми лапками в запертые двери. Глупый, глупый призрак… Глупый призрак, который забыл, что он не робот. Глупая Альфис, которая позволила человеку сделать глупого призрака уязвимым. За грохотом музыки она слышала, как Меттатон снова с удивлением ахает. Значит, человек снова ударил его. Снова смог причинить боль. Конечно, Меттатон удивляется. Призраки не чувствуют боли — но, слившись с идеальным телом, ещё как могут. И Альфис ещё отчаяннее заколотила в двери, потому что больше она ни на что не способна. Впрочем, когда было иначе. Если бы она была умнее… Если бы оставила жалкие попытки стать частью «героической истории» человека, если бы не сказала, как сделать Меттатона уязвимым… Ещё один вздох, больше похожий на всхлип. Сколько он ещё сможет продержаться? У него уже не было ни рук, ни ног, его силы на исходе, а он продолжал позёрствовать, «открывать сердце» навстречу человеку. Рейтинги заботили его куда больше, чем его собственная жизнь. Любому шоумену известно: чем больше насилия и драмы, тем сильнее вовлечена аудитория. Слёзы затуманили взгляд Альфис, она уже не чувствовала, как острая боль отзывается в отбитых костяшках — продолжала стучать, хватаясь за последнюю надежду. Что упрямый, глупый призрак наконец откроет, и тогда она спасёт его. Закроет от человека собственным телом, оттащит подальше от света прожекторов и объективов камер. Но тогда момент его величайшего успеха обернётся грандиозным провалом. И глупый призрак не допустит этого. Вдруг музыка оборвалась. Альфис, замерев, приникла к двери. Голос Меттатона был совсем слаб. «Глупый призрак, просто покинь это тело, — взмолилась Альфис. — Если снова станешь бесплотным, никто не сможет причинить тебе вред. Я знаю, как оно дорого для тебя… Но для меня ты в тысячу раз дороже, чем эта гламурная железка, в которую ты вселился». Звон — словно кого-то огрели сковородой по голове. От этого звука у Альфис ёкнуло сердце. Дверь наконец отворилась, и она буквально выпала на съёмочную площадку. Глаза Меттатона медленно гасли, но он успел заметить Альфис. Слабо улыбнулся, хотел что-то сказать, но так и застыл с приоткрытым ртом. Человек уже уходил, и Альфис увидела лишь его спину, скрывшуюся в проходе. Камеры ещё работали, но ей было всё равно. Спотыкаясь, она подбежала к остаткам Меттатона ЕХ, рухнула на колени, словно ноги её вовсе не слушали. Обхватила лапками, покрытыми свежими ссадинами, металлическое лицо, вгляделась в пустые глазницы. Уже через секунду открыла панель на его груди, внутри что-то щёлкнуло и брызнуло искрами. Все внутренности были залиты маслом, но чистота — последнее, о чём думала Альфис. Главное — душа. Если душа призрака всё ещё жива, если он успел разъединиться с телом, то ничего не потеряно… На пальцах Альфис осталась бледная пыль, похожая на прах. Мир вокруг поплыл, точно невидимый художник плеснул на акварельную реальность стакан воды. Душа самой Альфис отозвалась глухой болью, точно на её месте образовалась маленькая чёрная дыра, поглотившая остатки эмоций. После этого Альфис уже ничего не помнила. Съёмочная группа Меттатона окружила то, что осталось от босса. Ни у кого не хватало решимости, чтобы оттащить от металлических обломков доктора Альфис, которая обнимала безжизненное тело и, запинаясь едва ли не на каждом слове из-за непрекращающихся слёз, бормотала: — Нет… Нет… Я не хотела… Хаппи… Бедный Хаппи… Я такая глупая, Хаппи… Я не хотела… Не оставляй меня… одну… Хаппи… Мы такие глупые…