always and forever, my lanista

Во времена Древнего Рима гладиаторы были главными, кто развлекал публику, завлекая их, даря яркие впечатления. Сражавшихся на арене одновременно любили, презирали и боялись. Независимо от их происхождения, гладиаторы предлагали зрителям пример римской военной этики и, сражаясь или погибая достойно, могли вызывать восхищение и всеобщее признание. Но, к сожалению, так все выглядело лишь на первый взгляд, а Хан Джисон, омега, был тому доказательством. Его жизнь полна страха и риска. Ему было всего пятнадцать, когда он покинул родной дом, но не по собственному желанию, и семнадцать лет, когда его первый раз вывели на арену, заставляя драться с диким зверем. Нужно сказать, что омеги пользовались на арене гладиаторов особым спросом. Публика находила особое удовольствие в том, что отчаявшиеся омеги наравне с сильнейшими альфами подвергают свои хрупкие по природе тела невероятной опасности. Всем хотелось хлеба и зрелищ. И если с первым было все ясно, то возбужденная толпа хотела зрелищ как можно более извращенных. Человеческая жестокость в своем самом мерзком первобытном проявлении. Родители Джисона были настолько бедны, что отчаявшись, продали сына первому попавшемуся альфе, который звал себя «ланиста». От него исходил крепкий аромат дорогого алкоголя, который был предназначен для высших чинов, что говорило о его социальном и финансовом статусе. Конечно же, они даже не знали, кто это и чем они занимаются. Зато он обещал заплатить им приличную сумму, из-за чего те, ни на секунду не сомневаясь, отдали ребенка в чужие руки. Омега был в истерике. Он плакал, ломаясь на части, падая на колени, умоляя не делать этого, цепляясь руками в ноги мамы, царапая их чуть ли не до крови. Тогда он впервые почувствовал отвращение к своей матери, которая даже не засомневалась в своем решении, приняв его буквально за секунду, и к отцу, который был готов на все ради денег и предал собственного сына. Кажется, парень ощутил все возможные угнетающие его чувства. Паническая атака окатила его с ног до головы, живот неприятно тянуло от постоянных надрывов. Запах свежих кедровых орехов, вперемешку со страхом и тревогой, разносился по всей улице. Разум затуманивался. Казалось, что вот-вот и можно падать в обморок. Хотя, возможно, легче было бы просто умереть. В чем смысл дальнейшего существования, когда родные родители просто выбросили, как ненужную вещь, продав первому встречному? Даже самая блохастая шавка жила в большей любви и заботе, чем он. Нечестно. Чем он отличался от других детей, у которых было все: любящие мать и отец, хороший дом, одежда и здоровая психика, а дни были наполнены радостью и счастьем. А Хан… Ему просто плюнули в душу, растоптав детские мечты и надежды. Из-за того, что младший задыхался и захлебывался в слезах, ноги становились ватными и отказывались выполнять свою функцию. Ланиста со стороны наблюдал за истерикой юнца с абсолютно безразличным лицом, лишь подозвав людей, которые схватили парня под руки, начали оттаскивать его от дома, волоча по грязной земле. На нем толком не было нормальной одежды. Лишь затасканная потрепанная туника. — Мама, папа... Я... пр-прошу... вас... ОЧНИТЕСЬ!! — последнее слово сорвалось с гланд, что есть мощи. — Я не хочу… Я все-го... лишь ребенок. Я б-б-бесполезен. — заикаясь от накатившего припадка, задыхался он. — Мне надоели эти сопли, — он подал жест бетам, давая понять, что ребенка можно забирать. — Всего доброго, — обратился к родителям он, бездушно смотря тем прямо в глаза.

*

Подойдя к лектике, двое служащих крепко связали кисти омеги над его головой, тем самым обездвиживая их. Натянув веревку, обматывая ее вокруг тыльных жердей и обхватив их своими сильными руками, они направились во дворец. Парня просто волокли по земле, когда тот задыхался от слез, глотая воздух ртом и крича от боли, что есть силы, пока главарь сидел внутри, выпивая вино и закусывая сочными фруктами. От и так убитой одежды толком не осталось ничего живого, как и от запястий. Все было в пыли и огромных дырах, оставленных от бетонных бордюров или камней. В местах, где были обвиты веревки, остались ярко-красные кровавые отметины. Кровь не останавливалась. Раны становились все глубже и больше. Дорога была долгой. Хотя, возможно, так казалось только Джисону, который несколько раз терял сознание. Виски ныли от напряжения, отдавая куда-то в голову, создавая дикий звон в ушах. В моменты беспамятства он скользил своими прекрасными темно-коричневыми волосами по пыльной земле, собирая всю возможную мерзость. Нужно отметить то, что омега был довольно красив с самого рождения. Строгие и густые брови; бездонно-серые глаза, создающие мягкий, но в то же время благородный взгляд, классический нос, дополняющий картину, гладко-алые беличьи щеки, слегка надутые и сочные губы. Мелодичный голос, переходящий в басы.

***

Кажется, они на месте. Дворец был прямоугольной формы. Он был обнесён мощными стенами, а внутренний двор был украшен цветами и живописными фонтанами. Также дворец включал парадный зал, вестибюль с куполом. В основном он построен из кирпича, а полы выложены гранитной крошкой. Для водоснабжения дворца был возведён отдельный акведук. Хана швырнули на пол, как какой-то кусок мяса. Ребра зудели от полученных синяков и травм, спину ломило от неудобной позиции, пока его тащили по улицам города, руки онемели от обездвиживания. — Теперь твоя жизнь принадлежит мне, и ты обязан подчиняться. — раздался голос над головой парня, ланиста остановился там. — Я… лучше сдохну. — корчась от боли, мычал тот. — Возможно, так и произойдет, если что-то пойдет не так, — мужчина опустился на полусогнутые ноги. — Твой первый бой покажет — любит ли тебя Бог или ты очередная никчемная трата денег. — уходя в глубь замка, прошипел он. — Б-бог, — на глазах выступили слезы. — Божества ненавидят меня, чертовы лары. — свернувшись калачиком и скрывая лицо руками, проскулил себе под нос Джисон.

***

Настоящее время.

— Ты что творишь?! — ланиста был в ярости. — А что не так, Тит? — без сил падая на мягкий диван в своей комнате, поинтересовался омега. — Твои бездумные действия сведут тебя в могилу! Ты этого хочешь?! — он перешел на крик, не сдерживая эмоций. — Он сам напросился, он убил моего товарища. Это он совершил бездумный поступок, а я лишь почтил честь погибшего. — снимая с себя все снаряжение, спокойно ответил тот. — Да ты, щенок, хоть знаешь, кому он принадлежит?! Его хозяин — один из самых влиятельных ланист нашего времени. Твои действия могут нести серьезные последствия. — громкий удар ладонью по чужой щеке разнесся по покоям. — Агх, черт, — слизнув кровь, выступившую с губ, он поднялся на ноги. — Я сам могу постоять за свою жизнь, я не нуждаюсь в Вашей помощи. Даже если я умру, это никому не навредит, поэтому займитесь собой. А сейчас я хочу побыть один. — Чем кому-то смерти желать, лучше пожелай себе жизни. — послышалось за дверью, когда ланиста оставил парня одного. — «А в чем смысл этой жизни... Для чего я вообще нужен в этом мире? В чем мое предназначение?» — пронеслось в голове. Сейчас Хану уже двадцать два года, он привык к этому. Можно сказать, что его почти устраивала новая жизнь в новом месте без родителей, любви, ласки и семейного уюта… Да кого он обманывает? К этому невозможно привыкнуть, но можно смириться со своей участью. Младший просто делал то, что ему говорили: упорно тренировался днями и ночами, дабы приносить пользу своему «хозяину». Его кормили всякой разной пищей, как растительной, так и мясной, наливали дорогой алкоголь и подавали закуски, но только когда тот выигрывал важные бои. В общем, жить можно, а вот желать жить и радоваться жизни — точно нет. Его нельзя было приписать к особому типу гладиатора, как это было у всех. Он участвовал во всех боях, точнее, как ему прикажут. Самыми сложными были битвы с хищными животными, но бывают люди, которые не хуже животных. Его снаряжение, чаще всего, состояло из копья или трезубца, щита — скутума и наручий. Дрался он обнажённым до пояса, что давало возможность продемонстрировать публике мощный торс и мышцы. Область паха закрывала набедренная повязка.

***

— Этот гад… Он чуть не убил меня! — вскрикнула бета, заходя в тепидариум и ложась на свободную клинию. — Не вопи, в ушах уже звенит, — бокал свежего вина приблизился к губам. — Ты же видел этого засранца. Почему ничего не сделал? Хван Хёнджин — бета двадцати лет. Один из самых редких гладиаторов, который принадлежал к богатому роду. Точнее, он просто удачно нашел себе хозяина, а на арену выходил крайне редко, сражаясь только со слабыми и измотанными омегами, так как они имели самый высокий шанс умереть еще до начала. — Хёнджин, угомонись, иди ко мне, — тот освободил место на своей лежанке и устроился боком на краю, как бы приглашая того к себе. — Минхо… — удобно устроившись под чужим боком, они утонули в нежных объятиях. Даря чувственные ласки, слабость перерастала в желание, пробуждая жгучую страсть. Они слились в страстном поцелуе, медленно переходящем в более грязный и эмоциональный. Парни игрались с языками друг друга, поочередно посасывая каждый из них. Звуки причмокивания звучали очень пошло и громко. Руки беты игриво блуждали по оголенной части чужого тела, пока вторую прикрывал гиматий. Они прижимались разгоряченными телами все ближе и ближе, пытаясь почувствовать весь порыв влечения, который наполнял их обоих. — Ты выпил слишком много вина. Твои губы пропитаны им, — разорвав поцелуй, выдал тот, облизывая сочные губы. Сексуальная ухмылка расползлась по лицу Хо. Резким движением он перевернул парня на спину, оказываясь в позиции сверху, губами спускаясь ниже. Альфа покусывал чужую шею, впиваясь клыками в горло, оставляя кровоточащие ранки. Стоны слетали с губ Хвана, разносясь по комнате. Горячий язык, оставляющий за собой влажную дорожку, остановился на его сосках. Умело играясь с ними, Ли вылизывал каждый из них, оттягивая и оставляя слой вязкой слюны, тянувшейся вслед за его ртом. Сорвав с обоих излишнее одеяние, они остались полностью открытыми. Бета поддавался всем телом навстречу. Минхо, продолжая играть запястьем с грудью, приложил два пальца к колечку ануса и ввёл их внутрь. — Агх! — протянул он, почувствовав в себе резкие движения. — Ты слишком узок, потерпи, — успокаивая и втягивая Хенджина в новый бурный поцелуй, хозяйничал он в его рту. Пальцы резко вошли до самого основания. Протяжный стон Джини заглушили властные губы. Из глаз брызнули слезы, скатываясь по щекам. Альфу слишком привлекала эта сырость. С громким чмоком, разорвав поцелуй, язык машинально собрал всю влагу с чужого лица. Заветное местечко было достаточно растянуто и готово принять чужой член. Стенки ануса рефлекторно сжимались, как бы засасывая пальцы все глубже, когда Минхо касался простаты. Пах содрогался, набухая все больше. — Я-я уже готов... Вставь его, скорее! — бедра отдавались удовольствию, насаживаясь все глубже. — Такой нетерпеливый. Хо повторять не надо. Ему и самому уже хотелось трахнуть бету и успокоить свои звериные инстинкты, чтобы тот стонал, а лучше кричал во все горло. Огромный орган Ли пульсировал от предвкушения, выпуская природный предэякулят, а вены слегка вздулись от прилившей в них крови. Член растягивал тугое отверстие, входя наполовину. Смазка почти не выделялась, из-за чего было чертовски тяжело и сухо. — Нгх, подожди! — ногти впились в чужие плечи, оставляя глубокие царапины. — Ну, уж нет. Я больше не могу терпеть. Резкий толчок и он полностью внутри. Громкий крик слетел с губ Хёнджина, обволакивая чужой торс ногами, пытаясь принять альфу, подстраиваясь под него. Плавно двигаясь внутри, Минхо точно попадал по простате, заставляя прогибаться в пояснице все больше, закидывая голову назад. Со временем движения стали резче и глубже. Запах корицы, как будто специально созданного для богатых людей, разносился по парильне. Бедра дрожали от напряжения, глаза закатывались от накатывающего экстаза. Инстинкты рвутся наружу. Ли с диким ревом, слетающим с губ, обхватывает ноги Хвана, запрокидывая их себе на плечи. Ладони спускаются по гладким икрам все ниже, оставляя за собой табун мурашек. Губы оставляют на внутренней стороне голени следы глубоких укусов, моментально зализанных языком. Руки дошли до упругих ягодиц беты, поочередно сминая каждую половинку, переходя на тонкую талию. Оставив на ней пару нежных поцелуев, вперемешку с засосами, которые обязательно поменяют цвет, Хо начал вдалбливаться в хрупкое тело. Громкие шлепки разносились эхом по комнате. Крепкие ладони удерживали чужой корпус, входя в Джини на весу, лишь его лопатки касались теплой поверхности клиния, а тонкие пальцы хватались за края лежанки, пытаясь остаться на месте. Голова была затуманена, мозг не переваривал происходящее, горло разрывалось от воя, разносившегося по помещению, из глаз стекали капли слез от чувства переполненности внутри. Вторая рука Минхо инстинктивно проскочила к шее, полностью накрывая ее в области кадыка. Сильная ладонь сдавила трахею, не давая вдохнуть. Кислород совсем не попадал в раскрытый рот Хенджина, который продолжал выпускать писки от огромного органа внутри, на который его продолжали насаживать все быстрее и интенсивнее. В висках громко стучало, спазмы в диафрагме заставили прийти в себя. Альфа, не обращая внимания на жесты парня оторваться от его шеи, засаживал по самое основание. Рукой, которая придерживала талию, он вернулся к лодыжке. Придерживаясь за нее, Хо создавал прерывистые толчки, чувствуя приближение разрядки. Хван почти не дышал, издавая тихие всхлипы, смешанные с кряхтениями от накатывающего обморока. Глаза закатывались, а голова гудела от напряжения. Тело прогибалось все сильнее под черствые толчки члена, входящего по самые органы. Язык оставил влажный рисунок на конечности. Ладонь, сдавливающая горло почти до потери сознания, ослабила хватку. Ли прильнул к бете всем своим мощным телом, утягивая в пылкие объятия, обволакивая его в области лопаток. Джини, жадно собирая воздух ртом, обвил локтями чужую шею, скрещивая ноги на массивной пояснице. Стоны срывались с губ парней, звуча в унисон. Каждый ощущал наступление самой бурной кульминации. Бешеный темп, создающий последние грубые импульсы, заставил Хвана содрогнуться в диком оргазме, охватившем его с ног до головы, обильно кончая себе на живот. Пару рывков и альфа, с громким воем, кончает куда-то далеко в Хенджина. Обмякшее тело приятно дрожало от наступившей разрядки. Дыхание постепенно восстанавливалось после сумасшедшего секс-марафона. — Ты был прекрасен, — целуя бету в висок, не прерывая объятий, промурчал Хо. — Ты прав, — еле вымолвил тот, пытаясь вернуться к реальности. — В чем? — облизывая оставшийся синяк на шее, поинтересовался тот. — Я совсем забыл о том говнюке, — легкая усмешка раздалась около уха альфы. — Давай сегодня просто забудем обо всем и будем ублажать друг друга до потери сил, — прошептал он в чужие губы. — А после, если ты захочешь, мы разберемся с этим бедняком. — Тогда… Давай и сейчас сделаем так, как я захочу, — кокетничал тот, принимая позу наездника, эротично закусывая нижнюю губу.