Действительно ли проблема приходит не одна?
Неужели влиятельной проблеме нужно сопровождение? Разве она не может справиться самостоятельно? Думаю, для нее не составит труда испортить жизнь человека, сильно при этом не напрягаясь. Тогда почему многие считают, что проблема приходит не одна?
Если в твоей жизни только одна проблема, стоит ли разочароваться в этом высказывании?
Или нужно просто подождать?
Однако все это только лирика...
Ах, прошу простить мне мои манеры! Вы ведь пришли сюда за историей, не так ли?
***
Кадзуха всегда любил оставаться дома. Будто в своей крепости. Осязаемое укрытие, которое куда эффективнее эмоциональных баррикад. Дома можно чувствовать себя в полной безопасности, спокойствии и умиротворении. Дома можно не зависеть от предрассудков и чужих глаз. Дома можно раствориться в мыслях или, наоборот, сосредоточиться на реальности.
Кадзуха любит оставаться дома.
Возможно, именно поэтому Скар вытащил его на улицу.
И он бы мог понять, если бы они просто пошли гулять, чего не делали уже больше месяца. Все оказалось куда прозаичнее.
Просто Скар не захотел идти с Тартальей в кафе один. А Каэдехара оказался на редкость подходящим аксессуаром.
Поэтому сейчас, смотря на чужую беседу со стороны, он задается фундаментальными вопросами своего существования.
— Как думаешь, она мне напишет? — Кадзуха слишком долго витал в облаках, так что без понятия, кто такая «она», и почему она должна написать Чайлду. Скорее всего, очередная пассия, упоминания которой прекратятся как минимум через месяц. Каэдехара продолжает молчать, но уже более осознанно, и переводит взгляд на Скара, который устало закатывает глаза.
— Знаешь, я бы на ее месте вообще повесился, — саркастично тянет он, и Кадзуха, возможно, понимал бы больше, если бы имел больше контекста. Но Тарталья на его реплику реагирует остро, перчено. Возможно, даже чересчур.
Только удивлять это перестало давно. Слово «чересчур» уже стало синонимом к имени «Тарталья».
— Да с чего ты взял?! — он, как обычно, слишком громкий для общественных мест и слишком эксцентричный для общества Скара. Разводит руками в стороны, хмурит брови и двигается двигается двигается, у Кадзухи аж перед глазами плывет.
— Да потому что... — дальше слушать нет смысла, ведь понятнее все равно не станет.
Каэдехара вздыхает и переводит взгляд в окно, которое еще более бесцветное, чем его настроение. Инадзума тонет в дождях вот уже неделю, и вот уже неделю на улице не видно ничего дальше метра. Вода стоит в воздухе непроглядной стеной, размывая дороги и облака, которые застыли над городом единой плотной пеленой. Крупные капли угрожающе барабанят в стекло, будто вот-вот его сломают, исполосовывают несколькими ручьями, как прутья решетки. Кадзуха думает, что чувствует с погодой некую душевную связь.
Пейзаж прекрасный. Но на душе все равно мерзко.
Глаза уже начинают слипаться, — сказывается духота в кафе, — как собственное имя срывается с чужих губ.
И, судя по раздраженной интонации, повторенное не первый раз.
— Кадзуха!
Каэдехара мгновенно дергается, жар еще больше прилипает к щекам, будто изнутри сдавливает горло и скручивает органы.
— Да? — рассеяно отзывается он. А потом натыкается на холодные аметисты, и сердце соскальзывает в пятки.
— Ты что, меня не слушал? — спрашивает ровно, смотря прямо в глаза. После встречи со Скаром Кадзуха понял, что «ровно» и «спокойно» — абсолютно разные вещи. Аметисты медленно прожигают в нем дыру (и да, с «медленно» и «терпеливо» такая же история), отчего Каэдехара невольно забывает о Тарталье, о кафе, о дожде за спиной и о том, что он не дома.
Он ничего ему не отвечает, потому что горло пересыхает. Там сумерская пустыня, там засуха и песок. Невольно вжимается в угол дивана, ладони сжимаются в кулаки. Возможно, со стороны может показаться, что он готовится к удару. Только, вот незадача...
он прекрасно понимает, что никто его бить не будет.
Из раздумий выводит резкий выдох через стиснутые зубы, и Кадзуха снова возвращается к убийственно холодным аметистам.
— Прост-
— Ладно, проехали, — Скар легким взмахом руки заставляет осечься и возвращается к диалогу с Чайлдом. — Вот видишь, проблемы понимания в нашем мире имеют катастрофические размеры.
Каэдехара давится воздухом.
— Подожди, что? То есть, вы сейчас говорили обо мне? — теперь на него смотрит еще и Тарталья, и от этого легче не становится.
— Какая тебе разница? — голос Скара ровный, как полоска кардиограммы мертвеца. Будто асфальтоукладчиком несколько раз проехались. Скарамучча фыркает. — Слушать надо было, — он скучающим взглядом скользит по пейзажу за спиной Кадзухи.
— Я тебя слушаю, просто...
— Лучше не надо, — насмешливо шепчет ему Чайлд, нарочно громче, чем надо. Он каждый раз пытается вывести подобные ситуации в комедийное русло.
К слову, у него не получалось ни разу.
— Тебя не спрашивали, — Скар меряет Тарталью ледяным взглядом, отчего тот сразу осекается и, стянув усмешку со своего лица, резко находит что-то интересное в своем телефоне. — Кадзуха, — собственное имя жжется где-то под ребрами, печет румянцем на щеках. Скар наклоняется к нему чуть ближе. — Скажи, ты в порядке? — дыхание снова сбивается. По ощущениям, целой фурой.
— Что?
— Ты что, — усмехается. — Снова меня не слушаешь?
— Нет, я-
— Я спрашиваю, ты в порядке? — смотрит в упор. Смотрит — будто стрелой целится, прямо в сердце.
— А я могу быть не в порядке? — Каэдехара с усилием отводит взгляд к окну, ища поддержки за стеклом. Но там по-прежнему только ливень и серость.
— Просто ты постоянно куда-то пропадаешь, — Скар закусывает губу и накрывает ладонь Кадзухи своей. По руке бегут мурашки. — Что-то случилось?
Каэдехара молчит, поджав губы. Потому что без понятия, что ответить. Скарамучча мастерски умеет вводить его в ступор. Научился бы выводить, цены б ему не было.
— Ты, кажется, говорил с Тартальей, — неуверенно тянет Кадзуха, смущенно ткнув пальцем в Чайлда, который искоса наблюдает за их диалогом. — Не стоит переключать на меня внимание. Я того не стою, — выдавливает он, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку дивана.
— Неправда, — бросает Скар, сжав его ладонь, и все-таки переключается на Чайлда. — О чем ты там говорил?
— Помнишь Розалину? — Тарталья мгновенно оживает и откладывает телефон на стол. — Короче, я недавно узнал, что...
Чужой голос снова размывается белым шумом. Печально, что голос Тартальи не может заглушить даже дождь.
Кадзуха не сказать, что его ненавидит... Хотя нет, он его терпеть не может.
Возможно, умом он это всячески отрицает, но что-то глубинное, что-то первородное и необъяснимое заставляет сердце каждый раз сжаться тисками при виде пары усмехающихся синих-синих глаз. Таких синих, будто с самого морского дна, из самых жутких глубин. Оттуда, где обитают одни удильщики и иглороты, мерзкие и страшные. Вот и Каэдехаре каждый раз мерзко и страшно.
Мерзко от себя и страшно за Скара.
Потому что Скар не заслужил. Потому что Кадзуха не лучше удильщика. Кадзуха будет пострашнее, потому что он
человек. Маленький и гадкий. Ревнивый и эгоистичный. Жадный до внимания и абсолютно бестактный.
Потому что каждый раз, когда на горизонте появляется Тарталья, внутри ворочается что-то когтистое, липкое и мерзкое.
Потому что каждый раз, когда на горизонте появляется Тарталья, Каэдехару отбрасывает в тень его же собственных страхов. И он готов добровольно там остаться, потому что понимает: поделом. Заслужил.
Кадзуха чувствует себя дождевой каплей, отчаянно бьющейся в окно этого кафе. Так же бесполезно и безнадежно. Разбивается так же больно, умирает так же незаметно.
Перестань драматизировать, Каэдехара. Ты и так всех достал своей апатией. Скара в том числе.
К горлу подкатывает ком, в носу начинает щипать. Кадзуха насильно отворачивается к окну, опираясь локтем на стол.
Только бы Скар не заметил только бы Скар не заметил только бы Скар не-
— Кадзуха? Ты чего?
заметил.
Оборачиваться страшно. Не оборачиваться — еще страшнее.
Поэтому Скар делает выбор за него и, схватив за запястье, разворачивает к себе.
— Да что с тобой такое? — Каэдехара сглатывает, потому что теряется в том, что видит: беспокойство вперемешку с раздражением. Обычный вид, стоило бы привыкнуть.
— Я в порядке, — слова выходят из горла, с большим трудом пробираясь сквозь огромный ком. Скарамучча меряет его недоверчивым прищуром.
— Ну да, конечно, — цедит он, нахмурившись. Душа, если она у Кадзухи вообще имелась, уходит не то что в пятки — в кругосветное путешествие. Наверное, на реабилитацию после того, как ее подчистую выскребли кошки. — То-то я вижу, как ты в порядке.
Под заинтересованным взглядом Тартальи, который неожиданно притих, становится еще более тошно. Каэдехара на дух его не переносит. Поэтому и тушуется, крутя в голове надоевшие слова, которые он никогда не произнесет.
— Все хорошо, — повторяет более твердо, потому что не хочет казаться в чужих глазах, — нечеловечески красивых и завораживающе прекрасных — еще более никчемным. — Правда.
На этот раз Скар ничего не отвечает, только пилит аметистовым взглядом. А потом говорит:
— Мы уходим.
— Что? — в унисон говорят Кадзуха и Тарталья, и это, пожалуй, единственный раз, когда они в чем-то сходятся.
— Я говорю, мы уходим, — и смотрит в упор на Каэдехару. — Или ты опять меня не слышишь?
— Но почем-
— Потому что я так сказал, — отрезает он невозмутимым тоном и встает с места, подхватив со спинки дивана свою куртку. — Достаточно убедительно?
Чайлд порывается было что-то ему сказать, но осекается и молча начинает собираться, приобретя безмятежный вид. Привык, судя по всему. Один Кадзуха не привык. Придурок.
Придурок, который думает только о себе.
***
— Прости.
За последние несколько месяцев Каэдехара успел возненавидеть это слово. Было в нем что-то жалкое, больное, неизлечимое. Оно, как паразит, медленно поражает органы, даже не успеваешь ничего почувствовать.
Проблема только в том, что Кадзуха чувствует. Чувствует, но все равно добровольно жертвует свои ненужные внутренности.
— За что ты извиняешься? — Скар все еще резонирует глухим раздражением, которое эхом отражается от стен зала. Кадзуха поджимает к себе колени, сидя на диване.
— Это ведь из-за меня, — говорит, глядя в стену.
— Что именно? — но все же приходится посмотреть на Скарамуччу.
— Не заставляй меня говорить, — хмурится обессилено, вздыхает. — Ты знаешь, о чем я.
Скар застывает в дверном проеме, смотрит на него пристально и непроницаемо. Всегда так делает, когда не хочет говорить.
В воздухе туманом повисает тягучая пауза, забивается в легкие, как сигаретный дым. Остается только надеяться, что умереть от пассивного курения посчастливится раньше, чем диалог возобновится.
Но Скар скоропостижно отмирает и начинает идти к нему.
— Ты не виноват, — выдохом говорит он, опускаясь рядом.
— Если бы не я...
— Говорю же, ты тут не при чем, — Каэдехара прикусывает язык, предчувствуя дальнейшие откровения. Столь редкое явление, нельзя его спугнуть. — Это все я. Я и мой дерьмовый характер, — Кадзуха поджимает губы, но решает не перебивать.
Вдруг услышит что-то новое? — Я просто... видел, что тебе некомфортно. Вот и разозлился. Но, естественно, не на тебя, — хотелось бы думать, что злился он на Тарталью, да только звучит это на грани фантастики. — Я злился на себя за то, что потащил тебя туда, куда ты не хотел.
— Но я хотел, — Каэдехара не выдерживает и подается вперед, обвив Скара руками со спины. Дыхание пропадает примерно в этот момент. Ложь жжется где-то под ребрами.
— Не ври мне, — отчеканивает не то зло, не то устало. — Я тебя слишком хорошо знаю... — усмешка на чужих губах пускает мурашки по коже. — Хотя нет, как я могу тебя знать, если ты постоянно молчалив и загадочен? — посмеивается невесело, Кадзуха поджимает губы.
— Прости.
— Хватит, — холодно отчеканивает Скар.
— Прости, что я такой глупый. И недоверчивый, — Каэдехара немного отстраняется, принимаясь загибать пальцы на руках. — Неловкий, ревнивый, странный, обидчивый, драматичн-
Не успевает договорить, как в него впиваются чужие губы. Жадно и нетерпеливо. Кадзуха застывает каменным изваянием, округлив глаза.
Комната вокруг будто стирается огромным ластиком, смазывается, как не успевшие засохнуть гелиевые чернила, когда их растирают по листу бумаги. Пространство вокруг исчезает, будто его никогда и не было. Будто прыгаешь с парашютом, и в полете вспоминаешь, что парашют остался в самолете. Бабочки в животе умирают от ядерного взрыва, к который превратилось сердце. И вся радиация поднимается вверх столбом, подкатывает к горлу, и оседает ядовитой пылью без шанса вдохнуть. Никакой бункер не поможет, с годами только глубже въестся.
Наверное, это и называется любовью?
Когда Скар отстраняется, Каэдехара забывает, что когда-то вообще умел дышать. Голова кружится от перенасыщения кислородом, но ледяные аметисты возвращают реальности статичность.
— Не говори так, — сбивчиво говорит Скарамучча, нахмурившись. — Хватит мне врать.
— Но-
— Не спорь, — обрубает, как гильотина.
Кадзуха добровольно склонил голову под лезвие. Вот уже несколько месяцев он живет в томительном ожидании момента, когда оно сорвется вниз, чтобы располовинить его шею.
А сейчас он только шумно выдыхает, падая в чужие объятия.
Закрывает глаза, будто жмурится от яркого света. Будто дотла сжег себе роговицу.
Чужие холодные ладони смыкаются на его спине, как дверцы стальной девы. Уютно и безопасно, как в собственном гробу.
Наверное, это и называется любовью.
