Семь причин ненавидеть тебя

Кадзуха любил такие вечера. Такие... знаете, теплые, уютные. Когда время растягивается, как пружина, и теряет свой вес и значение, становится просто словом. Просто набором букв, смысл которых пропадает после нескольких повторений. Когда за окном — слякоть и мерзость, ливень раздирает облака и дороги, а ты наблюдаешь за всем этим из окна теплой квартиры. Почти душной, потому что чужие руки, обвивающие тебя объятиями, теплее любой батареи, любого одеяла. Когда вечерний полумрак обволакивает квартиру и, кажется, душу изнутри. Ползет по стенам, мажет тенями по углам и застывает в причудливых формах, огибая светильники и полки. Когда сердце наконец успокаивается, ритмично мурлыча в груди. Сворачивается побитым котенком где-то под ребрами. — О чем задумался? Этот вопрос стоит у Каэдехары на первом месте в списке вопросов, которые вгоняют его в ступор. Поэтому, поднимая голову со спинки дивана, он озадаченно хмурится. — Да ни о чем, — жмет плечами, наблюдая за фигурой Скара, который грациозно перемещается между навесными шкафчиками под красноречивое урчание чайника. — Ну да, точно, — со вздохом бормочет он, кидая прицельный взгляд через плечо. — Совсем забыл. — Забыл что? — Что ты «никогда ни о чем не думаешь», — саркастично отчеканивает Скар, захлопнув дверцу шкафчика чуть сильнее, чем нужно. — Извини, — тянет Кадзуха, но, на секунду застыв под аметистовым взглядом, все же продолжает. — Ну что ты хочешь от меня услышать? — Ничего. — Ты что, обиделся? — Нет, что ты, я никогда не обижаюсь, — фыркнув в унисон затихнувшему чайнику, он стукает двумя чашками о столешницу. — Ладно, забей. Каэдехара поджимает губы, шумно выдохнув через нос. Ага, обязательно забьет. Камнями, кувалдой, топором... Не подскажете, чем лучше? Чтоб уж наверняка. Ненавидит эту фразу. Но барабанящий в окно дождь убаюкивает раздражение, а когда Скар аккуратно присаживается рядом, протянув Кадузхе кружку с чаем, оно и вовсе растворяется в вязком тепле. — Спасибо, мам, — шутливо отзывается он, но, наткнувшись на непонимающий взгляд, терпеливо оправдывается. — Просто Бей Доу часто заваривала мне чай, порой даже когда я не просил, — усмехается, восстановив в голове картинку воспоминаний. — Моя мать скорее плеснула бы мне кипятком в лицо, — Скар мрачнеет на несколько оттенков, угрюмо сербнув чай. — Ну, — неуверенно тянет Каэдехара, садясь прямо. — Не то чтобы всегда... я, естественно, утрирую, — поднимает взгляд на Скара, но, как и ожидалось, лучше не становится. Родители — больная тема, Кадзуха. Стоило бы запомнить, идиот. — Мне бы кто носил чай, — металлическим вздохом отвечает Скарамучча, согнув губы в кривой ухмылке. — Хотя-я-я-я, — прикладывает палец к подбородку, будто действительно задумывается. — Тарталья носил мне кофе, — сердце неприятно колет. — Думаю, это считается, — беззаботно жмет плечами, а взгляд мечет молнии, острее ножа, ярче сверхновой. — Помню, я когда был маленьким, — внезапно начинает Каэдехара, обхватив кружку ладонями. Где-то вдалеке ему кричит подсознание, просит остановиться, пока не поздно. — Я чай вообще на дух не переносил. Знаешь, мне больше по душе был сок, — Кадзуха соврет, если скажет, что сейчас он сок не любит, потому что прямо сейчас у них в холодильнике стоит три пакета... угадайте, по чьей вине..? — Но как-то раз я сильно заболел, — Скар облокачивается на подлокотник и подпирает щеку кулаком, устремив пристальный взгляд на Кадзуху. Даже неловко как-то. Опять ты, Каэдехара, не умеешь заткнуться. — И очень долго не выздоравливал, если верить моей памяти. Бей Доу тогда сварила мне чай... — задумчиво затихает, молчание обволакивает комнату с пола до потолка, свечным воском разливается внутри. — Это был лучший чай, который я пробовал, честно, — важно заявляет, положив руку туда, где еле слышно бьется сердце. К щекам приливает иррациональный жар. — Там были мед, лимон... и мята, кажется. В общем, круто было, — смущенно улыбается. Перед глазами бегут абстрактные картинки, которые обычно называют воспоминаниями. Внутренности пропитываются чем-то приятным и теплым. Воск. Кадзуха стал одной большой свечой, и... Да, в его голове это звучало более поэтично. Но тут тишина внезапно тяжелеет, наливается будто свинцом, и Каэдехара резко отмирает. — Прости, я опять слишком много говорю. Нейроны в голове человека сообщаются со скоростью сто двадцать метров в секунду. Только у Кадзухи они что-то опаздывают. — Неправда, — чеканит Скар, сверкнув аметистами из-под чашки с чаем. — Мне нравится тебя слушать. Это явно лучше, чем сидеть в тишине. Он это делает только чтобы ты не ныл. — Но это эгоистично, говорить только о себе... — Эгоист тут только один — это я. — Неправд- — К тому же, мне нечего рассказывать, — Скарамучча устремляет стеклянный взгляд в потолок, Каэдехара напряженно застывает. — У меня нет таких интересных и приятных историй из детства, как у тебя, — со вздохом заключает он. О, Кадзуха слышал эту фразу уже сто раз. Возможно, больше. Он, знаете, боится считать. Просто ни одного их диалога не проходит без... Нет, Каэдехара насильно отбрасывает слово «нытье», потому что... Ну, Скар и без этого достаточно себя за это упрекает. А ведь это далеко не так, какой из него нытик, серьезно? Кадзуха и так ему неоднократно пытается это донести, да разве можно его в чем-то переубедить? Скар скорее ляжет в могилу, чем пересмотрит свои приоритеты. Каэдехара называет это принципиальностью — Скарамучча на это отмахивается и называет себя эгоистом. Каэдехара каждый раз убеждает его в обратном — Скарамучча каждый раз режет без ножа своей кривой ухмылкой. Каэдехара ненавидит себя за то, что не может ему помочь — Скарамучча ненавидит себя. — Вот видишь, как в тишине хреново, — скучающий голос Скара мгновенно выводит из раздумий, Кадзуха дергается, едва не пролив чай. Скар на это поджимает губы, а потом, придвинувшись ближе, кладет голову ему на плечо. Молчание почти успевает застыть, как воск, который пропитал все внутренности. — Расскажи мне что-нибудь. Почти успевает. Просто Скар этот воск растапливает факелом. — А что я могу рассказать? — растеряно отзывается Каэдехара, а щеки предательски рдеют. — Что-нибудь, — и закрывает глаза, обхватив кружку двумя руками. Класс, спасибо за конкретику. — Каждый раз, когда ты так говоришь, у меня из головы пропадают все истории, — досадливо говорит Кадзуха. — Плохой из меня рассказчик, — терпко усмехается, закусив губу. — Ты отличный рассказчик, — отрезает Скар, приоткрыв один глаз и вздохнув. — Не то, что я. — Почему ты так думаешь? — Потому что я мудак, который ничего не умеет, — будничным тоном заключает он. У Каэдехары из легких пропадает воздух. Ну вот, опять. — Не говори так. — Прости, — усмехается невесомо, почти тепло. Только аметисты по-прежнему холодные. — Опять я начинаю... — Нет-нет- — Когда меня никто не просил, — Кадзуха обреченно замолкает, потеряв надежду остановить это. — Когда-нибудь я заткнусь, честно. Глубокий вдох. Пауза. Глубокий выдох. Кислорода все равно нет. — Ну не злись, — тянет Скар приторно устало, Каэдехара наизусть знает этот тон. Он ненавидит его ровно так же, как и любит. — Да нет, что ты, я не злюсь, — шумно выдыхает через нос. Понимает: это все равно не поможет. Ему, если честно, ничего уже не поможет. — Ну ты же знаешь, — Скар садится прямо, на критично близком расстоянии. На таком расстоянии Кадзуха чисто физически не может с ним спорить. Он постоянно отвлекается на два сияющих льдом аметиста. — Что это так. — Нин Гуан говорила, — поднимает палец вверх, будто просит помощи у Вселенной. «Пожалуйста, дай мне сил» — Что каждый человек что-то, да умеет. — Я — исключение, — бесцветно говорит Скар, и Каэдехара сокрушенно думает: «Опять бесполезно» — Я рад, что у тебя был кто-то, кто говорил тебе подобные вещи, — Скар поворачивается к нему, смотрит прямо в душу. — У меня таких людей не было. — Прости. — Перестань, — раздраженно кидает он и встает с дивана. В голове беспорядочно вертятся мысли о том, что все близится к концу диалога. — Прости, я не умею оказывать моральную поддержку, — аккуратно поставив кружку на диван, Кадзуха разводит руками. — Ты снова мне врешь, — Скар медленно идет к окну, устремив задумчивый взгляд на подернутое тучами небо. — Ты — единственное, что держит меня здесь, — отвечает он загробным тоном. У Каэдехары сердце замедляется, опасно приближая пульс к нулевой отметке. Неясно: не то от чувства беспомощности, не то от чувства раздражения. Тема смерти всегда не на шутку его пугала. Нет, Кадзуха не то чтобы боялся умереть. Он боялся, что умрет Скар. Потому что эту тему тот затрагивал критичное количество раз. Естественно, большая часть из них сводилась к шуткам, но... но Каэдехара всегда видел, как стеклянный отблеск трогал аметисты. Он этот отблеск ненавидел всей душой. «Настроение, знаешь, с разбегу — и в окошко...» «Скар.» «...Посмотреть. Посмотреть в окошко» «Ну не умею я завязывать бантик. Могу только петлю. И то для себя» «Скар.» «Тебе не завяжу, даже не проси» «Ну не уходи, а... Я же без тебя со скуки застрелюсь!» «Скар.» «Шучу. Пистолета у нас, к сожалению, нет» От одних только упоминаний этих «шуток», количество которых страшно считать, кровь в венах начинала бурлить, как в ведьмином котле. Ну, или где там еще что бурлит. И, как бы Кадзуха ни пытался, как бы ни старался отучить Скара от этой печальной привычки, они каждый раз всплывали аки труп в реке. Сердце каждый раз сжималось аки жестянка под прессом. — Мне, знаешь ли, тяжело носить такое бремя, — сквозь заплетающийся язык проговаривает Каэдехара, откинув голову на спинку дивана. Взору предстает серый-серый потолок. Почему вообще все потолки серые? Чтобы в них можно было спокойно тупить? Или это просто игра света? — Прости, но я слишком часто бегу от ответственности, поэтому предпочту оставить эту ношу на более ответственном тебе. Надеюсь, ты не против, — невесело усмехается Скар, буравя взглядом окно. Насколько Кадзуха помнит, алмазы режут стекло. Интересно, аметисты так умеют? Или они только по части плоти? Глубокий вдох. Пауза. Глубокий выдох. — Не против, — еле слышно отвечает Каэдехара, выдыхая слова в серый-серый потолок. Они черным смогом поднимаются на самый верх, но потом, не выдержав своего веса, падают обратно и погребают Кадзуху под собой. Феерически больно. Хорошо, что он под сильнодействующей анестезией. — Спасибо, — внезапно говорит Скар. — За что? — За то, что ты есть, — усмехается тепло, как ядерный взрыв. Ударная волна отбрасывает Каэдехару в другую вселенную. — Звучит, как предсмертная речь, — неуютно ежится он, искоса глядя на Скарамуччу. — Кто знает, — загадочная улыбка открывает ряд белых зубов, а у Кадзухи снова екает сердце. — Даже не думай. — Что? — Умирать, — говорит обессилено, без особого сопротивления. — Все мы когда-нибудь умрем... — Ты слишком торопишься. — О, да, — тянет Скар, и эта интонация Каэдехаре до скрежета зубов не нравится. Он слышал ее миллион раз. Будто попал в вечный день Сурка. — Я всю жизнь тороплюсь, и каждый раз никуда не успеваю, — задумчиво продолжает Скар, не глядя на Кадзуху. — Возможно, когда-нибудь я споткнусь и полечу прямиком в могилу... — Не надо- — Скорее бы... И тут же опасливо оглядывается, будто нашкодивший ребенок. Ждет реакции. Ждет, когда у Каэдехары отомрут последние нервные клетки. — Ты сведешь меня в могилу раньше, — выдохом отвечает он, но тут же натыкается на блестящие холодом аметисты. — Тебе нельзя шутить про смерть, — говорит серьезным тоном. Невероятное перевоплощение. — Это почему? — Потому что можно только мне, — отрезает, делая короткий выдох. Кадзуха не лезет спорить. Он вообще давно перестал это делать. Слишком явственно давит ощущение своей безысходности, ничтожности и беспомощности. Все это — большая комедия, растянутая на несколько месяцев, которая повторяется изо дня в день. Только что-то совсем не смешно. Даже грустно. Даже обидно. Не разводи драму, Каэдехара, архонта ради. Он и не разводит. Просто жалеет себя. Просто дает слабину. Просто делает недостаточно. Просто не может ничего сделать. Закрывает глаза, а перед глазами только одна мысль: «Это когда-нибудь закончится?»