Семь причин ненавидеть тебя

Скар не разговаривает с ним уже третий день. И, если в первый день Кадзуха отнесся к этому с пониманием (тот часто бывал не в настроении), то на второй день насторожился. Сейчас же он просто в невероятной растерянности. Нет, конечно, Скар молчит не полностью. Он все еще отвечает на вопросы. Зачастую на те, ответами на которые будет «да» или «нет». Он говорит, но говорит будто не сам. Будто на автомате, будто не вдумывается, не вслушивается ни в одно из слов. Будто он сейчас не здесь. Будто за несколько тысяч километров. В космосе. Не сказать что такое не случалось раньше. Скарамучча уже бывал в таком состоянии. Но в этот раз есть одно отличие. В этот раз Каэдехара вообще не понимает, в чем дело. Естественно, он не был ясновидящим или экстрасенсом, однако в другие разы ему удивительным образом удавалось понять мотивы такого поведения. Анализ прошедших дней давал ясные результаты, который вырисовывались в голове в четкую картину. Сейчас же он сидит перед пустым листом. Раньше Кадзухе не мешала даже его патологическая нерешительность. Стоило ему сделать один крошечный шаг, как дальше все шло самостоятельно, без его участия. Сейчас ему как будто переломали ноги. Непрекращающаяся тишина в доме начинает напрягать. Давит на уши, сжимает в маленький кубик. Каэдехаре некомфортно на кухне, некомфортно в зале, некомфортно в ванной (в ней тем более), некомфортно в их комнате. Хотя, справедливости ради, здесь не абсолютно тихо. Иногда, когда они находятся в разных комнатах, Кадзуха слышит, как Скар разговаривает с Тартальей. По телефону или голосовыми, неважно. Важно, что ему тошно. Третий день молчания уже звучит как пытка, а ощущается еще хуже. Каэдехара готов начать вести аудиодневник, чтобы, когда он выбросится из окна от сумасшествия, было что оставить после себя. Когда наступает четвертый, желание выброситься в окно уже не кажется таким метафоричным. На учебе сконцентрироваться не удается, потому что мысли глубоко в аметистах. Бесповоротно увязли. На пятый Кадзуха начинает ощущать себя призраком. Тоже бледный, тоже полумертвый, тоже невидимый. Бессонница теснится с ними на одной кровати, почти сталкивая Каэдехару с края. На шестой Скар вообще перестает говорить. А во второй половине дня еще и куда-то уходит, тоже молча. Кадзуха бессмысленно валяется на диване, беспокойно сверля глазами потолок. Сердце в груди сворачивается тугой ржавой пружиной, скручивается одним кровоточащим лезвием. Кажется, луна на его фоне выглядит ничуть не бледнее солнца. На седьмой день он решает, что молчание изрядно затянулось.

***

Скар приходит вечером, безмолвно и бесцветно. Если бы не звук открывающейся двери, Каэдехара бы ничего не услышал. Он делает глубокий вдох и принимает сидячее положение на диване. Пора. Интересно, чего ты так долго ждал, придурок? Скарамучча безликой тенью пролетает мимо него и проходит на кухню. Ставит чайник, открывает шкафчики и что-то там ищет. Слова в глотке едва не застревают, когда Кадзухе удается сказать только: — Скар? Выходит очень тихо, почти беззвучно. Если бы в доме не стояла траурная тишина, эту жалкую попытку заговорить не удалось бы расслышать. Но Скар оборачивается к нему, будто только сейчас о нем вспомнил. Смотрит вопросом, острым таким. Каэдехара сглатывает. — Тебе не кажется, что нам нужно поговорить? Никогда не задавай вопросов в таких ситуациях! Рискуешь не услышать ответ. — Разве? — невозмутимо бросает Скар через плечо, отворачиваясь обратно к шкафчикам. Чайник начинает тихо шипеть. — Ну... да, — со вздохом говорит Кадзуха, свесив ноги с дивана. В итоге тяжело поднимается и плетется к столешнице. — По-моему, что-то случилось. Это все не выглядело бы так комично, если бы они не молчали гребанную неделю. — А по-моему, все отлично, — отвечает Скарамучча нечитаемым тоном. Каэдехара этот тон терпеть не может. Он и без того плох в чтении чужих чувств. Но, когда Скар начинает говорить так, он теряется окончательно. — К тому же, я не переношу серьезные разговоры. Ну это так, для справки. — Спасибо, что оповестил, — Кадзуха ненавидит огрызаться. Он ненавидит себя, когда делает так. Но еще пара секунд, и от холодного рассудка не останется и следа. Он уже перегрелся. Он уже почти перегорел. Кипит, как чайник. — Но я считаю, что нам все же нужно разобраться. — Разобраться с чем? — Да с тем, что мы не разговаривали целую неделю, Скар! — Каэдехара всплескивает руками, заставив промелькнуть в аметистах подобие на удивление. — Правда? — отвечает он спокойнейшим тоном. — А мне кажется, тебя все устраивало. — Да с чего ты взял?! Скар смотрит на него, не отрываясь. В чужой радужке бегущей строкой проскальзывает множество мыслей. Он думает, что ответить. Но, видимо, ничего дельного в голове так и не появляется, потому что Скарамучча только фыркает и снова выбирает молчание. — Скар, что случилось? — Ничего. — Хорошо, что случилось неделю назад? Аметисты награждают его холодным прищуром. — Разве тебя это волнует? — спрашивает он. Кажется, температура в квартире падает на пару десятков градусов. А может, и во всей Инадзуме. Только чайник в углу стола обеспокоено бурлит. Кадзуха вздыхает. — Да, Скар, меня это волнует, — делает осторожный шаг вперед. — То-то я видел, как тебя всю неделю это волновало, — едкая усмешка впивается ножом между ребрами. — Ты что, издеваешься? — устало тянет Каэдехара. Сохраняй спокойствие. Главное, сохраняй спокойствие. — Конечно, я же тот еще эгоист, — Скар скользит взглядом по комнате. Смотрит куда угодно, только не на Кадзуху. — Видишь, всю вину на тебя сваливаю. — Неправда. — Правда, Кадзуха, открой глаза, — цедит Скар и подходит к подоконнику, так и оставив шкафчик открытым. Чайник за это награждает его неразборчивой бранью. — Я каждый раз веду себя, как мудак, — переводит аметистовый взгляд на него. — А ты зачем-то каждый раз меня прощаешь. — Не говори так про себя. — А как мне про себя говорить? — аметисты стекленеют, в темной радужке переливается паутина молний. — Должен же я хоть в чем-то не врать, — Каэдехара почти сдается. — Скар. — Ну что? — Что случилось? Делает несколько осторожных шагов ближе. Аккуратно смыкает руки на чужих плечах, почти виснет. Отчаянно и бессмысленно. — С чего ты вдруг стал таким разговорчивым? — Потому что я больше не могу молчать. — Ну класс, — Скар нехотя отвечает на объятия, положив подбородок ему на плечо. — Ты уж определись. — Определиться с чем? — Кадзуха слегка отстраняется, вскинув брови. Он опять что-то упустил? — Я все это время, — начинает он, медленно выпутываясь из чужой хватки. — Думал, что надоел тебе. Молчал, потому что видел, что тебе, в принципе, нормально. — Скар, о чем ты- — Ну и зачем было устраивать этот спектакль? — недовольно отзывается Скар, отойдя на пару шагов назад. — Все нервы мне вымотал, — выплевывает через плечо. За окном протяжно свистит ветер. Ветки колышутся, изредка стуча в окна. Везде тишина, только чайник начинает громче кипеть. — Скар, я себе места не находил, — усмешка выходит какой-то чуть ли не истерической. Кажется, начинает дергаться левый глаз. — Думал, ты на меня за что-то обиделся. Хотел уже начать извиняться. — За что, спрашивается? — Скар скептично вскидывает бровь. Каэдехара смотрит на него, потом медленно переводит взгляд в пол. — Вот именно, что ни за что, — мысли в голове хаотично вертятся, но Кадзуха медленно скручивает их в один большой ком, как сахарную вату. — Дело-то вообще было в другом! — зарывается рукой в волосы. — Я каждый... каждый раз извиняюсь перед тобой ни за что... — Только дошло, браво. — Ну извини, что я такой идиот! — в сердцах восклицает он. — Так эта была вся причина? Скар смотрит непроницаемо и обсидианово. По спине бегут мурашки. — Правильно, кричать на меня нужно, — без тени сарказма отвечает он. — Я по-другому не понимаю. — Хватит! — Кадзуха, успокойся, — складывает руки на груди. — Я спокоен! — самообман Каэдехаре никогда не помогал. Не помогает и в этот раз. Плохо, что он только сейчас это осознает. — Я вижу, — саркастично отрезает Скар, отчего кровь в венах начинает бурлить в унисон с чайником. Кадзуха молчит. Молчит, пока внутри него пылает адское пекло. Молчит, пока все артерии разрываются на части. Молчит, пока его сердце с треском идет по швам. Молчит, когда изо рта вырывается резкий всхлип. — Ну эй, — голос Скара не то смягчается, не то просто плохо улавливается, размывается. Все чувства восприятия размываются. — Ты чего...? — нет, все-таки смягчается. — Чего я?! Действительно, чего это я! — Каэдехара ненавидит кричать. Кажется, у него и без этого много причин себя ненавидеть. — Да потому что ты...! Ты! — Я...? — Скар, вот удивление, застывает, пораженный этим зрелищем. Кажется, Кадзуха давно не видел у него такого замешательства. Да только сейчас он об этом вряд ли подумает. Вряд ли он сейчас вообще хоть о чем-то подумает. — Ты каждый... — делает секундную паузу, чтобы рвано вдохнуть. — Каждый раз делаешь это! — Что — это? — кажется, Скар с каждой секундой только сильнее раздражается. И, будь Каэдехара в стабильном состоянии, он бы однозначно начал извиняться или вовсе замолчал. Но Каэдехара не в стабильном состоянии. Поэтому он начинает нервно мерять шагами комнату. — Заставляешь меня чувствовать вину! — останавливается на секунду, чтобы посмотреть в чужие глаза. В них отражаются другие, уродливые и красные. Его собственные. — Заставляешь меня каждый раз подрываться домой! Заставляешь меня каждый раз за тебя переживать! Заставляешь меня не спать ночами, потому что я каждый раз в страхе подскакиваю с кровати! Потому что мне снятся гребанные кошмары! Кошмары, в которых ты умираешь, — зарывается дрожащей рукой в волосы, судорожно выдыхая. Слезы уже противно капают на пол, но Кадзуха не обращает на них внимания. — В которых тебя убивают, тебя сбивает машина, ты просто пропадаешь без следа, — он опускает голову так низко, что не видит ничего, кроме белого кухонного кафеля. Он чувствует прожигающий аметистовый взгляд, направленный на него. Неясно, правда, что это: неприязнь, раздражение или осуждение. Каэдехара уже забыл о том, что есть такое место, как Тейват. — А я... — весь запал почему-то улетучивается, как хлороформ. Вроде должно отрубать за пять секунд, да только в кислороде рассеивается. Очередной миф, придуманный кинематографом. Но сейчас не об этом. — А я ничего не могу с этим сделать... На этом все его слова заканчиваются. Остаются только мысли, громкие и мерзкие. И слезы, горячие и противные. Щеки от них шипят и плавятся. Какой же ты слабый, Кадзуха. Какой же жалкий. Скар на него смотрит. Пристально, непрерывно, больно. Будто две иглы: впиваются глубоко, в самое сердце и навылет. Каэдехара хрипит и истекает кровью, которая так отвратительно похожа на его глаза. А Скар на него смотрит. И переливается в аметистах что-то темное и жуткое, бурлит и растекается. Там хтонь, там страх, там ведьмы устроили шабаш. Там все девять кругов ада. Там все семь смертных грехов. Только раньше всего этого там не было. Раньше там были только привязанность и уязвимость. Там была загадка, как глубина воды. Как космос, мерцающий и недосягаемый. Там были мириады световых лет, мириады звезд, мириады галактик. И все это в паре глаз. А сейчас Кадзуха прибило к огромной черной дыре. И теперь его тянет, сильно и безвылазно. Гравитация давно осталась на Земле, реактивное движение не работает. Ничего уже не работает. Его просто тянет в самый эпицентр, как огромный магнит. Да и не такой уж захватывающий этот космос. Тут жутко холодно — все кости окоченели и потрескались. Тут нет кислорода — Каэдехара задыхается. И не так уж тут и тесно: все звезды разбросаны друг от друга на миллиарды километров, и даже нескольких тысяч жизней не хватит, чтобы добраться хотя бы до одной. И тут так темно... Может, его вообще забросило в какой-нибудь войд? Тут нет ничего и никого, кровожадный космос поедает его живьем и не давится. И когда это вообще начало происходить...? Все же было так спокойно и безопасно... Или... Или космос всегда был таким? Скар смотрит на него. Кадзуха смотрит себе под ноги. Слезы противно оседают на ресницах и периодически глухо стукаются о кафель. Жизненный цикл звезды находится в диапазоне от нескольких миллионов до десятков триллионов лет. Примерно столько они стояли в этом удушающем молчании. Стояли, пока Скар не ушел с кухни. Просто. Взял и ушел. Резкое осознание этого факта выбивает из легких остатки воздуха. От ударной волны Каэдехара отшатывается к подоконнику и медленно сползает на пол. Он думал, что слез у него больше не осталось. Но мало ли, что он думал. Все звуки проваливаются куда-то в вакуум, картинка перед глазами смазывается, заплывает разноцветными пятнами. Черная дыра сплющивает его, разрывает на части. Кадзуха хватается за голову, пытаясь оставить на месте хотя бы ее. Но она раскалывается дробится, крошится. Он слишком поздно понимает, что космонавт из него никудышный. Закрывает глаза. Темно. — Кадзуха! А потом его резко трясут за плечи. — Кадзуха! Посмотри на меня! И Кадзуха смотрит. Силуэт Скарамуччи перед глазами нещадно размывается, Каэдехара едва его узнает. Только аметисты по-прежнему яркие и четкие. — Отлично, — он садится перед ним на корточки, из-за чего взгляд приходится фокусировать заново. Через пару космических секунд в руках Скара вырисовываются очертания стакана. — Держи, — в одну руку оказывается всунуто что-то маленькое и гладкое. Таблетка, догадывается Кадзуха. В другую руку пихают стакан. — Пей. И Каэдехара пьет. Реальность все еще нечеткая, смазанная и все время глючит. Кадзуха не чувствует своего дыхания, но слышит, насколько оно громкое. Его почти тошнит. Реальность рассыпается настолько сильно, что он упускает момент, когда чужие руки смыкаются на его спине. Рвано вдохнув, Каэдехара утыкается носом в ворот чужой толстовки. Только сейчас до его ушей доносится чужой хриплый голос. — Прости меня, — бормочет Скар непроницаемым голосом. По спине бегут мурашки. — Я идиот, это все моя вина, — с каждой секундой Кадзуха только сильнее заходится в приступе плача. Он не хочет плакать, он не хочет всего этого, но он не может остановиться, как бы ни пытался. — Прости-прости-прости, какое же я ничтожество, — спектр чувств ударяет ему в голову. Но вместо чувств у него остались только грязь и пепел. — Прости меня, я снова все порчу, я люблю тебя. Каэдехара замирает на секунду. Кажется, даже слезы перестают подчиняться силе притяжения. Любит... Сколько вообще смысла было вложено в эти слова? Имели они изначально хоть какой-то смысл? Но Кадзуха только покрепче зарывается в объятья, прикусывая рвущуюся наружу улыбку. Он его любит.

***

Так... что я там говорила про проблемы?

Приходит ли она не одна...?

Да нет, конечно.

Проблема всегда оказывается у человека в гордом одиночестве. Зачастую крошечной и невинной.

Ведь она просто является первородной от всех остальных, жуткой и уродливой. Сопровождение в последствие находит ее само.

И приходит она не снаружи. Она всегда рождается внутри.

А имя этой первородной — сам человек.