Просто

Первое сообщение ему приходит, когда он лежит в госпитале и дуреет от безделья, готовый выть, лезть на стены и плевать в потолок. «Помощь нужна, Ник?» Он мгновенно оживляется и напрягается. На фотографии в мессенджере светловолосый, симпатичный, но совершенно незнакомый парень неопределенного возраста. «Ты кто?» — абсолютно логично спрашивает и морщится Ник, садясь на постели. Спина ноет. «А кем ты хочешь, чтобы я был?» — прилетает через минуту. «Ты мне эту хуйню брось. Или говори, или катись к ебеням» — моментально реагирует Никита. «Если ты про имя, то мне похер. Выбери любое» — отвечают ему. «Я о том, откуда у тебя этот номер и кто ты такой» — Ник заметно напрягается и морщится. Обезбол ни в пизду. «Я мольфар, и номер этот мне приснился " — прилетает очень быстро. И следом: «Я могу рассказать тебе, кто ты. Так интереснее» — и он рассказывает. Всю биографию. Фамилию, имя, отчество, дату рождения, где учился, где служил, позывной. Он рассказывает все — и Ник охреневает, не вставая с койки. «Кто тебе это слил?» — набирает непослушными пальцами, ловя себя на мысли, что курить дико хочется, а идти на балкон — нет. «Никто. Я просто это видел. Так бывает» — мгновенно отвечают ему. «Пиздишь» — набирает Никита, помяв полупустую пачку в ладони. «Окей. В три года ты сломал нос и разбил губу, упав с дивана. Крови было море. Бабушка потеряла сознание. В семь тебе нравились «Дети капитана Гранта» и «Пятеро на борту», в девять ты впервые влюбился в девочку Олю, и именно она в десять огрела тебя томом советской энциклопедии по башке. Тогда-то ты и понял, что любить — это больно. У тебя был кот Рыжик и собака Ирма. Ты ненавидел математику во всех заведениях, в которых учился. Твоя любимая пора года — осень. Твой типаж — шатенки. Ты вышел без единой царапины, в свое время, оттуда, откуда мало кто выходил живым. Сам думаешь, лучше бы не вышел. Тебе снятся все, кого ты не спас. Все до единого, но ты не скажешь об этом ни одному психологу. Ты стреляешь лучше, чем водишь машину, и у тебя были обморожены два пальца на правой руке. Теперь они постоянно немеют. Где я ошибся?» — прилетает ему. «Три» — только и отвечает Ник. «Что?» «Три пальца. Откуда такие познания?» — у Никиты перехватывает дыхание. «Видел. Как во сне, только наяву. Это не все. Врачи говорят, что с трудом и без трости ходить ты сможешь месяцев через шесть. Но это оптимистично. Если ничто прогрессировать не будет. А вообще говорят между собой, что не сможешь никогда. Они лгут. Хочешь, помогу? Я поставлю тебя на ноги за сутки. Если пойдешь в правильном направлении, ходить будешь до самой смерти» — прилетает очередное сообщение. «Цена вопроса?» «Слушать, когда говорят» «Так ты же не говоришь» — пишет Ник, подхватывает мятую пачку сигарет с тумбочки и, стиснув зубы, поднимается на ноги. Выйти в коридор оказывается сложнее, чем казалось, а на то, чтобы добраться до балкона, уходят практически все силы. Будто по углям идешь, а в позвоночник с каждым шагом загоняют лезвие. Холодный липкий пот заливает рожу и спину. Дыхание сбивается. Никита плюхается на стул и силится отдышаться. Перед глазами кровавые кляксы, но он набирает, не видя букв: «Позвони, поговорим» Звонок раздается через пару секунд. Никита улыбается, прикуривает и принимает вызов. — Добрый день, — у парня по ту сторону связи немного хриплый, усталый голос, но он улыбается. — На каком языке тебе комфортно говорить? — На любом, — отвечает Ник, затягиваясь. — Отбрасывая всю лирику, бред и хуйню, откуда ты столько обо мне знаешь? — Сказал же, видел, — парень по ту сторону связи фыркает. — И номер телефона видел, и даты все видел, и многое еще. Знаю о твоей жене, детях, любовницах, родне. Знаю все. Ты думаешь, ты один такой? — Какой — такой? — не выдерживает Никита. — Бубновый, — хмыкнув, отвечает его собеседник и тоже щелкает зажигалкой. — Я никого не наебывал! — моментально вскипает Ник. — Угомонись. Я не в том смысле. — Как тебя зовут? — Никита заметно раздражается. — Я не могу, разговаривая с тобой, обращаться Мольфар. — Почему? — вроде бы недоумевает тот. — Я же могу обращаться к тебе Характерник. — Из меня характерник — как из говна пуля, — Ник разбирает фильтр, скручивает, выбрасывает в банку из-под арахиса, заботливо прикрученную проволокой к перилам, и откидывается на спинку стула. — Да, я вижу что-то, да, иногда слышу. А потом кровь ушами идет. Я не характерник. Просто немного чокнутый. Просто много контуженный. — Просто, говоришь? А как ты обьяснишь то, что людей лечишь? — улыбается Мольфар. — Как обьяснишь то, что всегда выходил оттуда, откуда, казалось бы, не выйти? Как обьяснишь, что ты всегда знаешь, где они, куда стрелять? — Чуйка, — фыркает Ник. — Реально, как тебя зовут? Я не могу так. — А как ты хочешь, чтобы меня звали? — голос собеседника становится на полтона ниже, а улыбка — слышнее. — Откуда в тебе эти блядские замашки? — бесится Никита. — Я нормальный вопрос задал! — Придурок ты, — смеется Мольфар. — Они не блядские. Просто мне — как соловью, как именно ты будешь меня называть. Васей, Петей, Федей — ваще похуй. — Глашей? — Ник тоже улыбается, напряжение отпускает. — Да хоть Горшком — лишь бы тебе комфортно. — Горшком — не буду. Голос не похож. По имени буду. Как тебя зовут? — Мирослав, — сдается Мольфар. — Слава богу, — улыбается Никита, закуривая еще одну. — С мертвой точки сдвинулись, — прислушивается и принюхивается — по ту сторону тоже закуривают. — Что ты куришь? Вкусно пахнет. — «Чапман» с вишней, — улыбается Мир. — А у тебя невкусно пахнет. — Ну, конечно, золотые «Мальборо», — отражает улыбку Ник. — Я не про сигареты. «Черное на черном»? Тебе не идет ваниль, — делится наблюдением Мирослав. — Что в рюкзаке завалялось среди мыльно-рыльных, — Ник ловит себя на том, что оправдывается, и прикусывает жало. — Скинь номер почты, — просит Мир. — Я тебе подарок отправлю. — Мне тяжело ходить, — напоминает Никита, заставляя себя произносить это вслух. — Туда дойдешь, — безапелляционно заявляет Мир. — Тебе это нужно, а я в ближайшие три дня приехать не смогу. Работа. — Кем работаешь? — тут же цепляется за ниточку Никита. — Загляни, — улыбается Мирослав. — От тебя нет зеркал. Это работает в обе стороны. Я слышу и вижу тебя, ты — меня. Если на звонок не отвечаю — просто постучись. Освобожусь — перезвоню. Хорошего дня. На следующее утро приходит оповещение о посылке. Ник стискивает зубы, впихивается в шмотки и, матерясь под нос, идет, думая, что можно было же заказать курьерскую доставку. Все, сука, такие умные и знающие, а как до дела… Пакет Никита потрошит на лавке в двух метрах от отделения. В коробке оказывается две баночки с какой-то густой маслянистой субстанцией. Красная пахнет розой, черная — апельсином. Два браслета — один из красных и зелёных ниток, другой из лавы и серебра. Серебряный кулон на шнурке. Ник гуглит и выясняет, что это алатырь. Еще в коробке обнаруживается маленькая кукла из ниток и мешочек, пахнущий травами и хвоей. Ну, и всякая мелочь: горький шоколад, протеиновые батончики, желейные конфеты, бальзам для губ, тейпы и эластичные бинты. Никита улыбается, раздирает пакет с желешками и набирает Мирослава. — Привет, — тот тоже улыбается, принимая вызов. — Говорить удобно? — уточняет Ник сразу. — Вполне, — Мир отпивает кофе и затягивается. — Я как раз с суток. — Спасибо за передачку, — говорит Ник, дожевав желейную змейку. — Это как понимать? — Ближе к ночи хочется сладкого. Ходить далеко, деньги переведены жене в тот момент, как упали на счет, плюс спина хуячит так, что ты ноги еле переставляешь. Подумал, против не будешь, — Мирослав хмыкает и чем-то шуршит. — Амулет надень и не снимай. Браслеты тоже. Это тебе обереги от меня. Если надо будет прикрыть — прикрою. Куклу носи всегда при себе. И мешочек тоже. Потрошить нельзя. Все наговорил. Пользуйся. Когда МРТ? — Откуда знаешь? — Ник убирает упаковку конфет в карман и закуривает, наблюдая за пролетающими по дороге машинами. — Я знаю все, — улыбается Мир. — О тебе, во всяком случае. — Тогда знаешь, что завтра, — отвечает Ник с тяжелым выдохом. — Почему хлоркой и фенолом пахнет? И ультрафиолетом. — Я ж с работы, — лыбится Мир по ту сторону связи. — Заглядывал? — Все белое и лампы слепят, — честно признаётся Ник. — Не могу настроиться на тебя. Мы не так давно знакомы. — Теперь будет легче, — говорит Мир, снова щёлкая зажигалкой. — Если будут предлагать операцию — не соглашайся. — Ходить не буду? — решает уточнить Ник, хоть и знает ответ. — Будешь, — отвечает Мирослав с едва уловимым сарказмом. — Но недолго и под себя. Не задавай вопросы, на которые знаешь ответы. Ты нагло вампиришь мою энергию. Если надо — попроси по-людски. Я поделюсь, мне не жаль. Зачем же так по-хамски. Есть же этикет, блядь, даже у нашего брата. — Какой культурный, блядь, выискался, — смеётся Никита, умышленно коверкая голос. — Я этикету нашего брата необученный. За всю жизнь таких, как сам, только троих встречал. Один из них — ты. — А ты не закрывайся, — хмыкает Мирослав. — Смотри и слушай. Таких, как мы, много. Особенно сейчас. Те, кто раньше не подозревал о подобных своих способностях, сейчас учатся ими пользоваться. Человеческое сознание и подсознание — очень интересная штука. Каждый человек на многое способен. В экстремальных ситуациях способности эти активизируются. Научись слушать. Кому-то может понадобиться твоя помощь. Отказывать нельзя. Если тебе это приходит, значит, так надо. Я же тебя услышал как-то среди сотен других. Может, и ты когда-то кого-то услышишь. Тебя я услышал, чтобы помочь и не позволить наделать херни. На операцию не соглашайся. Лучше квартиру посуточно найди и договорись в госпитале за пару дней. Я приеду послезавтра. Поставлю тебя на ноги за сутки. Никита глубоко задумывается, втирая целебную мазь с апельсиновым запахом в больное колено, и тыкает по сенсору телефона, ища квартиру. Нахрена это делает — он не знает, но колено, удивительными образом, к ночи перестает гореть. Утром он может безболезненно ходить по палате и сразу после обхода звонит Миру. — Как спалось? — спрашивает тот вместо приветствия. — Видел что-то интересное? — в голосе слышится улыбка. — Поле, туман и реку в камышах, — говорит Ник, прикрывая глаза. — И по воздуху ходил, как по земле. Это как понимать? Я так могу? — Добро пожаловать в наши ряды, — усмехается Мир. — Ты можешь многое, даже такое, о чем пока не знаешь. Все, что нужно сделать — поверить. — А в кого? — вроде бы недоумевает Ник, наворачивая круг по абсолютно пустому балкону. — В Рода, Сварога, Перуна? — В себя поверь, дубина, — раздражается собеседник, с шумом что-то отбросив. — Такой способный — и такой тупой. Впервые такого встречаю. Кто спеленал тебя так хорошо и глаза завязал так качественно? Видать, кому-то много добра ты наделал, Никита. Признавайся, наделал кому-то? — Добра? — непривычно несмело уточняет тот. — Хуйни! — рявкает Мирослав по ту сторону связи, и от порыва ветра дрожат стёкла в госпитальных окнах; Ник непроизвольно втягивает голову в плечи. — Не ори на меня, — жалобно просит он. — Сейчас кровь из ушей потечет. — Я остановлю, — раздраженно бросает Мир. — И, так и быть, развяжу тебя. Но учти на будущее, шаман, блядь, недоделанный: выбери сторону и ей следуй. Не делай зла себе подобным — дорого заплатишь. Не при против природы и себя самого. Судьба догонит, Судьба отомстит. Не превращай свой дар в проклятие. Жизнь все равно заставит тебя им пользоваться, независимо от того, хочешь ты этого или нет, и пользоваться правильно. Иначе втулит так, что перекинешься. Не испытывай судьбу, не при против природы — и ты будешь иметь все. Ты выйдешь целым, живым и адекватным оттуда, откуда вообще не выходят, построишь дом, у тебя родится ребенок, посадишь сад. Все у тебя хорошо будет. И я тоже прикрою тебя, если понадобится. Но, если попрешь против природы, против собственной совести, против собственной сути — помощи не жди. Ни от древних богов, ни от меня, ни от себя самого. Сдохнешь, как собака. Никто тебя не прикроет и не вытянет, а сам ты не вылезешь. Задумайся. Выбор есть всегда, — он глубоко вдыхает, будто из воды выныривает, и фыркает. — Боже, как я это ненавижу. Собери из кубиков слово «Счастье». У тебя есть буквы «Ж», «О», «П» и «А». — Что? — нихрена не понимает Ник. — Мультики, — тяжело выдыхает Мирослав, щелкает зажигалкой и прикуривает. — Чувствую, нога отпустила. Скинь мне результаты МРТ потом. Посмотрю, насколько ошибся. — Они сказали, ходить я не буду, и очень скоро, — как бы между прочим сообщает Ник. — Они пиздят, — твердо заявляет Мир. — Ходить ты будешь — и прекрасно. Без костылей, колясок и операций. Еще не таких на ноги ставил. Найди квартиру. Я оплачу. — Зачем ты это делаешь? — задаёт вполне логичный вопрос Никита. — Просто, — хмыкает Мир. — Ничто не бывает просто, — отрезает Ник. — Я перед тобой открыт и с тобой честен, и взамен хочу только одного — правды. — Чищу карму, — недолго помолчав, неохотно признается Мирослав. — Где-то там, откуда ты чудом вышел, есть… — задумывается ненадолго, глубоко затягивается и выдыхает. — Мальчик. В свое время, я, наверное, обьяснял не очень доходчиво, говорил не то, недостаточно его защищал, недостаточно заговорил. Просто недостаточно. — И ты хочешь, чтобы я его достал, — со смешком заключает Ник. — Я знал, что есть подвох. Всегда есть подвох. — Не хочу, — признается Мир честно. — Сам вылезет. Не сдохнет. Сдохнуть — слишком легко. Он не заслужил. И не людям решать это. Я просто закрываю гештальт. Помогаю тем, кому могу, хочу помочь, и кому эта помощь нужна. — Как зовут этого твоего друга? — решает выяснить Никита. — Вдруг и правда судьба сведет. Я хоть привет передам. — Не передашь, — в голосе Мира слышна улыбка, но невесёлая. — Там, внутри, его давно нет. Потрать лучше свои силы на тех, кому еще можно помочь, и кто в этой помощи нуждается. Мирослав, как и обещал, приезжает. Рано утром сходит на окутанном туманом перроне и сразу едет в госпиталь. Ник с рюкзаком ждёт его на лавке за воротами, и, если честно, охреневает с увиденного. Перед ним не тот человек с фотографии в мессенджере. Не тот лет на десять. Никита смотрит и думает, что, возможно, Миру самому бы помощь не помешала. — А когда фотка в мессенджер сделана? — решает спросить Ник вместо приветствия. — Не смей жалеть меня, — глухо предупреждает Мирослав и протягивает ему руку. — Полтора года назад. — Не смей рыться в моей голове, — в ответ улыбается Ник, сжимая теплую ладно — и как током прошибает. Не больно. Просто… Много. Чужой энергией накрывает, как волной, вышибая воздух из лёгких. — Ты сам впустил, — пожимает плечами Мир. — Ты дверь открыл с ноги, — парирует Никита. Оба улыбаются и закуривают. — Почему опять хлоркой и фенолом тащит? — осведомляется Ник, принюхиваясь и морщась. — С суток сразу на поезд, — Мирослав удобнее перехватывает лямку рюкзака и кивает на пустующую в ранний час улицу. — Идём. Раньше начнем — раньше отпустит. — Судя по результатам МРТ, я лежать должен, как бревно, а не ходить, — замечает Никита и решает испытать судьбу. — Может, такси? — Не ной, — чеканит Мир, накрывая его колено ладонью — и кожу будто обжигает сквозь слой ткани. — Ты можешь ходить. Тебе нужно ходить. Не будешь заставлять себя сейчас — ляжешь и не поднимешься. Веди. Квартира оказывается не шибко роскошной и небольшой, но чистой и теплой. Мир скидывает рюкзак в кухне и орет оттуда Нику: — В душ иди первым, я сейчас! Пока Никита стоит под упругими горячими струями, помещение заполняет аромат полевых трав, хвои и прополиса. — Не одевайся, — говорит Мир, выворачивая в ванну целую кастрюлю травяного настоя. Комнату заполняет пар, и Ник слушается, не одевается, молча забирается в рыжевато-коричневую от настоя воду. Мир оставляет его на какое-то время и уходит. На бортиках горят свечи, по кафелю стекает конденсат. Когда Мирослав возвращается и читает что-то на смутно знакомом языке, пламя свечей потрескивает, а вода в ванне становится совсем черной. Ник молчит и слушает. В комнате задернуты шторы и горят свечи, когда они заходят — сначала совершенно голый Ник, следом — полностью одетый Мир. Пахнет благовониями, ладаном и полынью. — Ложись, — кивает Мирослав на кровать, скидывает пайту и растирает ладони. — Будет тяжело, но я тебя вытащу. На живот ложись. — Мне это не нравится, — замечает Никита как бы между прочим. — Трусы можешь надеть, — улыбается Мир, достает из рюкзака склянку с пахнущей корицей мазью и растирает субстанцию по ладоням. — Будь готов к тому, что станет жарко. Позвонки тебе на место поставлю, а мозги не вправлю. Избавься от чувства вины, иначе оно сожрет тебя изнутри. Отпускать грехи — не мое. Это тебе предначертано в души лезть, не мне. Я не от хорошего тебя лечу. Все от тебя зависит. Поборись за себя. Это — твоя собственная война. С самим собой. Победи. От первого прикосновения действительно становится жарко. Мир растирает спину, разминает, надавливает на что-то — и Ник задыхается. Орет буквально. Потому что больно. Реально больно. Сначала он слышит, как хрустят кости, потом — как звенит в ушах. А потом ничего не слышит, погружаясь в темноту. Просто жарко. Как в аду — жарко. И боль куда-то исчезает. Никита мечется, горит в бреду, блуждая по разрушенным городам, петляя меж простреленных руин, и не может, не может найти выход. Кругом снег, холодно, разбитые мосты, рухнувшие дома, трупы, трупы, подбитая техника. Холодно до одури. А внутри жарко. Жарко настолько, что орать хочется. Иногда становится полегче. В эти промежутки кто-то подхватывает его тёплыми руками под лопатки, прижимает чашку с травяным отваром к губам, шлёпает на лоб прохладное полотенце и говорит: «Борись, Никита. Борись. Ты сильнее, чем думаешь» — и Никита борется. Ищет выход из руин, из обстрелянных полуразрушенных городов, где воют одичалые собаки и ветер таскает снежинки да мусор по разбитым мостовым. Он блуждает, петляет, горит заживо, почти не веря, что выйдет, но выходит. В башке проясняется под утро. Ник садится на постели и долго не может собрать себя в кучу. За окнами светает. Огарки свечей ещё пахнут миром и полынью. Мирослав спит на стуле, уткнувшись лбом в край одеяла у ног Никиты. Ник накрывает его затылок ладонью и с удивлением отмечает, что, впервые за девять лет, не чувствует боли. — Эй, ты живой? — зовёт Никита, ероша седые волосы Мирослава. — Живой, — вымученно улыбается тот, открывая посеревшие, выцветшие глаза. — Хреново, — его губы покрыты засторузлой коркой запекшейся крови, кожа бледная, а под глазами залегли глубокие тени. — Поесть надо. Они завтракают в кафе под домом, где снимали квартиру. Мир размешивает свои восемь ложек сахара в кофе, улыбается и выглядит почти живым. — В понедельник снова МРТ, — говорит, облизнув ложку, и тянется за куском брауни. — Они охуеют с результатов. Все диски на местах. Тебя выпишут. Что делать будешь? — Вернусь в часть, — пожимает плечами Ник, отпив своего кофе. — А потом домой. — К жене и детям? — уточняет Мир, заметно напрягаясь. — К родителям и сестре, — печатает Никита. — Не сейчас. Когда придет время. Надо там зайти к некоторым. Поздороваться. — Ник… — начинает Мир укоризненно. — Я не Бог, чтобы судить их, — отрезает тот. — Но скорейшую встречу с судьей устроить обязуюсь. Убивать не буду. Сами сдохнут. Я только подтолкну. — А потом? — А потом… — Ник задумывается, закуривает и откидывается на плетёную спинку кресла. — Потом бухать буду. А потом домой вернусь. К жене и детям. Сад посажу. Жить дальше буду, зная, что все правильно сделал. Что все счета оплачены и закрыты. Кстати, по поводу счетов, — говорит он, помолчав и немного подумав. — Я тебе очень благодарен. Что я должен тебе? — Пиши иногда и говори, что жив и цел, — пожимает плечами Мир. — Чужая боль выматывает. У меня не всегда хватает энергии, чтобы заглянуть ко всем своим. — Это не оплата, — отрезает Никита решительно. — Что я могу сделать лично для тебя? Не мне тебя учить, что оплату за свой труд надо брать всегда. Не обязательно фиксированную. Иначе с тебя спросят по ту сторону. Просто скажи, что с меня. — Если так случится, что чья-то жизнь будет висеть на волоске, и ты сможешь вытащить этого человека без ущерба для себя, не зная, кто он и откуда — вытащи, — говорит Мир, допивая свой кофе. — Этого будет достаточно, — он поднимается и кладет пару купюр под блюдце. — У тебя будет красивая дочка. Назови ее Верой. Научи ее всему, что знаешь сам. Научи всему, что узнаешь. И не снимай мои обереги. Удачи, Ник. Прощай, — он уже разворачивается, но Никита перехватывает за запястье. — Мы больше никогда не увидимся? — Никогда, — улыбается Мирослав. — Ты больше не нуждаешься в моей помощи. Возвращайся в госпиталь, а потом в часть. Пройди все, что тебе предначертано. Все с тобой будет теперь нормально. Живи дальше по чести. Не думай о произошедшем здесь. Не ищи причин и объяснений. Мы просто должны были встретиться. Он растворяется в утренней суете прифронтового города, а Ник ещё долго смотрит ему вслед, перебирая бусины лавы на запястье, и думает, что ничего в жизни не бывает просто.