Просто

Они встречаются в стерильной, белой, до омерзения чистой приёмной. Двое мальчишек, которым едва исполнилось по шестнадцать, хотя познакомились они, когда одному было тридцать, а другому двадцать шесть. В динамиках играет Шуберт, хотя один предпочёл бы Штрауса, а другой «Металлику». Звуки непривычно режут слух, вызывая отторжение. У одного из них до сих пор в ушах шумит помехами, у второго и вовсе звенит, как после взрыва. Среди десятка чужих, совершенно незнакомых людей, они узнают друг друга сразу, переглядываются, и тот, что постарше, подсаживается на диван к младшему, хотя сейчас они ровесники. — Что за чертовщина? — шепчет малый, пока Красивый только криво усмехается, а шрам на его щеке привычно изгибается. — Мы где? Я только помню, как ты звал меня. А потом ка-ак ебануло! — Мы в погранке, — улыбается тот. — Тебя только это удивляет? Не странно, что на тебе варёнки и рубашка, а не камуфляж? Собери картинку в кучу. Думай, родной. Чему я тебя учил? — Так мы двухсотые? — огромные, изумрудно-зеленые глаза Золотого становятся заметно больше, хотя, казалось бы, больше некуда. — Нет, — с коротким смешком отзывается собеседник. — Пока, вероятно, трехсотые. Крылья тебе почто? — Так я и раскинул! — вроде бы возмущается младший, аж подскакивая на диване. Серебряный грозовик на груди тихо звякает о жетон. — Так и я раскинул, — разводит руками Красивый, а после перехватывает звенья-шарики и за цепочку тянет жетон наружу. — Я же просил тебя не надевать это. Примета дурная. — Хочешь сказать, я виноват, что мы сейчас здесь? — совсем по-детски фыркает Золотой, переводя больше просительный, чем вопросительный взгляд на друга. — Хочу сказать: надо, блядь, слушать, когда говорят, — тяжело выдыхает тот. — Выберемся. Не наше время еще. — Я хотел к бабушке в село съездить, — грустно улыбается малый. — Потом. Знаешь, после Победы. Там и села, наверное, нет уже никакого, и дома. А я все равно хочу. Тянет. Просто скинуть ботинки и постоять босиком. — Родная земля зовёт, — тихо хмыкает Красивый, перебирая в пальцах невесть откуда взявшиеся четки. — Я говорил ведь: пока ты на родной земле, она помогает. Ты из нее энергию черпаешь. Учись черпать из нее. Каннибализм — штука не практичная. Если сильно надо, моей хлебни, но и то — если прижмёт. А так — учись брать у природы. Вода — это твоё. Учись просить у рек, колодцев и озер. Найди источник для себя. В них вода всегда живая. — Ты зачем мне это говоришь? — улыбается Золотой, склоняется вперед, перехватывает распятие на четках и тянет к себе; зелёные авантюриновые бусины выскальзывают из покрытых шрамами пальцев. — Все равно одной ногой в земле. В той самой, родной, которая помогать должна. Сдохнем оба. — Все сдохнут, — меланхолично отзывается Красивый, с усмешкой наблюдая, как малый перебирает его чётки. — Жизнь и Смерть идут рука об руку. Все рано или поздно сдохнут. Это равновесие. Только каждый в свое время. Мы с тобой — не сейчас. Не наше время ещё. — Откуда знаешь? — лукаво улыбается Золотой. — Мультиков опять насмотрелся? — Нет, — с усмешкой качает головой Красивый. — На картах кинул. Там еще солнце и мир — это если тебе интересно. — Если тебе интересно, кто-то на крови клялся, что карты в руки больше не возьмёте, — вроде бы злится малый. — Тяжёлые времена требуют отчаянных мер, — криво усмехается собеседник, пожимая плечами, и в голосе его нет ни ноты раскаяния. — Любопытство твоё отчаянных мер требует, — уже заметно раздражается Золотой. — Вломить бы тебе от души. — Пупок развяжется, деточка, — смеется Красивый и забирает у него свои четки. — Это ты в такой извращенной форме мне угрожаешь или обещаешь, свет очей моих? — Предупреждаю, — вроде бы смущается малый, отводит взгляд и позволяет зеленым бусинам выскользнуть из ладони. — И вообще, в жопу иди. И не смей пошлить на эту тему! Курить хочется. Долго ждать еще?

***

Они сидят ночью на краю зелёнки, смотрят на далёкие зарницы, и младший у старшего спрашивает: — Почему Золотой? Ты же вроде не из цыган. — А ты не понимаешь? — тот усмехается так, что изгибается шрам на лице, отводит взгляд и качает головой. — Светишься ты золотым. Сам не видишь разве? — Как — свечусь? — удивляется парнишка помладше. — Как лампа накаливания, — просто пожимает плечами старший, молчит недолго, прислушивается, прикуривает и прячет огонёк сигареты в рукаве. — Ты же видишь, как другие светятся. Вот так точно светишься и ты. — А как светятся другие? — Золотой не изгаляется — он действительно не понимает. — По-разному светятся, — хмыкает его друг. — Кто синим, кто зелёным, кто жёлтым. Золотое свечения за тридцать лет жизни мне видеть не доводилось. Да чего я тебе объясняю. Ты и сам можешь увидеть. — Не могу, — качает головой младший и тоже закуривает. — Мне не дано. — Не ври, — улыбается собеседник. — Всё ты можешь. И многое тебе дано. Не было бы дано — мы бы не сдружились так легко. Рыбак рыбака. — Я не вижу, — качает головой Золотой. — А хочешь увидеть? — лукаво улыбается второй. — Одно слово — и я научу. Но потом не развидеть. Ты видишь свет, видишь тех и других, а они видят тебя. Хочешь? — Хочу. — Я научу.

***

Золотой шмыгает носом, прижимаясь лопатками к стене. — Урою суку, — глухо и очень спокойно говорит его друг, утирая кровь из-под носа малого; тактические перчатки пачкаются багрянцем. — Просто нахуй пальцы переломаю. Медленно. По одному. А потом добью, чтоб не мучился, уёбок. — Перестань, — улыбается Золотой разбитыми губами, накрывает его запястье ладонью и заглядывает в глаза. — Ты так фонишь, что у меня часы останавливаются. Беды наделаешь. Обоих переведут. Не выйдем живыми. — Выйдем, — отмахивается собеседник. — И в этот раз, и в следующий. Я всё видел. Похер, пусть переводят. Выйдем. Я из ада вылезу, если надо будет. Если ты позовешь. И тебя из ада вытащу. Одно слово. Мне давно терять уже нечего. — Я сам разберусь. Не бесись зазря, — улыбается мелкий. — Не трогай говно. По крайней мере, руками. Один раз в торец пропишешь — сошлют в такие ебеня, откуда живыми не выходят. И мыслями не трогай. Слишком высокая цена. Карма въебет так, что сам не рад будешь. Пусть живёт. Жить — оно, подчас, потяжелее, чем сдохнуть. Не стоит эгергию тратить на такую хуйню. — Не учи отца, — рыкает его друг, сверкнув глазами, и малый будто замирает, завороженно наблюдая. — Что такое? — с усмешкой осведомляется тот. — Страшный? Напугал? — Нет, — Золотой улыбается, качая головой. — Ты красивый. Глаза интересные. Как у волка. Ведьмак, бля. Я так тоже могу? — Можешь, — его товарищ так отражает улыбку, что шрам на щеке изгибается. — Надо просто сильно разозлиться. Золотой смотрит, тоже улыбается и утирает кровь из уголка губ. — Ты чего? — недоумевает объект пристального внимания. — Красивый, сука, — восхищается малый. Так оно и пристаёт к ним — Золотой и Красивый — и ничего с этим сделать не получается.

***

Все мешается в башке: грохот взрывов, свист, шум, треск очередей и звон бьющегося стекла. Красивый вытаскивает Золотого за ворот куртки куда-то в простреленные, изрешеченные руины, матерясь на смеси четырех языков. Пот, мешаясь с сажей, заливает глаза, щиплет, не видно толком нихуя. Плечо ноет, башка кружится, эфир трещит от помех, а Красивый только зубы стискивает. Больно. Сука, аж скручивает, так больно. Аж шиворот заворачивается. Нога пульсирует, плечо жжёт. Снаружи лупят так, словно у них патроны бесконечные, а у Золотого в ноге дырка, и он уже мало что соображает. Красивый проебал, слишком большая кровопотеря, мелкий может просто сдохнуть здесь. Не может. Красивый присаживается на корточки и смотрит, как кровь на грязном полу мешается с пылью, образуя бурые шарики. — Слушай сюда, — обнимает лицо мелкого ладонями и поглаживает по щекам, размазывая по липкой от холодной испарины коже копоть и кровь. — Смотри на меня, не отключайся, — в зеленых глазах напротив ноль осмысленности. — Не закрывай глаза. Я тебя вытащу. — У меня в аптечке нет нихуя, — с трудом произносит Золотой, облизывая губы. — И никаких турникетов. Пиздец мне. Уходи. — Разбежался, — усмехается Красивый, выдирая ремень из шлевок. — Концепция следующая: ты закрываешь рот, я останавливаю кровь. — Оба сдохнем, — не унимается малый. — Ты будешь жить, — Красивый раздирает пропитанную кровью штанину, перетягивает Золотому бедро, стаскивает с головы косынку и, сворачивая в плотный жгут, протягивает малому. — Прикуси. Будет больно. — О, да неужели, — вымучено улыбается тот. — Я, может, маз, родной. — Заткнись, бога ради, — брезгливо морщится Красивый, пихает в улыбающуюся пасть кусок пятнистого хлопка и растирает ладони. — Сейчас кровь остановится, боль пройдёт, ты встанешь и пойдёшь. Только, всего святого ради, заткнись хоть на десять минут. Не отвлекай. И так в эфире слишком шумно. Многим больно. А я — как антенна на телевышке в грозу. Все молнии мои. Дай сконцентрироваться на тебе. Слишком много боли. Когда, спустя неопределенный промежуток времени, пытается выпрямиться, его ведёт, а носом идёт кровь. Все еще больно. Больно, да. Но остаётся только своя боль. Спину сводит. Левая рука немеет. — Что с плечом? — настораживается Золотой, у которого немного рассвело перед глазами. — Все нормально, — улыбаясь, отмахивается его друг; стена, на которую он пытается опереться ладонью, резко уходит влево. На кирпичной кладке остаётся багровый смазанный след. Кровь стекает по предплечью, пропитывает ткань и тяжёлыми вязкими каплями падает в пыль у ног. — Что с плечом, сука?! — орёт Золотой, сложивший, наконец, два и два, неправдоподобно резко, как для раненного, подаваясь вперед и перехватывая. Или это Красивому только кажется, что резко?.. Голова кружится, губы сохнут. — Слушай очень внимательно, — говорит он, соскальзывая по стене, плюхается в пыль и цементное крошево на полу, запускает ладонь под ворот куртки и вытаскивает цепочку без жетона но с серебряным грозовиком, снимает с шеи и вкладывает малому в ладонь, заставляя зажать в кулаке. — Надень его и не снимай. — Ты ёбу дался?! — мгновенно вспыхивает тот. — Так нельзя, придурок! Ты же сдохнешь! — Так можно, — улыбается Красивый, а картинка у него перед глазами постепенно теряет четкость. — Я не крест свой тебе отдаю. Крест свой каждому из нас самому нести придётся. И это тоже возьми, — вынимает из кармана тактические перчатки и отдаёт малому. — Совсем худо будет — надевай. Они помогу. — Ты ебанутый, — качает головой Золотой. — Нормальность — не есть добродетель, — улыбается Красивый, и глаза его на миг вспыхивают янтарём, — скорее отсутствие мужества. — Ты сейчас свой броник и каску снял, — глухо произносит малый. — И на тебя надел, — улыбается его друг. — Всё лучшее — детям. Теперь пиздуй. Выйдем оба. В разные госпитали попадём. Свидимся еще. Грозовик только не снимай.

***

Золотой снится ему каждую ночь. Никто не зовёт. Сам шастает во сны. Плечо ноет, но от обезбола Красивый отказывается. Обезбол глушит эфир. С одной стороны — хорошо. Чердак так не гудит, не слышно чужих стенаний, проклёнов и криков о помощи. Не больно. И дело не в плече даже. Чужой боли нет. Она не душит. Дышится легче. Но пусто. Вообще пусто. И так тихо, словно просто вырубили звук. Красивый разучился засыпать в такой тишине. А еще он не чувствует Золотого и потому нервничает. С ним в палате еще трое, и Красивый видит каждого из них насквозь. Одному плетет браслет из ниток, другому — собирает из минералов. Для третьего не делает ничего — таймер над головой этого пассажира почти по нулям — бесполезно. Город, в котором он оказался, ему не нравится. Любой госпиталь — это всегда больно. В этом просто нечем дышать. Деревьев мало. Подпитаться нечем и скинуть некуда. И Золотой далеко. Зато пишет постоянно. Пишет: «Я купил египетские таро. Меня от них тошнит. Завою скоро, хоть и не полнолуние. Мне здесь скучно». Пишет: «Куклу тебе из ниток смотал, как ты учил. Без ножниц. Синюю почему-то. По почте не отправлю. Отдам лично. Приснись мне. Я заебался рисовать руны на запястье. Твои зеркала мешают». Пишет: «Нечестно. Почему я к тебе хожу постоянно, а ты ко мне — никогда? И почему здесь так, сука, больно? Захлебнуться можно. Я не хочу видеть, кому сколько отпущено. Я об этом не просил. Пусть заберут. Осточертело. Нахера мне это знание, если я изменить все равно ничего не могу». Пишет: «Я видел нас в заброшенном яблочном саду у бабушки в селе. Красиво цвели деревья. Только они и остались, и то не все. Так будет? У тебя идиотский спортивный костюм. Тебе не идет черный. Если так будет — не надевай. И учти: дорога там херовая, до ливня лучше уехать. Расскажи мне, на чью тебе надо могилу. Ты так и не договорил. Давай поедем вместе. Я тоже хочу поблагодарить его. Если бы не он, тебя бы уже не было. Мы бы никогда не встретились».

***

Золотой подхватывает Красивого на трассе у лесополосы далеко за городом. На том идиотский черный спортивный костюм, за плечами рюкзак, а в руке корзина с весенними травами и грибами. Он устраивается на переднем пассажирском, закинув всё лишнее на заднее сидение, закуривает, откинувшись на спинку кресла, и привычно передаёт сигарету водителю после третьей затяжки. В салоне фоном играет «Блэк Саббат». Золотой протягивает стакан кофе, недолго молчит, глядя, как на западе начинают клубиться облака. За окнами пахнет хвоей, молодой травой и весенними цветами. Кукла-мотанка и авантюриновые четки болтаются на зеркале. Красивый отпивает кофе и возвращает стакан Золотому. — Нагулялся? — усмехается тот, тоже делает глоток и возвращает сигарету. — Я тебе там джинсы и рубашку взял. Снимешь с себя эту хрень. Я видел неоднократно, как по ней кровавые пятна расплываются. Слышал визг тормозов и скрежет сминаемого металла. Сожгу когда-то нахер, как лягушачью кожу. Ты в нём не умрешь. — Не в нём дело, — улыбается Красивый. — Во времени. — Знаешь, — недолго помолчав, Золотой протягивает руку за сигаретой. — Иногда мне кажется, что мы оба уже умерли. Еще тогда, в госпиталях. Или до. Или после. Будто мы не вернулись. Не только из той приемной в погранке, а вообще. — И где же мы, по-твоему? — улыбается Красивый, стягивает пайту и, перегнувшись через спинку, тянется на заднее сидение за рубашкой. — В аду или в раю? — Ради бога, — морщится мелкий, искоса наблюдая за его телодвижениями, после усмехается, коротко выдыхает и недолго молчит. — Мы оба не верим в рай, а в аду уже побывали. Это что-то другое, только я не понимаю, что именно. Ты не подскажешь? — Таких, как мы, в рай не пускают, а в ад не берут, — улыбается Красивый, плюхается на сидение и застегивает клетчатую рубашку. — А мы вообще куда, родной? — В село же, — пожимает плечами малый и лихо входит в поворот. — Всё так, как и было предначертано, — он косится на друга и качает головой. — Джинсы ты так не натянешь, даже не пытайся. — Куда ты так топишь? — Красивый не пытается — просто кивает на спидометр, а после поглядывает на небо. — Я пока не задыхаюсь. До ливня успеваем. Здесь херовая дорога. Не разъедемся, если что. — Так она все равно пустая, — улыбается Золотой. — Что может случиться, если мы вдвоём в машине? — он молчит недолго, выдыхает и кивает в такт музыке. — Знаешь, мне кажется, мы не в аду и не в раю. Нам просто дали еще один шанс. — Просто — не бывает ничего, — на грани слышимости произносит Красивый и не хочет заканчивать фразу. Зачем? Они оба знают ее окончание. Они оба видят, закрывая глаза. Ад у каждого свой, как и рай. Они пролетают первый поворот. Красивый прикрывает глаза, коротко выдыхает и зажимает в кулаке болтающийся на груди валькнут. Через секунду раздается визг тормозов, мат Золотого и скрежет сминаемого металла, но Красивый этого уже не слышит.