Туман. 2509

— И долго нам ещё тут торчать? — недовольно спросил Тони, перекидывая пистолет в руках. Металл тускло блеснул в сумеречном свете, словно отражая его раздражение. — Ты не можешь хоть ненадолго замолчать? — бросил Фред, поднимая бинокль к глазам, — скоро уже пойдём. Я стоял позади и наблюдал за ними, вдыхая прохладный воздух, наполненный запахом пыли и забвения. Не было желания их разнимать или просить замолчать, да и смысла тоже. Эти двое всегда и постоянно между собой о чём-то спорили, как два упрямых ручья, стекающих с одной горы разными путями. Тони не умел не ворчать, в этом весь он — беспокойный, как осенний ветер. Иногда это меня до жути раздражало, словно песчинка в глазу. Изредка появлялась мысль ударить его, но тут же пропадала, растворяясь в благодарности, стоило подумать о том, что он не один раз спасал мне жизнь, вытаскивая из объятий смерти. Я оттолкнулся от стены и свистнул — короткий, резкий звук разрезал тишину. Фред и Тони тут же подошли ближе, их глаза, внимательные и настороженные, как у хищников, впились в моё лицо. — Фред, сворачиваемся. Нам надо до заката вернуться на КПП, — я посмотрел на циферблат часов с внутренней стороны запястья, где стрелки неумолимо отсчитывали оставшееся время, — Тони, иди к остальным. — Есть, сэр! Так точно, сэр! — последний намеренно приложил руку ко лбу и засмеялся, уходя к лестнице и обдавая своим резким запахом полыни — диким, свободным ароматом, напоминающим о бескрайних степях за пределами города. — Идиот… — я покачал головой, но в уголках губ притаилась невольная улыбка. На границе с Зоной Тумана всегда темнело раньше, словно сама тьма стремилась поглотить эти места первыми. Небо уже наливалось густым пурпуром, как спелая слива, готовая сорваться с ветки. Хорошо хоть, что у нас внизу стояла машина, на которой можно было быстро добраться домой. Я подошёл к краю крыши пятиэтажного здания и окинул улицу настороженным взглядом. По обочине двухполосной дороги стояли высотки, уходящие вглубь территории — молчаливые стражи прошлого, хранящие в своих бетонных сердцах истории давно ушедших людей. И как они только смогли сохраниться в более-менее нормальном виде? Словно время пощадило их, оставив нам напоминание о былом величии. Триста лет назад весь мир охватила ядерная война, пожирающая города и страны, как голодный зверь. В школьных учебниках по истории говорилось о том, что в Зоне Тумана упала одна маленькая бомба, которая выбросила радиацию на семьдесят километров вокруг, окутав древний город саваном смертоносного излучения. Помню, мне папа в далёком детстве рассказывал, что то место стало слишком опасным, хоть и за последние три столетия фон ослаб, как угасающее пламя. Его глаза тогда светились странным огнём — смесью страха и восхищения перед силой, способной изменить мир до неузнаваемости. Из-за масштабов той великой войны планета сильно пострадала, словно раненый зверь. Литосферные плиты сталкивались, случались множественные землетрясения и извержения вулканов — земля кричала от боли, нанесённой людьми. Страна, которая раньше была на месте нынешнего государства, в итоге оказалась отрезана от остального мира. Всё из-за воды, которая омывала материк со всех сторон, она затопила низменности, жадно поглощая сушу и перекраивая карту мира. Выжившим людям повезло, они начинали жизнь не с нуля. У них были некоторые ресурсы, земли и животные — семена будущего, которые они бережно взрастили. Дядя как-то показывал фотографии, оставшиеся от прадеда — пожелтевшие, хрупкие листочки с изображениями людей, смотрящих в объектив с надеждой в глазах. Смотря на них, невольно брала гордость за людской народ. Они ведь не сломались, поглощëнные огнём, войной и разрухой, а продолжили жить дальше, как трава, пробивающаяся сквозь асфальт — упрямая, несгибаемая сила жизни. Мне порой хотелось хоть ненадолго попасть в прошлое, словно нырнуть в глубокий колодец времени и увидеть своими глазами то, что осталось лишь в пыльных книгах и рассказах стариков. Что стало причиной войны, превратившей цветущий мир в пепелище? Что было бы, если бы всё закончилось миром, а не ядерным огнём, пожравшим целые континенты? Любопытство, вызываемое историей предков, всегда рождало много вопросов, роившихся в голове, как беспокойные пчелы. Их жизнь мне казалась удивительной и непостижимой — с их летающими машинами, небоскребами, касающимися облаков, и океанами информации, доступной по щелчку пальцев. Размышления о подобном всегда отнимали у меня много времени, затягивая в водоворот фантазий и догадок, поэтому я тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли, и пошёл к лестнице, осторожно ступая по крыше. Бетон под ногами крошился, как старое печенье, и я старался не наступать на особенно хрупкие участки. Кто знает, когда было построено это здание — может, оно помнило еще те времена, когда небо не знало вкуса радиации, а люди не боялись Тварей. Моя группа обнаружилась у машины — потрепанного, но надежного внедорожника цвета выгоревшей хаки. Салли как обычно обжимался с Тони, кокетливо хихикая и накручивая прядь своих медно-рыжих волос на палец. Его глаза, зелёные, как редкие теперь изумруды, сверкали в сумерках, когда он смотрел на него. Фред уже спал на заднем сидении, его грудь мерно поднималась и опускалась, а на обветренном лице застыло выражение умиротворения, такое редкое в нашем мире. «Факелы» все на месте. Это хорошо, ведь даже здесь, на окраине было опасно, как в логове спящего хищника. Не хватало ещё Тварей повидать — этих кошмарных созданий, рожденных радиацией и мутациями, с их неестественно вывернутыми конечностями и глазами, светящимися в темноте, как болотные огни. Потом проблем не оберешься — отчеты, карантин, а то и похороны. — Чего встали? В машину, — обратился к команде, мой голос прозвучал хрипло после долгого молчания. Я сел на водительское место и негромко хлопнул дверью, складывая автомат на колени. Холодный металл оружия успокаивал — верный друг в этом ненадежном мире. Подождал, пока все остальные займут свои места, и повернул ключ в замке зажигания. Двигатель отозвался низким рычанием, словно пробудившийся зверь, готовый нести нас через опасные территории к безопасности дома. Сектор-3 представлял собой территорию, полностью подконтрольную военным и наёмникам — оазис порядка в хаотичном мире. Последние были даже более востребованными, чем регулярные войска — гибкие, адаптивные, готовые выполнить любую задачу за правильную цену. Здесь возвышались огромные высокие дома, серые монолиты с редкими вкраплениями света в окнах, и даже существовала отдельная область для тех, у кого появилась семья — настоящая роскошь в нашем мире, где каждый день мог стать последним. В число таких счастливчиков практически вошли Тони и Салли. Их отношения были как маленький костер в ледяной пустыне — теплый, яркий, дающий надежду всем вокруг. Помимо жилых кварталов, в Секторе располагались производственные комплексы, где день и ночь ковалась наша защита — различное оружие, от простых пистолетов до сложных снайперских винтовок с оптикой, боеприпасы, обмундирование и военная техника. Тот же самый БТР и ему подобные машины рождались здесь, в чреве огромных заводов, чьи трубы днем и ночью выпускали в небо столбы дыма. Наёмники делились на три подразделения, как ветви одного дерева, растущего на пепелище старого мира. Первые занимались заказами на бандитов — охотники за головами, чьи лица были суровы, а глаза холодны, как лезвие ножа. Вторые защищали государство и мирных жителей от Тварей — настоящие герои, возвращавшиеся из рейдов порой с ранами, но всегда с историями о спасенных жизнях. А третьи работали конкретно на правителя — так называемая элита, окутанная тайнами и слухами, как дорогими шелками. В каждой такой ячейке были ещё подгруппы, специализирующиеся на конкретных задачах — разведка, штурм, снайперы, медики. В число тех, кто выполнял защитную роль, и входила моя группа «Факел» — маленький, но яркий огонек в темноте опасного мира. Наше название не было случайным — мы несли свет туда, где царила тьма, и тепло тем, кто замерзал от страха. Вообще, Сектор-3 был довольно тёплым, даже жарким местом, словно радиация изменила не только живые существа, но и сам климат. Летом было невыносимо душно, воздух становился густым и тяжелым, как расплавленный металл, заполняя легкие и заставляя одежду прилипать к телу. А вот зимой было хорошо — мягкая, почти ласковая погода, когда можно было наконец-то вздохнуть полной грудью. Хоть снег и не выпадал, превратившись в легенду из прошлого, зато дожди были как минимум три-четыре раза в неделю — настоящие стены воды, обрушивающиеся с неба и смывающие пыль и грязь с улиц. И именно в такие дождливые дни наш предводитель, суровый мужчина с лицом, изрезанным шрамами, как древняя карта, вывозил всех наёмников на полигон. Там, под холодными струями, падающими с неба, он принимал очередной экзамен у старожилов и начинал тренировать новичков, чьи глаза еще горели надеждой и страхом. «В бою не будет хорошей погоды,» — говорил он, стоя под ливнем, пока вода стекала по его лицу, как слезы, которые он никогда не позволял себе проливать. — «Учитесь сражаться в любых условиях, или готовьтесь умереть.» — Наконец-то мы дома, — устало протянул Тони и поднял руки вверх, выходя из транспорта. Его движения были медленными, словно каждая мышца в теле сопротивлялась, а в голосе звучала та особая усталость, которая приходит после долгого напряжения. Рядом с ним тут же пристроился Салли, растянувший свои пухлые розоватые губы в обожающей улыбке. Он смотрел на парня таким взглядом, в котором читалось всё — от нежности до голода, будто съесть хотел. Его глаза, обрамленные длинными ресницами, блестели в сумерках, как у кота, заметившего добычу. Может, действительно хотел поглотить его целиком — душой и телом, кто его знает. Эти двое давно вместе и через многое успели пройти — огонь, воду и радиоактивные пустоши. Я прекрасно помнил переломный момент, когда Тони был серьёзно ранен и лежал в коме. Тот день врезался в память, как осколок в плоть — болезненно и навсегда. Нас знатно потрепали Твари. Узнав о том, что Тони на грани жизни и смерти, у Салли случился нервный срыв. Он кричал так, что стены медблока, казалось, вот-вот рухнут, а потом трое суток не отходил от постели раненого, шепча молитвы давно забытым богам. — Я так соскучился по тебе, малыш, — лукаво прищурился и улыбнулся Тони, обращаясь к бете. Его голос стал низким, бархатным, с той особой хрипотцой, которая появляется только в моменты интимности. — Готовься, вечер будет волшебным. — Идём отдыхать, парни! — я прервал их, вышел и заблокировал машину. Электронный замок отозвался коротким писком, словно недовольная птица. Подгруппы каждой ячейки подразделений жили в отдельных домах, как муравьи в своих секциях муравейника — организованно и по рангу. Какой дом — зависело от размера группы и её заслуг перед Сектором. Наш был двухэтажным, но небольшим, с потрескавшейся местами штукатуркой и крепкими стальными дверями. Он стоял в ряду таких же домов, как солдат в строю — прямой, немного потрепанный, но всё ещё гордый. На первом этаже было две квартиры, в одной из которых жил я, а в другой Фред. Моя — аскетичная, с минимумом мебели и максимумом функциональности, его — заваленная книгами и странными механизмами, которые он собирал в свободное время. Здесь же располагалась оружейная комната — святая святых любого наёмника, и общий зал с потертым кожаным диваном и древним телевизором, который чудом еще работал. На втором этаже тоже было две квартиры. Одну занимали Салли и Тони — их гнездышко, полное личных вещей и фотографий, другая же пустовала. Этот дом я кое-как смог выбить у нашего главаря — Нельсона, человека с лицом, похожим на высеченное из камня, и глазами, видевшими слишком много смертей. Помню, долго тогда с ним ругался, стоя в его кабинете под портретом Правителя, чьи холодные глаза, казалось, следили за каждым движением. Домов для проживания с каждым днём становилось всё больше и больше, как грибов после дождя — печальная статистика нашей профессии. Наши так называемые коллеги погибали на заданиях, тем самым освобождая жилплощадь, словно последний дар живым. Большинство выживших рано или поздно покидали ряды наёмников и заводили семьи — хватались за шанс на нормальную жизнь, как утопающий за соломинку. Они уезжали в Сектор 1 — место для гражданских, с его школами, парками и относительной безопасностью, или шли в армию — более стабильную, хоть и менее оплачиваемую службу. Выбор был невелик, но переводиться в Сектор 2 — промышленную зону с её дымящими трубами и кислотными дождями — никто не хотел. Я прошёл в оружейную, убрал в шкаф автомат — верного спутника многих рейдов, пистолет и вытащил из разгрузочного жилета запасные магазины, складывая всё внутрь с той бережностью, с которой мать укладывает ребенка спать. Шлем и бронежилет пошли туда же, освобождая тело от тяжести, которая давила весь день. Иногда таскать на себе столько защиты и оружия было выше моих сил — словно нести на плечах маленькую гору. Все эти предметы весили достаточно много, от чего под вечер отнимались ноги, руки и спина, превращаясь в одну сплошную ноющую массу. Был бы я альфой или настоящим бетой, то было бы проще — их тела созданы для нагрузок. Они сильнее, нежели омеги, чья природа больше склонна к другим талантам. Квартира встретила меня привычной любимой тишиной — единственной роскошью, которую я по-настоящему ценил. Я подошёл к кровати и грузно сел на неё, снимая с себя балаклаву. Ткань, пропитанная потом, неохотно отделялась от кожи. Сколько лет я жил в этой маленькой квартирке? Пять? Семь? Время здесь текло иначе, сливаясь в один бесконечный день. А ведь даже так и не поставил мебель как хотел. В день заезда всё уже так и было — кровать, стол, шкаф, как в казарме или тюремной камере. Смешок вырвался изо рта непроизвольно, сам — горький, как полынь. Я вытащил из стоящей рядом тумбы блистер с таблетками и выдавил пару штук, закидывая их под язык. Привычный горьковатый вкус белого кружочка, даже спустя восемь лет ничего не изменилось — супрессанты, подавляющие омежью природу, оставались такими же мерзкими на вкус. Вроде государство развивается, строит новые здания и дороги, но на качество таблеток это почему-то никак не повлияло. По-прежнему противно, словно лизнул ржавый металл. Я достал из шкафа сменную одежду, переоделся в тренировочный костюм — мягкий, обнимающий тело, как старый друг, и прошёл на кухню, доставая из холодильника вчерашнюю курицу и салат. Пока мясо грелось в микроволновке, наполняя комнату ароматом специй и жареной кожицы, я сделал апельсиновый сок — редкая роскошь, доступная благодаря последнему рейду в заброшенный супермаркет. Я подошёл к окну, наблюдая за другими наёмниками, снующими внизу, как муравьи. Мимо проходили идентичные друг другу люди, облачённые в чёрные костюмы — униформа, стирающая индивидуальность, превращающая человека в функцию. Они отличались только комплекцией тела и ростом, да иногда — цветом волос, если те не были скрыты под шлемом или капюшоном. Обычно, в одну группу наёмников входило три-четыре человека, но иногда и больше — всё зависело от сложности задач и специализации. Сумерки сгущались, окрашивая мир в оттенки синего и фиолетового. Скоро наступит ночь — время, когда Твари становятся особенно активными, а люди запираются в своих домах, как в крепостях. Но здесь, в Секторе 3, мы были в относительной безопасности — по крайней мере, до следующего рейда. Я вспомнил свой первый день в рядах наёмников, словно перелистывая страницы потрёпанной книги памяти. Мне едва исполнилось восемнадцать — юнец с горящими глазами и головой, полной романтических представлений о героизме. Юношеский максимализм и восхищение бравыми военными стали поводом вступить в ряды наёмников, как мотылька привлекает пламя — ярко, опасно, неотвратимо. У военных с уставом и дисциплиной было строже — каждый шаг по расписанию, каждое слово взвешено, а я тогда не любил этого, как дикий зверь не любит клетку. Стоило только представить, что я сам буду решать, умереть кому-либо или нет, так сразу крышу срывало — власть пьянила, как крепкий алкоголь неопытного подростка. Рано радовался. Только кто бы мне это разрешил? Нельсон — человек с глазами цвета грозового неба и шрамом, рассекающим левую бровь — отнёсся к моей кандидатуре скептически, с какой-то долей негатива, словно видел во мне не будущего бойца, а обузу. Он учил меня всему сам, даже не позволял гулять по небольшому городку в одиночестве, как строгий отец не отпускает ребёнка без присмотра. Тренировки были с утра и до обеда, шесть дней в неделю — изнуряющие, выматывающие до последней капли пота. Мышцы горели огнём, лёгкие разрывались от нехватки воздуха, а кожа на ладонях покрывалась мозолями, которые лопались и кровоточили. После полудня шёл двухчасовой отдых — благословенное время, когда можно было просто лежать и смотреть в потолок, чувствуя, как тело медленно восстанавливается. А потом теория и практика стрельбы — запах пороха, отдача оружия в руках, звон гильз, падающих на бетонный пол. Таким образом прошло два года, пока Твари не прорвались через границу — день, который навсегда изменил мою жизнь, оставив на теле и душе шрамы, которые никогда не заживут полностью. Я шёл с тренировочного зала в казарму, вдыхая прохладный вечерний воздух, как вдруг пространство разрезал вой сирены — пронзительный, леденящий кровь звук, и громкие крики, полные ужаса и боли. Я никогда в жизни так быстро не бегал, как тогда на склад — ноги сами несли меня, словно обретя собственную волю. Всюду сновали опытные бойцы с оружием наперевес, их лица были искажены концентрацией и страхом. Где-то уже лежали трупы — изломанные, изуродованные тела, которые ещё недавно были живыми людьми. От густого запаха крови тошнило — металлический, приторный аромат, заполняющий ноздри и оседающий на языке. Но до склада я не добежал. Путь преградила одна из Тварей — кошмарное создание, рождённое радиацией и мутациями. Она была похожа на огромного, размером с танк паука — чудовищная пародия на земное существо. Их скорость была невероятно большой из-за восьми крепких лап, покрытых жёсткими волосками и заканчивающихся острыми, как кинжалы, когтями. Кто-то стрелял им в здоровое брюхо, но пули отскакивали в разные стороны, словно от бронированной поверхности. Самое поразительное было то, что у такой Твари имелись человеческие руки и голова — словно какой-то безумный учёный сшил вместе несовместимые части тел. Я впал в ступор, стоило спустя столько лет увидеть такое — ноги приросли к земле, а в горле застыл крик. Она едва не разорвала меня своими когтями, лишь в последний момент кто-то отвлёк её внимание на себя — выстрел, крик, вспышка света. Я, теряя кровь и силы, пополз за здание, оставляя за собой алую дорожку, как улитка — слизистый след. Там, в тени бетонной стены, я уже практически потерял сознание, погружаясь в темноту, как в глубокий колодец. Никогда не забуду эту жгучую боль — словно тысячи раскалённых игл вонзались в тело одновременно. Такое количество собственной крови я никогда не видел, даже и не думал, что во мне столько помещается — она была повсюду, тёмная, густая, впитывающаяся в землю. Вспоминая это, оставшиеся шрамы с того дня начинали болеть — фантомная боль, напоминание о прошлом. Аж расчесать до мяса хотелось, лишь бы убрать это мерзкое чувство — зудящее, пульсирующее, как будто под кожей что-то живое. Как оказалось, меня оттуда вытащил командир группы по убийствам бандитов — Мейсон, человек с холодными глазами и руками, привыкшими к крови. Я с ним так и не смог подружиться, уж слишком он был самоуверенным, словно весь мир должен был вращаться вокруг него. Проснулся я в госпитале, с перемотанной ногой и зашитой грудиной — белые стены, запах антисептика и тихие голоса медиков. Восстанавливался несколько месяцев, пока распоротые мышцы не срослись — долгие, мучительные дни физиотерапии, когда каждое движение отдавалось болью во всём теле. А потом возобновил тренировки, только уже с более сложной программой — словно заново учился ходить, дышать, жить. Начал близко общаться с Фредом, который лечил меня — высокий, с вечно взъерошенными каштановыми волосами и умными глазами цвета янтаря. В конечном итоге мы стали напарниками — плечом к плечу, спина к спине, как братья по оружию. И только спустя полгода нам выдали первое задание — простое на первый взгляд, но оставившее свой след в душе. Из воспоминаний меня вытащил стук в дверь — настойчивый, но не резкий, словно посетитель знал, что я дома, но не хотел пугать. Я поставил пустой стакан на стол — на дне остались последние капли оранжевого сока — и подошёл к ней. Открыл её и сложил руки на груди, сверля друга взглядом, в котором читалась усталость и лёгкое раздражение. — Что хотел? — расслабился, называется. А он лёгок на помине, словно мысли материализовались в человека. — Может, пустишь к себе? — коротко хмыкнул Фред, невольно пыхнув своими феромонами — свежий, бодрящий аромат лайма. Я скептически поднял бровь, находя запах не более чем нормальным — для альфы, конечно. Долбанный альфач, бесила его назойливость и эта природная уверенность, словно весь мир принадлежит ему по праву рождения. Я закатил глаза, но отошёл от двери и вернулся на кухню, доставая из микроволновки курицу — золотистую, с хрустящей корочкой, источающую аромат, от которого рот наполнялся слюной. Не обращая внимания на друга, сел за стол и начал понемногу отщипывать кусочки, наслаждаясь вкусом — одно из немногих удовольствий, доступных в этом мире. Фред сел напротив, сложил руки в замок и посмотрел на меня, не сводя взгляда с лица — изучающе, внимательно, словно пытаясь прочесть мои мысли. — Что? — с набитым ртом спросил я и нахмурил брови, создавая между ними глубокую складку. Не люблю, когда на меня так пристально пялятся. Чувство, будто он читал меня, как открытую книгу или смог учуять мой родной запах — тот, который я так тщательно скрывал за супрессантами. — Не хочешь сегодня собраться и нормально отдохнуть перед следующим заданием? — его голос был мягким, с той особой интонацией, которую он использовал, когда действительно о чём-то просил, а не требовал. — Ты же знаешь, мне нельзя употреблять алкоголь, — вздохнул и опустил взгляд на тарелку, где лежали остатки курицы, — меня в любой момент могут вызвать в штаб. — Это была правда, но не вся — алкоголь мог ослабить действие супрессантов, а этого я допустить не мог. — Я даже не про выпивку. Просто отдохнуть, повеселиться. Ты с нами почти никогда не сидишь, а только жопу рвёшь в зале перед Нельсоном, — Фред посмотрел на настенные часы, стрелки которых неумолимо отсчитывали время, а потом опять на меня, — этой упëртостью ты похож на него. Пора бы и отдохнуть, как думаешь? В его словах была правда, которую я не хотел признавать. Нельсон стал для меня не просто наставником, но и образцом — его сила, его решимость, его бескомпромиссность. Я стремился быть как он, забывая о том, что у меня своя дорога. — Мы разные, — процедил сквозь зубы, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева — горячая, обжигающая, как лава. И тут же выдохнул, отпуская вмиг возникшее раздражение, позволяя ему раствориться в воздухе, как дым. — У меня доклад через час, — отодвинул тарелку, на которой остались лишь обглоданные косточки, и налил ещё апельсинового сока. Фред смотрел на меня с той особой смесью разочарования и понимания, которая была только у него — человека, знавшего меня лучше, чем кто-либо другой, но все равно не до конца. Никто не знал меня полностью — я и сам себя порой не узнавал в зеркале, особенно в те редкие дни, когда действие супрессантов ослабевало, и сквозь маску проступало мое настоящее лицо. — Ну после доклада. Итан, скажу честно, ты изменился. Хватит киснуть, это до добра не доведёт, — покачал головой Фред и скривил лицо, словно он жалел меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сострадание — чувство, которое я ненавидел больше, чем страх. Ненавижу жалость — она липкая, как смола, и такая же удушающая. Если быть честным хотя бы с собой — а это роскошь, которую я редко себе позволял — то я постоянно замечал его взгляды, когда о чём-нибудь задумывался. Эти взгляды были как прикосновения — осторожные, изучающие, словно он пытался разгадать головоломку, которой я стал. В такие моменты я всегда разбирал и собирал автомат, начинал метать ножи по несколько часов подряд — металл рассекал воздух с тихим свистом, а лезвия вонзались в мишень с глухим стуком, отмеряя ритм моих мыслей. Это меня в какой-то степени успокаивало, помогало окунуться в себя, как в тёплую воду, смывающую тревоги. И при этом я чувствовал внимание Фреда — его присутствие было как тень, всегда рядом, всегда настороже. Я, конечно, понимал, что он мой второй номер, но это не значило, что надо следить за мной, словно я хрупкая ваза, готовая разбиться от малейшего толчка. К тому же нельзя, чтобы он понял, что я омега — секрет, который я хранил глубже, чем самые тёмные воспоминания. Меня сразу выпрут из рядов наёмников и вообще из Сектора, отправят в Сектор-1 — рожать детей и вести хозяйство, как будто это единственное, на что я способен. — Ладно, я приду, — вздохнул и хмыкнул, чувствуя, как уголки губ непроизвольно поднимаются вверх, — надо же будет проконтролировать вас, маленькие дети. Джонсон сразу вскочил с места, подошёл ко мне и крепко обнял, вороша волосы своими большими ладонями. От него пахло лаймом и чем-то ещё — тёплым, домашним, безопасным. Я рассмеялся и махнул рукой, отталкивая своего второго номера. Слишком близкий контакт, непривычно, как будто кто-то внезапно включил яркий свет в тёмной комнате. — Я запомнил, — подмигнул Фред и улыбнулся, отчего на щеке образовалась милая ямочка, делавшая его лицо моложе и мягче, — и это, хорошее настроение с собой возьми. А если забудешь, то я тебе его обеспечу, правда, немного другим способом, — и пошёл к выходу из квартиры, его шаги звучали как обещание. — Эй, каким способом? Фред! — крикнул ему в спину, но ответ так и не получил, только услышал его смех, удаляющийся по коридору, — вот ведь гад. Я убрал за собой посуду и сразу помыл, уходя в ванную. Умыл лицо и быстро ополоснулся, готовясь к встрече с Нельсоном. Холодная вода смыла остатки усталости, но не тревоги, которая сидела глубоко внутри, как заноза. Достал свежий чёрный костюм — стандартную форму наёмников, которая делала нас похожими друг на друга, как капли воды. Переоделся и вернулся в оружейную, прикрепляя кобуру с пистолетом к бедру. Металл холодил кожу даже через ткань. Лишним не будет, мало ли — в нашем мире опасность могла поджидать за каждым углом. Путь до штаба был в пяти минутах езды на машине, но я решил пойти пешком, чувствуя потребность в движении, как в воздухе. Проветрить голову, разобраться с мыслями, которые кружились в сознании, как осенние листья на ветру. Мне всегда казалось, что я знаю, для чего вступил в наëмники — как будто у жизни есть чёткий план, расписанный по пунктам. Но, если подумать, то чёткой цели не было, только смутные желания и страхи. Сначала это было желание быть таким же крутым, как герои старых историй — сильным, бесстрашным, непобедимым. Сейчас это чувство долга перед командой — перед людьми, ставшими семьёй, которой у меня никогда не было. Я провёл с ними шесть лет — шесть лет боёв, потерь, редких моментов радости — и так всё бросать не хотелось, словно отрезать часть себя. С другой стороны, я был рад, что решил войти в ту часть, которая выполняла защитные функции, изредка доставку каких-либо важных документов или патрулирование опасной территории. После того самого ранения юношеский максимализм исчез, будто и не было его — смытый кровью и болью, как надписи на песке смываются волной. Я ведь тогда мечтал вершить судьбы людей, словно какой-то бог в чёрной форме… Хорошо, что то время прошло, оставив после себя только горький привкус стыда. Сейчас же, стоило подумать об этом, так сразу отвращение к себе появлялось — кислое, едкое чувство, поднимающееся из глубины души. Остальные члены команды относились к заказам на убийства людей негативно, с той же брезгливостью, с какой относятся к гниющему мясу. Если кто-то и предлагал такое, то тут же отправлялся в далёкое эротическое путешествие — наш способ вежливо послать человека куда подальше. Стали мы «Факелами» только после того, как ко мне и Фреду присоединился Тони Харт — невысокий, жилистый парень с вечной ухмылкой на лице и взрывчаткой в рюкзаке. Мы находились в Зоне Тумана, выполняя своё первое задание — воздух там был густым, как кисель, и пах металлом и гнилью. Поначалу всё было отлично, искали любые возможные документы о том, что здесь происходило раньше, до войны — старые бумаги, фотографии, записи, всё, что могло пролить свет на прошлое. Но потом начался сущий ад, словно сами врата преисподней распахнулись перед нами. Из всех щелей полезли Твари, их было больше двух десятков особей — кошмарные создания с искажёнными телами и горящими глазами. Мы знали, что не сможем справиться с ними и поэтому побежали, куда глаза глядят, сердца стучали в груди, как барабаны, а лёгкие горели от недостатка воздуха. Тогда я заметил канализационный люк — ржавый круг в земле, как спасительный выход — и, потянув напарника за собой, прыгнул вниз, в темноту, пахнущую сыростью и гнилью. Неожиданно для нас сверху раздались множественные взрывы — оглушительные, сотрясающие стены туннеля, а когда мы повернулись лицом к туннелю, то наткнулись на дуло автомата, направленное прямо нам в лицо. Нас спас такой же наёмник, только действующий в одиночку — его лицо было покрыто сажей, а в глазах плясали отблески недавних взрывов. Именно так в команде появился Тони, сапёр и подрывник, человек, способный создать бомбу из скрепки и жвачки. Он оказался ещё той ехидной — острый на язык, быстрый на решения, но верный, как старый пёс. С ним наша команда стала полной, как пазл, в котором наконец-то нашлась последняя деталь. Улица встретила меня прохладным вечерним воздухом и редкими прохожими, спешащими по своим делам. Впереди возвышалось здание штаба — серый монолит с узкими окнами, похожими на прищуренные глаза. Нельсон ждал меня там, и я знал, что разговор будет непростым. Он всегда был непростым. Высокие берёзы сменялись маленькими ëлочками, их стройные силуэты вырисовывались на фоне сумеречного неба, словно часовые, охраняющие покой Сектора. Небо затягивало грозовыми тучами — тяжелыми, свинцовыми, обещающими скорый ливень. Привычная погода для нашего Сектора, как старый друг, которого знаешь всю жизнь — предсказуемый, но от этого не менее ценный. Зато, у нас были самые красивые закаты и восходы — настоящие симфонии цвета, когда небо расцветало всеми оттенками красного, оранжевого и розового, словно художник, не жалеющий красок для своего последнего шедевра. Помню, когда был маленьким, я смотрел на подобные и рисовал их в тетради — детские, неумелые попытки запечатлеть красоту, которая казалась вечной. Рисунки потом дарил папе, подписывая их какой-то каракулей с обратной стороны, гордый своим творением, как может быть горд только ребенок. Закаты в моей родной деревне были лучше всех, что я когда-либо видел — яркие, пронзительные, заставляющие сердце замирать от восторга. Лица папы и отца я не помнил вообще. Время стёрло их черты, оставив лишь смутные ощущения тепла и безопасности, которые я испытывал рядом с ними, прежде чем всё изменилось. Я подошёл к штабу — массивному зданию из серого бетона, чьи стены, казалось, впитали в себя все тайны и страхи Сектора. Перед входом почистил от грязи берцы, стряхивая комья земли, прилипшие к подошве, и зашёл, здороваясь с другими парнями — кивки, короткие приветствия, уважительные взгляды. Было приятно иметь всеобщее уважение, не зря трудился восемь лет, проливая пот и кровь на тренировках и заданиях. Я поднялся на второй этаж по широкой лестнице, чьи ступени были отполированы тысячами шагов, двинул в конец левого крыла, где располагался кабинет Нельсона, и коротко постучал — три удара, как всегда. С той стороны пришло разрешение войти — глубокий, властный голос, от которого даже сейчас, спустя годы, по спине пробегал холодок. Открыл дверь, подошёл к столу и выпрямил спину, как струна — старая привычка, въевшаяся в кровь и плоть. Нельсон сидел в своём кресле, как король на троне — прямой, собранный, с глазами цвета стали, которые, казалось, видели насквозь все твои секреты. — Задание выполнено, Тварей замечено не было, — отчитался, сверля мужчину глазами. Я был благодарен ему за те знания, что вложил в меня, пусть он и был ко мне строг, как зима к неподготовленному путнику. — Молодцы, — Нельсон встал с кресла и подошёл ближе, убирая руки за спину. Его движения были экономными, точными, как у хищника, готового к прыжку. — Оплата придёт сразу на счёт. Есть ещё один контракт. — Слушаю, — я кивнул, чувствуя, как внутри нарастает напряжение — предчувствие чего-то неприятного, как перед грозой. — Заказчик просит в Зоне Тумана зачистить старый хлебозавод от бандитов, — видимо, он заметил, как я нахмурился, как между бровей залегла глубокая складка, и поспешил добавить, — подожди, дослушай! Они перебили уже три группы профессиональных бойцов, несколько раз перехватывали поставки продовольствия и запчастей. — Нет, — ответ вырвался сам собой, резкий, как выстрел. Ну почему он всегда пытается дать нам задание на какое-то убийство? Не люблю мокруху — кровь, крики, глаза, в которых гаснет жизнь. После такого всегда снятся кошмары. — Миллион на каждого, — озвучил награду, чем вызвал моё удивление. Сумма была астрономической — на такие деньги можно было купить небольшой дом в Секторе-1 или обеспечить себя на несколько лет безбедной жизни. — Нет и точка, ты знаешь наше отношение к этому, — пусть он бы сказал десять миллионов, я бы всё равно отказался. Есть вещи, которые не продаются — совесть, например, или способность спать по ночам без криков. — Ладно, сам с этим разберусь, — махнул рукой и подошёл к столу, поднимая какую-то бумажку, исписанную мелким почерком. — Тогда могу предложить ещё кое-что. Это тоже в Зоне, только зачистка стоянки от Тварей и поиск группы, работающей на правительство. — Поиск элиты? — в моём голосе прозвучало удивление. Элита — лучшие из лучших, сливки общества, те, кто выполнял самые сложные и секретные задания. — Сколько платят? — Пятьсот, возможен гонорар, — Нельсон улыбнулся, но эта улыбка не коснулась его глаз — они остались холодными, как лёд. — Надо же, элита пропала, а ищут её среднестатистические бойцы, — я хмыкнул, вспоминая, насколько эти ребята крутые — настоящие машины для убийства, с рефлексами, как у кошки, и хладнокровием, как у змеи. — В чём подвох? — Нужно найти их, пока маячки ещё активны. Выходите на рассвете, отдых тоже нужен. — Его голос стал мягче, почти отеческим, но я знал, что это лишь маска. — Заказчик пожелал именно твою группу, Флорес. Не подведи меня. В этих словах звучало не просто указание — это было предупреждение, завуалированная угроза, которую я научился распознавать за годы работы с ним. — Хорошо. Тогда увидимся через неделю. — Я кивнул, принимая задание и ответственность, которая шла с ним. И развернулся, покидая кабинет Нельсона, чувствуя, как его взгляд прожигает спину — тяжелый, оценивающий, как у снайпера, выбирающего цель. Этот мужчина был когда-то моим учителем, редко кто мог этим похвастаться. Да там и хвастать нечем — это как гордиться тем, что выжил после встречи с хищником. Мужик он строгий, больше жестокий — его методы обучения граничили с пытками, а терпение могло иссякнуть в любой момент, как вода в пустыне. Один раз я присутствовал на допросе, который тот проводил — воспоминание, которое я пытался похоронить глубоко в сознании, но оно всплывало снова и снова, как утопленник. Нельсон в какой-то момент устал допрашивать пленника — молодого парня с испуганными глазами и разбитыми губами — и прострелил ему голову, даже не поморщившись, словно раздавил надоедливое насекомое. Все мозги разметало по стене, которые главный собрал рукой и поднёс к лицу, вдыхая их запах, как гурман вдыхает аромат изысканного вина. Я никогда не забуду его взгляд в тот момент — пустой и одновременно полный какого-то извращенного удовольствия. Что-то в нём было дикое, животное — первобытное, как у хищника, почуявшего кровь. Эти воспоминания в очередной раз вызвали мурашки по телу, словно кто-то провел ледяным пальцем вдоль позвоночника. Я бы хотел хоть каплю его хладнокровия, но не ценой потери человечности. Есть грань, которую я не хотел переступать, даже если это делало меня слабее в его глазах. Выйдя из штаба, я глубоко вдохнул влажный воздух, наполненный запахом приближающегося дождя. Нужно было вернуться домой и подготовить команду к новому заданию — собрать снаряжение, проверить оружие, обсудить план. И, может быть, всё-таки найти время для того вечера отдыха, который предлагал Фред. Кто знает, когда у нас будет следующая возможность просто посидеть вместе, не думая о Тварях, заданиях и выживании. Уже на подходе к дому, до меня донеслась громкая музыка и весёлые возгласы — звуки жизни, прорывающиеся сквозь обычную тишину нашего убежища. Басы отдавались в груди, словно второе сердце, а смех разрезал вечерний воздух, как серебряные колокольчики. Мысленно хлопнул себя по лбу, а наяву лишь закатил глаза, чувствуя, как уголки губ непроизвольно тянутся вверх. Вот реально как дети малые, всё им неймётся — энергия бьёт через край, словно у них нет завтрашнего дня. Впрочем, в нашей профессии это не такое уж далёкое от истины утверждение. Стоило только зайти внутрь, как на меня обрушилось множество цветов — яркий калейдоскоп, от которого на мгновение закружилась голова. На полу валялся синий, красный и зелёный серпантин — бумажные змеи, извивающиеся под ногами, а комнату разрезали пятна таких же цветов, танцующие по стенам и потолку в такт музыке. Да уж, и зачем я подарил Тони светомузыку на прошлый день рождения? Эта штука превращала наш дом в подобие ночного клуба из старых фильмов. Покачал головой, но всё же улыбнулся, так как на свою группу я злиться не мог. Да и как? Мы ведь столько лет знакомы — прошли через огонь, воду и радиоактивные пустоши, спасали друг другу жизни, делили последний кусок хлеба и глоток воды. Такие связи крепче кровных. Все двери в другие квартирки были открыты настежь, словно приглашая присоединиться к веселью. Альфы как обычно крутились около мини-бара — Фред разливал что-то янтарное по стаканам, а двое наёмников из соседнего дома, которых, видимо, пригласили на вечеринку, о чём-то оживлённо спорили, размахивая руками. Я быстро сходил переодеться, сменив официальный костюм на мягкие домашние штаны и футболку, и вышел в холл, падая на один из диванчиков — потёртая кожа приняла моё тело, как старого друга. Тони танцевал с Салли посреди комнаты, держась за руки и весело смеясь — их тела двигались в унисон, словно они были двумя частями одного целого. Свет играл на их лицах, окрашивая их то в синий, то в красный, то в зелёный, делая похожими на сказочных существ из другого мира. — Сильно не налегайте на выпивку! Завтра у нас задание! — пытаясь перекричать музыку, оповестил остальных, мой голос прорезал шум, как нож масло. Они кивнули, не прерывая своих занятий, и продолжили заниматься своими делами — танцевать, пить, смеяться, жить моментом. Я относился к Салли как к младшему брату — хрупкому, нуждающемуся в защите, но в то же время сильному по-своему. Я знал, что готов убить любого, кто тронет его — эта мысль не пугала, а успокаивала, как старое оружие в руке. Он ведь такие милый и красивый, словно с обложки журнала сошёл — точёные черты лица, большие глаза, обрамлённые густыми ресницами, мягкие волосы цвета осенних листьев. Ну, или с плейбоя — журнала, который сохранился только в коллекциях особо удачливых собирателей древностей. Это вообще-то не так уж и важно. Фред медленно подошёл ко мне, его движения были уже слегка нетвёрдыми — видимо, начал праздновать заранее. Он протянул стакан с соком — янтарная жидкость переливалась в свете цветных ламп — и плюхнулся рядом, его тело было тёплым, как печка. — Надеюсь, там нет водки или чего-то другого? — я ехидно хмыкнул и понюхал содержимое, вдыхая сладковатый аромат апельсинов с ноткой чего-то ещё, что я не мог определить. — Обижаешь, — парень ухмыльнулся и покачал головой, его глаза блестели от выпитого алкоголя, но взгляд оставался ясным и внимательным. — Всё натуральное, я же не дурак. Помню о твоей проблеме. — Да ладно тебе, верю, — я посмеялся, сделав маленький глоток. Сок был прохладным и освежающим, с лёгкой кислинкой, которая приятно щекотала язык. Мне нравилось наблюдать за своей командой — это было как смотреть на хорошо отлаженный механизм, где каждая деталь знает своё место и функцию. Они все такие разные, абсолютно непохожие друг на друга — как пазлы из разных наборов, которые каким-то чудом идеально подошли друг к другу. Лишь одно оставалось одинаковым — сплочённость, то невидимое, но прочное, как сталь, чувство, которое связывало нас крепче любых цепей. Фред активно налегал на какую-то янтарную жижу, не успевая запивать обычным соком — его кадык дёргался при каждом глотке, а на лбу выступили капельки пота. Я внутренне выругался, зная, что второго номера утром будут мучить головные боли и сушняк — классические спутники хорошей попойки. И тут же оскалился, осознавая, что у меня есть полное право гонять его на тренировках — маленькая месть за то, что он не бережёт себя перед заданием. — Фред, не напивайся, — бросил в спину уходящего альфы, но мои слова потонули в музыке, как камень в воде. — Эй, любимая команда! Давайте дружно устроимся на диванах и побеседуем? — Харт потянул Салли за талию, сверкая пьяными глазами, в которых плясали отблески цветных огней. Его голос был громким и немного хриплым, как у человека, который слишком много смеялся. — Тони, подожди… — Диас попытался отцепить его руки и нахмурился, зажимая рот ладонью. Его лицо внезапно изменилось — радость сменилась паникой, а кожа приобрела нездоровый оттенок. Он был белее снега в Секторе-2 — того редкого, почти мифического явления, которое случалось раз в несколько лет. Резко оттолкнул Тони и рванул в общий туалет, не замечая того, как в него вперились несколько недоумённых взглядов — мой, Фреда и пары гостей, которые прервали свой разговор, чтобы посмотреть на эту сцену. Тони моментально протрезвел, словно кто-то щёлкнул выключателем в его голове, и пошёл к нему, его лицо исказилось от беспокойства. Проходя мимо, он жестом попросил меня не идти следом — в его глазах читалась тревога, смешанная с чем-то ещё, что я не мог точно определить. Я лишь пожал плечами и попросил Фреда снизить громкость музыки — басы тут же стали тише, позволяя слышать разговоры и… другие звуки. Неожиданно с туалета раздался возглас Тони — громкий, пронзительный, полный тревоги: — Итан! Иди сюда! — Демон, ты натуральный дьявол! Весь отдых мне обламываешь! — недовольно закатил глаза, но всё же пошёл к нему, чувствуя, как внутри нарастает беспокойство. Тони не стал бы звать без причины, особенно таким голосом. Рывком открыл дверь, проследовал до конца коридора, выложенного потрескавшейся плиткой, и наткнулся на открытую кабинку, в которой находились двое. Салли в обнимку с унитазом — его тело сотрясалось от рвотных позывов, а лицо было мокрым от пота и слёз — и Тони, держа его волосы и шепча что-то нежное, успокаивающее, как мать успокаивает больного ребёнка. — Что? — мой голос прозвучал резче, чем я хотел, отражаясь от кафельных стен. — Принеси воды и мокрое полотенце, пожалуйста, — попросил Тони, не отрывая взгляда от Салли, его рука нежно гладила спину парня, описывая успокаивающие круги. В его голосе было столько заботы и тревоги, что я не смог отказать, несмотря на раздражение. Что-то было не так, и это «что-то» заставило меня двигаться быстрее обычного, словно внутренний инстинкт кричал об опасности. Я вернулся в холл, пробираясь между танцующими телами и разбросанным серпантином, который шуршал под ногами, как осенние листья. Достал из бара бутылку воды — прозрачную, запотевшую от холода — и схватил чистое полотенце с полки. Музыка теперь казалась слишком громкой, бьющей по нервам, а цветные огни — неуместно яркими. Пошёл снова в туалет, смочил тряпку под краном — холодная вода стекала между пальцев, капли разбивались о фаянс с тихим звуком — и протянул парню. Тони принял полотенце с благодарным кивком и бережно приложил к лицу Салли, который всё ещё дрожал, обнимая унитаз, как последнего друга. Задумчиво оглядел парочку и сложил руки на груди, вынося решение, которое зрело во мне с того момента, как я увидел бледное лицо Салли: — Он останется здесь, а мы на рассвете уходим на задание, — мой голос звучал твёрдо, не допуская возражений. В тесном пространстве туалетной кабинки он отражался от стен, становясь громче. — Я…пойду с вами, — кое-как выдавил бета, пытаясь справиться с рвотным позывом. Его голос был слабым, как шелест бумаги, а глаза лихорадочно блестели в тусклом свете. — Я сказал нет, — развернулся, напоследок бросив через плечо, — Тони, встаём в четыре утра на пробежку. — Но… — начал было Тони, его лицо исказилось от смеси беспокойства и протеста. Но что, я уже не слышал, выходя из туалета и закрывая за собой дверь. Звуки рвоты и тихие утешения остались позади, заглушённые музыкой, которая всё ещё гремела, хоть и тише, чем раньше. Когда вернулся к диванчикам, то не обнаружил Фреда — его место пустовало, словно он растворился в воздухе. Ну что за хрень? Накатило раздражение, даже злость — горячая волна, поднимающаяся от живота к горлу. Как обычно, после каждой их пьянки прибирался я, словно нянька в детском саду. Реально как дети, иначе не скажешь — безответственные, думающие только о сиюминутных удовольствиях. Серпантин решил убрать завтра веником, а сегодня хватит — и так сколько мусора от пустых бутылок и коробок, валяющихся повсюду, как жертвы после битвы. Повернул голову вправо — дверь в обитель Фреда была открыта, приглашающе зияя тёмным проёмом. Свет в его прихожей был выключен, только тусклое сияние проникало из холла, создавая причудливые тени на стенах. Я обошёл комнаты в поисках альфы, но везде было пусто, словно он здесь никогда не жил — ни звука, ни движения, только тиканье часов нарушало тишину. За спиной послышался шорох — тихий, почти неуловимый звук, от которого по коже пробежали мурашки. Я резко обернулся и наткнулся на фигуру Фреда — высокую, тёмную, вырисовывающуюся на фоне слабого света из коридора. От него пахло алкоголем и чем-то ещё — тёмным, мускусным, опасным. Он протянул руку и попытался коснуться моего лица, но я отбил её, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Так, мне это всё не нравится. Сердце в волнении забилось чаще, как птица в клетке, пытающаяся вырваться на свободу. Он убрал прядь волос за моё ухо — жест, слишком интимный, слишком собственнический — поймал голову за подбородок и потянулся навстречу. Его глаза в полумраке казались почти чёрными, с расширенными зрачками, поглотившими радужку. Крупно вздрогнув, я толкнул его и отошёл на несколько шагов назад, чувствуя, как адреналин разливается по венам, обостряя все чувства. Беспомощно оглянулся, понимая, что ухожу вглубь квартиры, в спальню — просторную комнату с широкой кроватью, занимающей центральное место. Чёрт, сам себя загнал в ловушку, как неопытный зверь. Фред, недобро улыбаясь — его улыбка в полумраке казалась хищной, опасной — запер дверь с тихим щелчком, который прозвучал как выстрел, и снова двинулся ко мне. Его движения были плавными, уверенными, как у хищника, загнавшего добычу в угол. Только я собрался рвануть в сторону, как он перехватил меня — его руки были сильными, горячими даже через ткань одежды — и прижал к стене. Моя спина ударилась о холодную поверхность, выбивая воздух из лёгких. Его тело было слишком близко, его запах — слишком интенсивным, проникающим в ноздри, затуманивающим разум. — Ты че творишь?! — зашипел на него, дëргаясь, в попытке освободиться, как пойманное животное. Мой голос звучал выше обычного, с нотками паники, которую я пытался скрыть. — Отпусти меня, немедленно! Его лицо было так близко, что я мог видеть каждую чёрточку, каждую тень, играющую на его коже. Его дыхание, пахнущее алкоголем и мятой, касалось моего лица, горячее и влажное. В его глазах плясали опасные огоньки — желание, смешанное с чем-то более тёмным, более примитивным. Я знал, что должен вырваться, должен остановить это, пока не стало слишком поздно. Если он узнает мой секрет, если почувствует мой настоящий запах под слоем супрессантов — всё, над чем я работал годами, рухнет, как карточный домик под порывом ветра. — Я так долго был безответно влюблён в бету, — прошептал Фред, его голос был низким, хриплым, пропитанным желанием и алкоголем. Он поймал мои руки и поднял их над головой, прижимая к стене с такой силой, что наверняка останутся синяки. Затем прислонился носом к моей шее, вдыхая глубоко, словно пытаясь проникнуть сквозь химический барьер супрессантов. — Только оказалось, что этот бета — омега. Может мне нужен другой подход, чтобы ты обратил на меня внимание? Я замер, широко раскрыв глаза, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Мир вокруг словно остановился, звуки музыки из холла стали далёкими, приглушёнными, как будто доносились из-под воды. Он знает?! Нет, этого не может быть, невозможно. Моя тайна раскрыта… Тайна, которую я хранил годами, ценой постоянной боли от супрессантов, ценой одиночества и отказа от собственной природы. — Я тебе яйца оторву! — рыкнул я, голос сорвался на высокую ноту, выдавая панику, которую я пытался скрыть за агрессией. Вцепился зубами в его плечо, чувствуя, как ткань рубашки и плоть поддаются под давлением, но он даже не дëрнулся, словно боль была для него чем-то незначительным, не стоящим внимания. Фред провёл одной рукой по моей груди, его прикосновение было горячим даже через ткань футболки, оставляя за собой след, словно от ожога. Он спускался дальше, к животу, его пальцы скользили по моему телу с уверенностью человека, который считает, что имеет на это право. Задержав дыхание, я втянул живот, пытаясь избежать этого прикосновения, и резко поднял колено, надеясь ударить его между ног — древний, инстинктивный способ защиты. Он поставил блок с той лёгкостью, которая бывает только у опытных бойцов, ухватил меня за бедро своей большой ладонью и повёл рукой к ягодице. Его глаза, обычно тёплые, янтарно-карие, сейчас казались почти чёрными от расширенных зрачков, в них плескалось что-то дикое, первобытное. — Фред, остановись. Ты пожалеешь об этом, — я попытался призвать его к благоразумию, мой голос звучал почти умоляюще, что я ненавидел в себе. — Да услышь ты меня, чёртов идиот! — Тише, — прошептал он, его дыхание обжигало мою кожу. Он облизнулся, как хищник перед прыжком, и впился в мои губы — жадно, требовательно, болезненно. Его поцелуй был не просьбой, а требованием, не лаской, а захватом территории. Руки и ноги начали неметь, словно тело предавало меня, поддаваясь альфа-феромонам, которые Фред выделял в огромных количествах. Я почувствовал, как мои собственные феромоны начали вырываться из-под контроля супрессантов — сладкий, пряный аромат, который я так тщательно скрывал годами. Чёрт, я же под таблетками. Каким образом? Неужели в соке был алкоголь, который ослабил действие лекарства? Укусив его за губу с такой силой, что почувствовал металлический привкус крови, я резко выдернул руку и ударил его в живот, вкладывая в удар всю свою ярость и страх. Тут же оттолкнул его от себя, чувствуя, как адреналин придаёт силы. Не давая ему опомниться, сделал подсечку, чтобы он не сразу пришёл в себя, и бросился к окну, как загнанный зверь ищет любой выход. Вытирая рот тыльной стороной ладони, я ломанулся к окну, распахнул его одним резким движением и собрался прыгнуть в ночную темноту, как альфа схватил меня за футболку — его пальцы впились в ткань, как когти. Дëрнувшись с силой отчаяния, я вырвал футболку из его хватки, чувствуя, как ткань трещит и поддаётся, и прыгнул в траву, благо, что высота была небольшой — всего первый этаж. Свалившись как мешок с костями, я почувствовал, как воздух выбило из лёгких от удара. Не теряя времени, пополз спиной к тротуару, не сводя глаз с Фреда в окне — его силуэт чётко вырисовывался на фоне света из комнаты, как тёмное предзнаменование. Чёртов идиот. Пипец ему завтра. Убью сволочь. Переставляя руки по влажной от вечерней росы траве, я нащупал чей-то ботинок, упираясь спиной в ноги, обтянутые плотной тканью брюк. Сердце пропустило удар от нового страха. Медленно, как в кошмарном сне, поднял голову, встречаясь взглядом с ещё одним альфой. — В ногах у меня ещё никто не ползал, — улыбнулся он, его зубы блеснули в свете уличных фонарей, как у хищника. — Всё в порядке, Итан? Мейсон. Собственной персоной. Командир группы по заказам на бандитов — высокий, широкоплечий, с красивым лицом. Не в силах вымолвить хоть слово, я неопределённо тряхнул головой и начал подниматься на негнущихся ногах, помогая трясущимися руками, словно марионетка с перепутанными нитями. Заметив, что меня колбасит, как в лихорадке, Мейсон поддержал меня под локоть своей сильной рукой и заглянул в лицо, его глаза, холодные и расчётливые, изучали меня, как интересный экспонат. — Ты какой-то не такой, — он нахмурился, морщинки прорезали его лоб, как трещины в камне. — У тебя кровь, — указал пальцем на мои губы, которые пульсировали от боли. Я облизнулся, чувствуя металлический привкус, вытер рот ещё раз тыльной стороной ладони и снова глянул на окно, где стоял недовольный Фред — его лицо было искажено смесью гнева и разочарования. Мейсон проследил за моим взглядом, его глаза сузились, как у кота, заметившего движение. — Что-то не поделили? — в его голосе звучало любопытство, смешанное с насмешкой, словно наши проблемы были для него забавным развлечением. — Иди к чёрту, — я поджал губы и глянул на него, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева — горячая, обжигающая, как лава. — Ненавижу вас, альф. Самовлюблëнные уроды. Оттолкнув его с силой, которую я не ожидал от себя, я побрëл дальше по дороге, идя к штабу. Ночной воздух холодил разгорячённую кожу, а в голове пульсировала одна мысль: «К чёрту, не хочу ночевать дома». Не там, где Фред, не там, где моя тайна раскрыта, не там, где всё, что я строил годами, рухнуло за одну ночь. Звёзды равнодушно смотрели с неба, а где-то вдалеке завыла сирена — то ли предупреждение о Тварях, то ли просто проверка системы. В этот момент мне было всё равно. Я чувствовал себя таким же одиноким, как эти звёзды — далёкими от всех, холодными, недосягаемыми. Нельсон был удивлён моему ночному визиту — его брови взлетели вверх, а в глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство, когда я появился на пороге его дома, растрёпанный и с кровью на губе. Не собираясь ему что-то рассказывать, опасаясь, что правда может стоить мне всего, я лишь сказал, что сильно поссорился с командой. Полуправда, которая звучала достаточно убедительно, чтобы он не стал копать глубже. Он пожал плечами — жест, говорящий больше, чем слова — и ушёл спать к себе, оставив меня наедине с тишиной и собственными мыслями. А я остался в гостиной, среди тёмных силуэтов мебели и тихого тиканья часов. Так и не смог уснуть, сидел до утра перед телевизором, бездумно переключая каналы, пока разноцветные картинки сменяли друг друга, не задерживаясь в сознании. Мысли крутились вокруг одного — Фред знает. Знает мой секрет, мою слабость, моё уязвимое место. Когда время перевалило за четвёртый час, я умылся холодной водой, пытаясь смыть усталость и тревогу, и покинул его дом. Добрëл до дома за полчаса, шагая по пустынным улицам, где только редкие патрули нарушали предрассветную тишину. Ещё минут десять провёл перед дверями, собираясь с духом, как солдат перед боем. Когда же, наконец, решился зайти, то обнаружил всю группу в общем зале — они сидели там, словно ждали меня всю ночь. Три пары глаз уставились на меня как на привидение — в них читалось беспокойство, облегчение и что-то ещё, что я не мог или не хотел распознать. — Доброе утро? — я постарался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, как у сломанной куклы. — Ты где был? Я уже даже Нельсону позвонил, — спросил Тони, его обычно беззаботное лицо было серьёзным, с тенями беспокойства под глазами. — Неважно, — отмахнулся я, припоминая ночные события, которые хотелось бы забыть, как дурной сон. — Дайте мне полчаса, я поем и переоденусь. Тони кивнул и вернулся глазами к Салли, который выглядел лучше, чем вчера, но всё ещё был бледным, как полотно. Я же глянул на Фреда, что сидел, опустив голову, и сжимая её руками, словно пытаясь удержать мысли внутри черепа. Никак похмелье? Не испытывая никакой жалости — только холодное удовлетворение от его страданий — я вернулся в свою квартиру, захлопнув дверь громче, чем требовалось. Быстро поел кашу из пайка — безвкусную, но питательную массу, которая была стандартным завтраком наёмника — напялил костюм, чувствуя, как плотная ткань обнимает тело, словно вторая кожа, и снарядился оружием. Каждое движение было отточенным, механическим, как у робота, выполняющего программу. Выходя из квартиры в общий зал, я наткнулся на Фреда, что стоял около моих дверей, как часовой на посту. Невольно шарахнулся назад, держа в руках в кармане упаковку с тридцатью таблетками — мою защиту, мой щит против собственной природы. Всё хорошо, он ничего не сделает, Тони ему не позволит… Эта мысль была слабым утешением, но единственным, за что я мог ухватиться. — Я хотел извиниться, не понимаю, что на меня нашло, — он вздохнул и прикрыл глаза, словно не мог выдержать мой взгляд. Его лицо было бледным, с красными прожилками на белках глаз. — Прости, пожалуйста. — Прощаю, — бросил сухо, как бросают кость голодной собаке, и обошёл его, стараясь держаться на расстоянии. — Итан, я никому не скажу, — он поймал меня за плечо, его пальцы сжались на ткани костюма. — Не трогай меня! Руки убрал! — крикнув, я резко отскочил, как от огня, натыкаясь на удивлëнного Тони, который смотрел на входную дверь, его глаза расширились от неожиданности. Я обернулся и увидел Мейсона и Нельсона, стоящих в дверном проёме, как два тёмных силуэта на фоне утреннего света. Так, мне это всё не нравится. Я прокашлялся, глубоко вздохнул, чтобы успокоить нервы, которые звенели, как натянутые струны, и уставился на главного, пытаясь придать лицу нейтральное выражение. — Что же такого ты сделал, Джонсон, что Итан на тебя так кричит? — Нельсон улыбнулся, но эта улыбка не коснулась его глаз — они оставались холодными, изучающими. — Ладно, не буду лезть не в своё дело. Есть одно объявление для вас. — Какого хрена тут делает Диас? — спросил я, морщась, глядя на Мейсона, который стоял, скрестив руки на груди, с той особой уверенностью, которая бывает только у альф, знающих свою силу. — На время миссии он будет твоим вторым номером. Фред, уж извини, ты будешь третьим номером, — Нельсон подмигнул и рассмеялся, его смех был низким, раскатистым, как далёкий гром. — Ты издеваешься? Он даже не из моей группы! — мой голос поднялся на октаву выше, выдавая панику, которую я пытался скрыть за гневом. — Отставить разговоры. При всём желании я могу тебя выпнуть из наëмников, — остановил мою злостную тираду Нельсон, его голос стал жёстким, как удар хлыста. — Через пятнадцать минут будет машина до Тумана, готовьтесь. Главный вышел из дома, оставив после себя тяжёлую, напряжённую тишину, а я, запустив руку в волосы, недовольно простонал, опускаясь на диван, словно из меня выпустили весь воздух. Сложил руки на коленях и заметил, как из-за рукавов на запястьях выглядывают синяки — тёмные, уродливые пятна на коже, напоминание о вчерашнем. Ну твою мать. Фред и Мейсон сели по разные стороны от меня, как два хищника, делящие территорию. Да что за хрень?! Я подскочил, как ужаленный, но Фред поймал меня за руку, останавливая — его хватка была сильной, но не такой грубой, как вчера. Не медля ни секунды, свободной рукой вытащил нож из ножен на бедре и прижал лезвие к его горлу — холодный металл коснулся кожи, вызвав у Фреда судорожный вздох. — Отпусти меня. И никогда больше не смей прикасаться ко мне, — мой голос был тихим, но в нём звучала сталь, которая не оставляла места для возражений. — Итан, давай поговорим? — протянул Джонсон, его глаза были полны раскаяния и чего-то ещё, что я не хотел видеть. — Мне больно. Не отпустишь, я вскрою тебе горло, — каждое слово было острым, как лезвие ножа, которое я держал у его шеи. Хватка с руки исчезла, словно её и не было, а я убрал нож в ножны одним плавным движением, уходя ближе к двери, где воздух казался чище, не отравленный присутствием двух альф. — Шипастый бета, — Мейсон хмыкнул, смотря на меня с тем особым выражением, которое бывает у людей, обнаруживших что-то интересное и потенциально полезное. — Это мне по душе. Интересно, кто из нас сильнее? В его словах звучал вызов, скрытый за шутливым тоном, но глаза — холодные, расчётливые — говорили о серьёзности намерений. Я не ответил, только сжал челюсти так сильно, что заболели зубы. Этот день начинался хуже, чем я мог представить, и что-то подсказывало мне, что дальше будет только хуже. За окном занимался рассвет, окрашивая небо в оттенки розового и золотого — прекрасное зрелище, которое я не мог оценить, погружённый в собственные тревоги. Скоро нам предстояло отправиться в Зону Тумана — место, где опасность поджидала за каждым углом. Но сейчас я боялся не Тварей и не радиации, а людей, которые должны были прикрывать мою задницу.