Совершенная любовь

„Высшей нераздельной властью наделяется Верховный Жрец, поступающий соизмеримо с волей Кан Така, Всеправного Абсолюта, находящийся в полном ему подчинении и непрерывной духовной связи <...> Верховный Жрец имеет право устанавливать законы, казнить и миловать, а также управлять богатствами и людьми Эшела́йи” [Священная Веда Эшелайи от 163 года Новых лет] Эшелайя стояла посреди Великой Пустоши, денно и нощно купаясь в пыли, поднимаемой неустанными ветрами, и отбиваясь каменными стенами от пустынных колючек. Если и существовал конец у Великой Пустоши, то находился он столь далеко, что не под силу было ни человеку, ни животному найти его. Если и существовали люди за пределами Пустоши, то врядли кому-то из них приходилось заходить столь далеко, что обнаружилась бы Эшелайя. Вот и стоял город одиноким среди пустыни, ни один караван не тек в него, ни один не вытекал; лишь изредка собирались под стенами города стаи волков, чуя запах скота, и обреченно выли. Давно бы умерла Эшелайя, если б не тек неподалеку молитвами жрецов чистый источник. Усилием да умом людским все в городе было: и хлеб, и зелень, и фрукты, и скот. Рыли жители колодцы, строили акведуки, отвоевывая у пустыни ёкель за ёкелем. Милостью Кан Така росла Эшелайя – сытая и цветущая, хоть от мира и отгороженная. Старожили говорили, дескать, еще их дедушки рассказывали, будто когда-то по всей Великой Пустоши реки текли и земля живой была, да однажды прогневался на людей Великий Кан Так, создатель мира, и иссушил все. Лишь по доброте неисчерпаемой оставило божество жизнь в Эшелайи, посему обязаны эшелайцы за каждый прожитый денек Великого благодарить. И благодарят люди. Целых два храма в Эшелайи большим трудом построили. Что ни седьмица – на службу ходят от мала до велика. Что ни луна – ритуал совершают да дары Кан Таку приподносят. Кан Так всякое принимает: и ткани тонкие, и мясо свежее, и фрукты спелые, и камни самоцветные, что в земле нет-нет да находятся. Не скупятся люди, ибо знают: не будь милости Кан Така всемогущего – ничего бы они не имели. Великолепно стоит храм посреди приземистых каменных домов, протыкая небо острым сияющим шпилем. Стены храма гладкие-гладкие, белым вымазаны. Крыша его узорной черепицей покрыта. Окна длинные узорной решеткой заставлены, открыты ставни ярко раскрашенные. По́ верху стен изразцы идут с рисунками причудливыми. А внутри-то!.. Сотню раз войдешь – всю сотню раз ахнешь. Плитки пола из розового камня шлифованы, в коем жилки рисунки составляют, на цветы похожие. По стенам фрески затейливые да мозаики из камней граненых. Как свет на них падет – прямо дух от восторга занимается! Просторно в храме, светло. Так и хочется в нем Великого Кан Така, Абсолюта всеправного, прославлять. Жить бы Эшелайи и произрастать, как семени здоровому, да вот только хрупко благополучие, а совершенное равновесие от одной пылинки разрушиться может. Кипела жизнь в Эшелайе, солнце пекло все живое... А за стеной города новый канал оросительный строился под суровым руководством Лэрима, инженера – человека в Эшелайе уважаемого. Покрикивали на работников надзиратели, шуршали лопаты, кирки звенели. Лэри́м, щурясь, глядел то на свой пергамент, то на плоды усилий человеческих. Хмурил густые брови. Не мило ему все было сегодня: голова болела, и от солнца яркого спасения нет. Понимал Лэрим – не долго ему еще трудиться да пользу обществу приносить. Тяжко в шестьдесят годов от зари до зари в Пустоши проводить. Присел Лэрим на камень, тронул рукой нагретые седые волосы – пышные, крупными кольцами вьющиеся. Залюбоваться им возможно в ту минуту: красив Лэрим. Высок, строен, глаза редкие имеет – голубые и округлые. Не носят бород в Эшелайе, а потому улыбку его с еще не редеющими зубами ничто не прячет – часто улыбается Лэрим, даже когда существовать больно становится. Нос у него красивейшей для эшелайца формы – тонкий и с горбинкой, морщины же старческие очарования и неповторимости лицу прибавляют. Да, хорош Лэрим. Однако счастье семейное не долго он ведал: лет пятнадцать назад надумал жениться, да жена через четыре года его покинула. Не полюбил больше никого Лэрим – не желал полюбить. Так и жил одиноко, посему и с работой тяжелой расставаться не спешил, посему и сидел сейчас на камне, стараясь виду не казать, как тело смертное страдает. А тем часом от города процессия траурная потекла. Прищурился Лэрим, пытаясь разгадать, что это такое белое, в солнце сверкая, приближается, рукой тень глазам сделал. — Неужто на нас правят?.. – вопросил инженер сначала сам себя, потом к прорабу обратился, голос повысив: – На нас правят? — На нас, больше некуда. – прораб отозвался. Вздохнул Лэрим раздраженно: ведь каждый растяпа в Эшелайе знает – нельзя стройке сооружений оросительных мешать! С камня нехотя поднялся, пергамент отложил. Обождал. Растет белое, подробностей в нем видно все больше. Вот девы храмовые во главе процессии – с цветами в волосах, песнь заупокойную поют. Вот рабы, от солнца будто глиняные, богатый ящик несут – с телом мертвым, знамо дело. Вот носилки, драгоценно украшенные, с солдатами позади, процессию траурную замыкают. Дошли похороны до стройки, да остановились. Девы замолкли. Высунулась из-за занавесей самых роскошных носилок рука и одного из солдат пальцем поманила. Приблизился тот, выслушал все, что сиэ́н* ему поведал, да резво к Лэриму подбежал. — Именем Верховного жреца, требую прекратить работы! – выкрикнул уверенно. Ох, если б не болела в тот день так у инженера голова, если б не столь отвратно было его настроение! Тогда б непременно он испугался, непременно б пал на колени и всему городу в ущерб прекратил бы работы. Но поднял гордо Лэрим кучерявую голову и вопросил упрямо, как юнец самонадеянный: — Что за надобность?.. Не ждал такого ответа солдат и тише заговорил: — Процессия траурная должна пройти, Идеала, волей Кан Така почившего, хоронить нужно. — Что за надобность прекращать работы? Разве невозможно где в ином месте упокоить тело? – спросил инженер нахально, руки в бока уперев. Сошлись угрюмо брови солдата. — Сказано ж тебе: не простой смертный почил, а Идеал, божий избранник. Писано в Священной Веде, что лишь на Западе Луны упокоить его возможно. Приказано тебе Верховным прекратить работы, и обязан ты без прекословия прекратить, дабы дорогу процессии дать! Поморщился Лэрим от боли, что голову седую обручем стянула. Стучали кирки, шуршали лопаты, ветер пыль перетаскивал... — Ввечере захороните. Идеалу уж не будет хуже. Гнев сверкнул в темных очах воина. Оружием бряцнув, развернулся он и к носилкам богатым направился. И только в мгновение то осознал Лэрим – сами жрецы в заглавии Верховного процессию сопровождали; не кого-нибудь, а самого управителя Эшелайи он ослушался. Осознал, да уж поздно было: рука тонкая, кольцами да браслетами драгоценными украшенная, приоткрывала в занавеси полога щель крохотную, а солдат говорил быстро что-то, на старика неприязненно поглядывая. Дух занялся у Лэрима, да не позволяла ему гордость на колени падать, прощение вымаливая. Так и стоял он, хмурясь от боли и сомнений мучения, когда вновь воин молодой к нему подошел: — Верховный Жрец милостив. Славь его! — Славлю. – безразлично Лэрим ответил. — Он оказывает тебе высшую честь, не только не содрав кожу с тебя за твою дерзость, но и приглашая тебя в носилки свои, дабы о делах важных возможно было толковать. – солдат кивнул коротко, доклад оканчивая, и, ног не чуя, поплелся Лэрим за ним к носилкам богатым. Поклониться до земли да обувь снять старика воины заставили, и уж после дали ему в мягкие подушки за пологом залезть. Прохлада в носилках царила. Плохо сочился свет сквозь ткань плотную. Устроился вальяжно в подушках расшитых сам Верховный жрец – в азн** траурно-белый да с узором золотым закутанный. Лик платком легким у жреца до глаз скрыт – не полагается его видеть никому. Зато руки нагие у жреца, все сплошь браслетами драгоценными украшенные да священными знаками испещренные. В свете скупом отливают металлом светлые длинные кудри Верховного, а глаза хитро-хитро на Лэрима щурятся. Испугался старик, боль головная даже отспустила его вроде – никогда раньше он Верховного не видел. Заговорил жрец, сыпля слова так быстро, что Лэрим их едва сознавать успевал: — Знаешь ли ты, инженер, ради чего Идеалы, избранные твари, не жарят и не парят, не гнут на работе спин, а в Храме собственном живут без забот и тревог, от мира отсеченные и сытые всегда? Безмолствовал старик, только на Верховного жреца глядел безотрывно, земки округлив. Но и не важен был жрецу его ответ; продолжал он быстротечно также, на одном дыханьи будто: — А ради Абсолюта, Кан Така великого. Сам посуди ты: дарует он нам каждый вздох, считает каждый волос наш, сердцем ударяет – неужто впустую? Неужто ничем мы не заплатим жизнедавцу? — Молитвами. – предположил Лэрим, усмехаясь от волнения. Махнул жрец рукой, звякнули браслеты: — Не Кан Таку то нужно, а вам, людям простым, порядка во имя. Наше же долженствование – любое желание его исполнять. А желание простое будто: силы тво́рчие восстановить. – склонился тут Верховный к старику, испуганно отпрянувшему, и за запястье его доверительно взялся, шепча: – Для того-то и нужны Идеалы... Для утехи, нежностей плотских... Покачал головой Лэрим недоверчиво. — Думается мне, превыше Кан Так ласки земной. В гневе жрец бровями сверкнул, вскричал голосом больным, охнуть от страха старика заставив: — А ты наибольшим знанием обладаешь?!! — Нет, это лишь... мысли мои. – прошептал Лэрим осторожно. — Так при себе их и оставь!!! – Верховный воскликнул, да и успоиколся сразу. Вновь на подушки откинулся, вновь глаза прищурил хитро да беседу странную быстротечной своей манерой продолжил: — Ведаешь ли, кого в Идеалы избирают? Думают многие, будто людей, жизнью праведных, однако не так это. Должен Идеал делами своими яркими внимание Кан Така привлечь, дерзость проявить, своеволие даже; должен Идеал быть из земли пышущий, как вулкан, опрокидывающий. Никогда человек закупоренный, кисленький и тепленький Идеалом не сделается. Смолк жрец многозначительно, а Лэрим понял вдруг – кочаются носилки, уж давно несут их куда-то. Вновь устрашился старик, однако виду не подал. Верховного глаза зеленые щурились все на него недобро. — Да, я все хочу сказать: многие молодость прекраснейшей порой считают, но бог наш отвращение к юности имеет. – заметил вдруг жрец. – Невозможно Творцу Мира отдохнуть совместно с существом, которое еще мир сей не познало и смерти не пугается. А ты... Взгляни на меня. Так. Поворитись боком... Как имя твое? — К чему тебе имя мое? – сдвинул Лэрим брови подвижные. — Не желаешь поведать? – в голосе жреца улыбка скользнула. — Желаю. Я – Лэрим. – губы поджал старик, поведением Верховного раздраженный. — Уж больно схож ты на одного Демиурга. – ответствовал жрец негромко, в сторону глядя. Не поверил ему Лэрим. — Кто он – Демиург? Вздохнул жрец прерывисто, да не ответствовал ничего. Только качались носилки, а для Лэрима – мир весь, и клонило его в сон среди подушек шелковых, скользких, да прохлады бессолнечной. Едва собрался спросить старик, куда несут их, но усталость многолетняя или же колдовство жрецово дело свое сделало. Моргнул Лэрим и очи уж не смог открыть – уснул дремой покойной, словно не было ему никакой опасности...