Совершенная любовь

„Не до́лжно Идеалам мир внешний зреть да бедами и болью его омрачаться, иначе неги не дадут они Кан Таку, Абсолюту Великому, вкусить. Не до́лжно Идеалам также прошлое иметь да оглядываться в него ежечасно. <...> До́лжно Идеалам печься лишь об Абсолюта Великого услаждении да принимать любовь его высшую с благодарностью“ [Второй Законный свод Эшелайи; составлен IX Верховным жрецом] Мерно качалось небо в воздухе, жарой плавленном. В час тот повсеместно прекращались дела человеческие, время обеденное приступало; пустели дороги, будто мертв был город. Не узрел никто, как от процессии носилки жрецовы отделились да к Храму, в Эшелайе второму, потекли. Тишина у того Храма царила, гром лишь изредка с грозой в небе волей Кан Така прокатывался. Запретен тот Храм был для смертных простых, жрецы только вступали туда ради таинств священных. Люд простой поговаривал, лампы гася вечером, будто жертву жрецы приносят человеческую в Храме том; а позлее кто, слух разносил, дескать, хранит в Храме жрец Верховный богатства свои бесчисленные. Велик Храм, око́н не имеет да забором глухим остроконечным обнесен, воинами охраняем, потому волнует он умы народа простого. Но эшелайцы мудрые да ученые слухи на веру не принимали: знавали из свитков законных – в Храме Идеалы, избранники Кан Така Всеправного, проживают в довольствии. А уж как там да что – никому, кроме жрецов, служителей Божества великого, не ве́домо. Под расшитой носилок тканью щурился жрец Верховный глазами влажными, блестящими на Лэрима спящего. Мысли в голове его многоумной неспешно тащились, сеткой плелись, заклятьями волшебными золотились и крепились. Приоткрыл жрец занавесь тяжелую, жгучий луч в полумрак впустив. Вот уж и Храм недалече. Улыбкой скулы Верховного свело; вновь он солнце из носилок изгнал да на старика взглянул. Дрогнули у того седые ресницы под взором жреца пристальным, и очнулся он ото сна полуденного. Испугало Лэрима пробуждение: не ждал он узорный свод носилок траурных жрецовых видеть, не ждал вновь речь быстротечную слышать: — Вот почти и прибыли мы. Войди в мой дом, напиток испей прохладительный, сморило тебя жаром. Сел Лэрим в страхе, глаза дико вытаращив, однако скоро успокоение к нему пришло. Встали носилки, мотнувшись, на землю опустились. Змеем изогнув стан, Верховный поднялся да выскользнул за занавесь – звякнули только браслеты. Лэрим, более к пешим походам привычный, вылез без тонкости, выпрямился с кряхтением. Рухнуло солнце на кудри седые, заплелось в них искрами щедрыми, глаза сощурило. Но сон ли, колдовство ли жрецово так сотворило, что спал обруч боли с головы старика – даже улыбнулся он, оглядываться принимаясь. Узрел кладку Храма каменную, цветов приземистых ковер ухоженный да стражей, врата тяжелые, неприступные медлительно закрывающих. Жизнью долгою надоуменный, ужаснулся Лэрим. Неладно все было, а особо – глаза жреца Верховного с блеском ядовитым; бежать старику мысль явилась. И слетел бы он с места, и понесся бы проскочить в щель меж вратами – успел бы: ноги длинные у инженера. Но Кан Так, Абсолют Великий, все по-своему устроил – не то промыслом дальноидущим, не то ради жреца молитвы, да заслышал шум Лэрим. Оглянувшись, человека увидел в одной рубахе исподней, что прямо на него бежал, будто в иступлении; человека того нагонял некто с волосьями рыжими, как медь, в одеждах жрецовых. Побаялся Лэрим за человека безумного, подсобить решил да в объятия свои тело трепещущее поймал. Вздрогнул болезный, будто рваться пытаясь, да унялся тутже и глаза на Лэрима поднял. Глаза те синие, как дно колодца чистого в зенит солнца, инженера получше колдовства сковали. Волнами волосы цвета серебра лунного вились, у висков в косички были собраны. Ноздри носа тонкого, изогнутого, как клювик птицы райской, раздувались неспокойно. Дрожал безумец хрупкий в Лэрима руках, и от близости, от хлипкости беспомощной его сжималось нечто в животе старика. Всего мгновений пару прошло, а врата уж заперты оказались, Лэрим же телом и душой пленен сделался. Нагнал жрец рыжий, молодой, зеленоглазый, как ящер, беглеца изловленного да зло Лэрима от него оттолкнул; после же бережнее матери безумца синеглазого за плечи взял, обратился к нему покойно и тихо: — Сиэн Аизэ́! Благополучно все, дома ты. Примешь снадобье – полегчает тебе. Под кров пойдем, от солнца жара может тебе хуже стать. Сознание в глазах синих проблеснуло: на жреца медного Аизэ доверчиво глянул, и в мгновение то же подхватил жрец Аизэ легкого на руки. — Ан дих вэн си ензур*? – насмешливо Верховный вслед жрецу рыжему уходящему бросил на языке древнем; не обернулся рыжий, лишь волос копна дрогнула чуть. К Лэриму обескураженному Верховный жрец повернулся с видом победительным, привычным языком скоротечно заговорив: — Видел ты, инженер, каков Идеал, божий избранник, избранная тварь? Правду сказать, не первозданно он таким был: зелье Забвенное плохо сваренное отведал, вот минуты рассудка омутнения и получаются с ним. Не все реченное осознал Лэрим и мысли свои поведал, на облака тяжелые скраю неба глядючи: — Красив он даже и в безумии. Понимаю я, с чего избрал его Абсолют Великий. Но ты, сиэн, что желаешь от меня, человека простого, Кан Таку не служа́щего? К чему пленил здесь? — Дабы услужил ты Всеправному хоть к жизни закату. – улыбка в голосе жреца блеснула; двинулся он ко входу неспешно, Лэрима за собой поманив. Послушался Лэрим, да иначе поступить и не мог бы – воины с секирами острыми сопровождали позади его. Заговорил Верховный вновь, беседу оборванную продолжить решив: — Думаешь ты, отлична ли страсть Кан Така великого от чесловеческой? Нет, но сильнее во столько раз, во сколько в Эшелайе песка более, чем люда живого. Не думай, легок труд Идеалов будто бы; любого вопроси, чего лучше бы ему желалось: ночь с Создателем провести или же кирпичи на строительство таскать, и любой бы работу строительную избрал! Но ведь и награждает Кан Так Великий... — К чему знать мне сие? – раздраженно Лэрим жреца прервал. Остановился Верховный да ресницы густые на старика сощурил: — Человек ты разумный, приказом да усмотрением твоим Эшелайи третья часть воздвигнута. Неужто не мыслишь? Побледнел Лэрим, в ушах у него, словно буря песчаная, зашуршало; к храма стене прислониться ему пришлось. А жрец Верховный, украшениями бесценными звякнув, с лика своего повязку убрал. Предстал взору инженера вид худой, вытянутый, не старый и не молодой, коварством в линии морщины каждой пропитанный. Глаза жреца Верховного краскою сажевою подведены, губы в цвет кровавый окрашены. Красив жрец, да красота его с уродством гранична уж больно близко. Улыбнулся Лэриму он, благорасположенным казаться пытаясь. — Чего убоялся ты? Отчего покинула кровь голову твою? Честь величайшая тебе оказывается, выпадает такая не каждому! Из инженера простого Идеалом, к богу ближайшим, сделаешься. — Разве ж достоин я? – Лэрим простонал. Гнев змеиной чешуей перелился в жрецовых глазах: — Не тебе о достоинстве своем да решениях Верховного судить! Сник Лэрим, как в зенит солнца цветок жаждущий, а Верховный и зло унял тутже. Стукнул в двери храмовые ритмом особым, и растворились они. Вслед за жрецом в великолепие холодное старик зашел; крупной дрожью затрясло его от теплоты разницы, застучали зубы. Выше в храме тайном потолки, чем в здании любом Эшелайе всей, будто неба купол. Роспись по стенам чудна́я – зря старался разгадать Лэрим, что рисовальщики красками яркими затейливо изобразить пытались. Пугали инженера узоры те, словно муки нечеловечьей отпечаток они несли, в глазах мутилось от них. Шел Лэрим за жрецом по коридору длинному да речи его быстротечной внимал. Говорил жрец слова страшные: — Ради покоя твоего приготовят тебе напиток забвенный. Испробуешь – и жизнь прошедшую забудешь, боли с тоской да любви лишишься. Будет смысл дня каждого твоего Кан таку служение. Жить будешь в довольствии да неге, на золоте есть и пить, на ложах мягких спать, с Абсолютом их деля. Счастливец ты, Лэрим. — Разве ж в забвении счастье? – поднял старик главу кудрявую. Смолчал Верховный жрец. Обождав минуту, такие слова Лэрим сказать решил: — Не имею уж я сил да желаний ложе делить ни с женщиной смертной, ни даже и с богом Великим. — Зачем же лжешь мне? – спросил жрец с насмешкой, шаг свой прекращая резко. – Или же не припоминаешь ты, как с восходом каждым ласкаешь себя жадно, жену утерянную представляя? Страха и стыда смешение Лэрим испытал. — Откуда известно тебе сие? Возобновил шаг жрец, в голосе его улыбка скользнула. — Жрец я Верховный Абсолюта Всеправного, все мне известно, что знать я желаю. — Имеешь ли имя, сиэн? – спросил старик, будто в знак смирения с долей своей. — Нани имеешь право ты меня именовать. – жрец ответствовал и свернул в дверь боковую неприметную, где меньший коридор имелся. Стены там плитами камня переливающегося выложены были. Не последовали туда за Нани да Лэримом воины, запретна словно та храма часть для них была. Коридора после краткого зала наступала с ложами роскошными, растениями живыми изобильная. Лился свет цветной сквозь окно огромное, мозаикой яркой составленное, в шитье подушек пышных блестел. Проходов число некое из той залы вело в разные стороны. — Сможешь ты в залу сию выходить, как в покоях своих сидеть тебе наскучит, ради с Идеалами прочими беседы. – жрец пояснил, к Лэриму обарачиваясь. Восхищало того убранство богатое, однако не радовало вовсе. Можно ль свободу на стены храма холодного разменять? А жрец Верховный, уныние в лице старика узрев, усмехнулся лишь. — Не сразу позна́ешь ты все. Пройди в сторону, что по правую руку твою: встретят тебя рабы, искупают да разоденут. Больно пыли много в тебе, и волосья не чесаны. После же как раз покои твои будут готовы; к трапезе приступишь вскоре. К окончанию ее зелье забвенное сварится – выпьешь да спать возляжешь. С новым солнца восходом жизнь начнется обновленная твоя. Заколотилось сердце Лэрима оглушительно, однако на ногах он устоял. — Не сделаюсь я Идеалом! Не останусь жить в клетке твоей! Уж не просто гордости раздражение, а бешенство истинное черты Нани исказило; притянул он старика за плечи к себе да прошипел: — Не вопрошал я, чего желателается тебе! До поры, пока Абсолют Всеправный не явится, я тебе власть высшая! Какова жизнь твоя будет – сладка иль мучительна, как у раба последнего – лишь от воли моей зависит! Уж лучше тебе слову каждому моему внимать да исполнять незамедлительно! Напугался Лэрим и, едва отпустили его руки тонкие, гневом усиленные, спешно направился, куда приказано было. И впрямь рабы инженера встретили там – раздели почтительно да купальню роскошную приготовили. Хоть и ужаснулся старик жреца, но время то, пока тело ему очищали, все мысль думал, как бы участи Идеалом сделаться избежать. Не смирился дух Лэрима упрямый: порешил он зелье забвенное не пить, Верховного обмануть.