Пальто цвета сгоревшей лисы

мёд спелых яблок и жужжание шерстистых пчел, — временное колесо проворачивается почти до конца, сбрасывая с себя ошмётки кожи и зубы-семечки, — всё неопределённое, кровохарканье и стрельба, пластины защищающих жилетов и синие разводы в снегу подходят к концу: коннору выдают и значок, и гору бумажных папок. хэнк свободолюбиво потягивается, мурлыча «как хорошо, что не мне над этим париться» — теперь только галстук, никаких жилетов, с утра до вечера заполнять бланки и скручивать вопросам шею, оставляя только точки, — практически никаких насмешек, работа как жвачка, клубничная, розовая, крем-брюле. только остаётся осадок, гэвин мечтает наколоть глазницы на шерстяную красную нить и пройтись по плацу, — и металлический блеск глаз, и помятый стоячий воротничок в коридорах, и «не смей задирать свой пластиковый жбан», но на такого сбитого в ребус человека умело закрываются глаза. «расслабься, коннор», «забей на него, коннор», и на выходе из департамента вешние бабочки садятся на почти живой нос, рушат крылья, коннору почти ничего не видно, — сзади таящееся «не шевелись», и щелчок, крылышки складываются в полосу, бабочка встрепывается и машет ими на прощанье, — редкая, фиолетовая, в жёлтую крапинку, — рядом посмеиваются шрамы, превратившиеся из оскала в улыбку, гэвин увеличивает торопливый, чуть смазанный снимок, коннор пожимает плечами. и ручьи ползут, летят дальше, как крахмальный снег, как выпавшие ресницы и пропитанные кровью волосы, — непременно розовые, или синие, — коннор летает между парков, зелёных островков, прилавков с хот-догами и синтетическими морсами, к псу, ждущему катящихся мячей и чесания живота, — как вдруг спотыкается наперается, падает, буравя асфальтовую твердь, тогда появляется орин. орин выныривает из океанских глубин, где только фонари забытых, откусывающих сразу пол головы рыб и умершие водоросли, он озирается, не разбирается в указателях департамента, глазки-ракушки, загнувшиеся ворсинки и нитки на четко вывязанных свитерах, — шрамированное «у тебя есть робобабушка, новичок?», «о, рыцарь униженных, расскажи нам легенды!», гэвин сминается в один большой бумажный комок. орин говорит маской, и подпаленные пряди около висков и оплавившиеся в кристальные сопли диод, — кружатся в небе, мерещится в солнце взгляд маленьких глаз, — и снова по накатанной горке дня. орин то ли новый подручный кого-то из сильно задёрнутых носов, то ли мотылёк, потерявшийся среди разъярённых толп, запутавшийся в улицах, фрегатах и собственных волосах, ему срочно нужна работа, — простое собеседование, коннор, не следует отбегать от протокола на дальние поля, но не отбегать почему-то не получается. орин шипит помехами из-за забрала как радиоприемник в чешуе динозавра, смеётся, — лопается вековой дуб, берегите головы и оптические блоки от летящих желудей, и постоянные утеплённые брюки с густой шерстью, бантик шнурка грустно опускает усы, — кто же заводит орина вдоль струны, обучает дрожать в стеклянных стенах, заплетать подрезанные, оплавившиеся на концах патлы, — тяжесть каминного мрамора и шёпот гибкого пламени, — в хвост-рог, пальму, броские и совсем сливающиеся с протезом резинки. жестокий, кровавый, свинцовый, как ключ бог проводит небесными дланями, и срезает его особое, броское лицо, а под ним остаются неизведанные пустоты, калейдоскопические битые стёкла, пайетки, вековые переплетения спайки, мультивселенные, подожжённый пластилин. коннору не хватает смелости и такта расспросить, они гуляют в парке, — прогулки как длинные пялящиеся сучьи, разглаживают ресницы, расчесывают оплавленную чёлку, — разговоры о бумажной волоките, ровных строчках и лопнувших воздушных шариках в лицо: «а кто виноват в совершенном разбое?». орин легче стрекозиного крыла — природная эластичная линза, увидишь мир цвета воды или перевёрнутым, — он облокачивается о перила моста, и твидовое пальто цвета облитой бензином и подожженной лисы, — идеально-рабочее рвётся, распадается, рассыхается, трескаются улиточные панцири, пахнет тлеющими лацканами курток подсобных работников: «никогда не склоняй голову над горящей бочкой». шагают коротко, бьют метко, уводят нос от неожиданно образовавшейся дыры теории о мыслящих океанах, плечи орина покрывают семь божков из семи стежков, напяливают на не сходящие тириумные пятна райский шёлк, «где же пасутся смольноволосые ангелы?». теории о бесконечностях молочно-шоколадных вселенных, — рыжие, теряющие чешую с боков карпы соглашаются с теорией, и утки, лопающие хлеб в завядших прудах, орин говорит, не опираясь на введённую базу и мгновенную сеть, — «половина до сих пор дуется и окисляется, а другая не особо интересует, лучше самим». всё говорливое, незабываемое, не разбиваемое, — и кулаки игры в воздухе, кто же дойдет за добавкой тириумного напитка, — выглядит хуже, чем самая заблудшая, погрязшая в ядовитых коростах кровь, зато раскрашивает сероватые парковские вечера. и любопытный нос пса, и сплетническое «а наш коннор, сумо, нашёл себе зазнобу», — и давка губ, и мотание расшатанного мха внутри головы — «нет, не совсем, мне кажется, я нашёл друга. хорошего друга». и среди глубин парков, где нет растопыренных птичьих следов мир внезапно серьезнеет, как протокол, только живой и дышащий с отчаянностью дерущихся птиц, — в искусственных глазах отражаются лани, и бесперебойный плащ вырубаемых лесов, — орин останавливается на сметанно-зелёной поляне, светлую напускную усталость сменяет топкая красная тревожность, «я хочу тебе кое-что показать». со скрежетом замерших, заиндевевших рельс беглые пальцы расстёгивают маску, отцепляют видящие, считывающие, дарующие речь проводки, забрало стекает вниз, — и все ходящие между далёких елей, все, могущие углядеть, подсмотреть, становятся бледными клёцками в бесконечном воздушном супе. маска роняет себя вниз, в слоистую воду из времени, всё звенящее и орущее лишь пенни, маленький, закатившийся в люк, — под ней край среза удивительно ровный, словно снят не жестоким лезвием, а милым тесачком для торта, — девочки-имениницы и парные платья, — блестит рыживатым фатином янтарь радужки пальто-лисы. внутри не сироп фосфорной кислоты, жвачных и склизких масел, горелого топлива, ни огней на шнурках, ни ввинчиных оптических блоков, а голубовато-фиолетовая небесная кашица с бурлящим и плюющимся тугим телом, — шумит пенистыми сладкими сливками, мягкой разгорячённой смолой, цвета ждущего моря, «мы соединимся, братец-небо, как только время снимет цилиндр и отвесит последний поклон». вакуумно-небесный жмётся белыми прожилками, кипит, варится, не испаряется, орин дёргает шнур брюк, почти растрёпывает бант, коннор как подросток, как выросшее среди экранов божье дитя: «вау», будто нет этих безупречных и вечных дискуссий, процессов, разбирательств и компромиссов, две кожаные ладони не шваркают друг об друга, не выдёргивают из противоположных голов волосы и саран. выдох, как вулкан с плеч, перепахивание полопавшейся от сухости земли, и уши орина мелкие, как подержанные во рту солнца-бога деревяшки, коннор аккуратно делает пол шага, и перемёрзшие шпалы купаются в оттепели, — постукивание по спине, переглядки глаз и космической бури, шуршит курточная кожица. стрекозы колышутся на воздушных нитях, проскальзывают мимо, стрекочут громче, чётче, наверстывая упущенное, орин скрещивает руки сзади, коннор кладет голову ему на плечо, — и причудливая космоплазма старается сказать «спасибо».