А стоило ли оно того?

Ночь была не особо спокойна. Катюша не могла сомкнуть глаз своих. А Александр напротив, впервые за неделю сам лег спать. Он и до этого ложился, но только с уговоров осипшего напрочь голоса Катеньки. Таня и Ванечка были послушными детьми. Оставались дома, иногда выходили на улицу за хлебом вместе с Сашей. Они видели этот кошмар, мертвые улицы, во всех смыслах. Куда не посмотри, где-нибудь, да будет труп. Травмировало детей блокадного Ленинграда не это. Даже не голод и холод что обнимал крепче, чем когда-то родители своих малышей. Метроном. Отстукивал он и момент жизни, так и приближение смерти. Медленный непрекращающийся стук был слышен всегда. Во всех громкоговорителях города, в домах где было радио. Главное, чтобы жители успели на быстрый стук уберечь себя. Многие убитые холодом слишком суровой зимы не могли выживать. Как и убитые голодом граждане не могли и шевелиться. Каждый страдал, но вот только по своему. От горя, от потери карточки, от последнего вздоха холодного воздуха с улицы, от крошки хлеба, что была точкой перед смертью. Не страшно было умереть Ленинградцам, за город свой, за будущее своих детей, себя. Так и Саше, не страшно было вести по улице детей и Катю в ближайшее бомбоубежище пока злосчастный метроном отстукивал быстрые "шаги", что означало скорую бомбежку. Этого не хотелось. Абсолютно, поэтому все важное всегда было в авоське. Она простая, грязно-белая, но важная, в нее были сложены 3 кусочка хлеба по 250 грамм каждый и что-то вроде лечебных вещей на первую помощь. И вот, людей слишком много. Тихо. Даже младенцы находящиеся у матерей на руках молчат. Все слышат метроном с улицы. Все слышат взрывы с улицы. Теперь дети начали реветь, больше нельзя было расчитывать на тишину во время жестоких взрывов. Артобстрелы не нравились Саше больше всего. По ощущениям тебя словно в судорогу бросает. Тебе больно двигаться, шевелиться. Тебе просто больно. Но это не голова ноет, а ноги подкашиваются, а руки больше не держут Катю и Таню с Ваней за их пальцы, чтоб не потеряться. Все люди словно скелеты. Пятнадцать женщин с детьми, от мала до велика, тридцать семь бабушек, пять мальчиков, и мы. Его руки трясутся в не заканчиваемом треморе. Он не может записать это. Прискорбно, паршивая ситуация. Катенька возможно сможет записать, она стала поправляться, ей с каждым днем становится лучше. Хоть голос еще и тих, но уже говорит, значит и написать что-то сможет. - Катенька, запиши сюда пожалуйста в этот дневник. Сегодня 9 февраля 1942 года. Метроном объявил воздушную тревогу. Мы в бомбоубежище. Город трясет. - это все что стоило записать, не количество человек, но уже хоть какое-то напоминание о том что они живы. Сашу трясло, не от холода. Его трясло от жестких артиллерийских снарядов. Все удары приходились на дома, он чувствовал что где-то на улице сейчас опять находится гора трупов. Мертвые люди и плачущие дети. Выходить не хотелось. Пока не прекратится бегущий куда-то шаг метронома, никто не выйдет. Пока опасность не исчезнет, ведь обвал зданий тоже крайне опасная вещь. Саша делал прогнозы что они тут минимум на час. Немцы планировали уничтожить город, а значит ежедневные обстрелы зданий и населения будут увеличиваться. Вновь и вновь, каждый день убивают люди друг-друга, нет шанса на спасения. Либо ты, либо кто-то другой. В городе каждый был готов принять свою участь, лишь бы ее не принял сам Ленинград. Его хотели сохранить как был, но уже ничего не получилось бы, все важные места для Саши, для людей, были разрушены или частично или полностью. Так на половину пал Мариинский театр, Московский вокзал. Как долго бы не пришлось находиться в бомбоубежище, перетерпит. Справятся и вернутся домой. А пока, Александр чувствовал боль в горле. Люди кричали. Он себя не будет контролировать, он уже не сможет. Провалился в сон. Казалось что все еще рядом со всеми, сидит на холодном полу и греется от одной свечи, порванных шалей и шарфов, в своем пальто. Уже не чувствовал тепло у рук своих, просто ощущал что падает. Куда? Не знает. Но падал несколько минут. Уже успел подумать что обречен лететь вниз вечность. Но он видел моменты с Москвой. Саша в нем нуждался. А Миша нуждался в Ленинграде. Видел их прекрасный танец вспомнив чудесный оркестр что играл дивные мелодии. Вспомнил о том как в первый раз ходил в театр. Вспомнил первый поцелуй. Милые вечера, беседы и объятья, казались чем-то не досягаемым для Александра. Будто, уже ничего не будет. Но он боялся, он хотел продолжать жить. Нашел он себе малую семью. Позабыв о жестокости Московского. Но о любви не забыл никто. Не волновала его голод, боль в теле, холод, бомбежка сверху. Он спал и бредил. Напевал себе под нос мелодии из вальса Шостаковича. Это слышали и люди которые находились в одном помещении с ним. Хоть и слабо, но он попадал с нотами в шаги метронома, что продолжал выстукивать ритм жизни. Он уже проснулся, но продолжал эту часть из всей симфонии. Если бы люди не были слабы, они бы похлопали. Это было спокойно. В голове все стало тише. Он раскрыл глаза. На коленях у Кати спали Ваня и Танечка, она накрыла их своей шалью чтоб хоть как-то согреть бедных. Мелодия закончилась, она убаюкивала всех младенцев кричащих-неспящих, успокаивала всех кто находился в помещении. Звуки метронома как и взрывы стали слышны меньше. Теперь он тикает свой обычный темп. Можно выходить. На себе нести было бы детей тяжело. Как бы не хотелось, пришлось их разбудить. Тихое похлопывание по плечу, незамедлительная реакция. Их готовность ко всему и чуткий сон, в какой-то степени пугала и расстраивала, ведь они были лишены детства, когда могли спокойно спать в обнимку с любимой игрушкой, слушая сказки от родителей перед сном. Саша и Катя, ни за что не заменили бы им родителей, но они стали старшим братом и старшей сестрицой. Этого, вполне хватало. Дни шли медленно, рутинно, наступала весна, новости по радио которое было редким шли хорошие. Счастливые, словно вот вот город будет освобождён. Но на это оставляло лишь надеяться. С 11 февраля были введены новые нормы хлеба. Теперь им вызывалось почти в два раза больше чем обычно. Это стало отличным поводом для радости. 16 февраля выдали мороженное мясо. Из него можно было что-нибудь сготовить. Но оставили на худой конец. Хлеб который выдавали, оказался без примесей, самый настоящий. О нем грезили многие ленинградцы. Все стало лучше чем в начале блокады. Александра радовало то, что Катюшу отстранили от работы, теперь она может хорошо отдохнуть и следить за детьми, пока тот будет занят на Кировском заводе. Возобновили пути трамвая, коммунальные услуги проявлялись вновь. Все становилось лучше. Это дало новый вдох в жизнь блокадного города и его жителей. Дало новый стимул жить. Люди которые были свободны от заводов, должны были прибираться на улице. Ибо огромные количества трупов заносили бы заразы. Так, уже к концу мая жизнь была лучше в сотни раз. Таня вновь улыбалась. К Кате вернулся полностью ее прекрасный голос. Ванечка научился читать. Александр не сжигал книги в буржуйках, он находил палки, щепки, деревяшки с обломков домов после артобстрелов. Был конец мая. Все, всё ещё выживали, но жить могли. К сожалению народа, лето не могло быть спокойным. Гитлеровские войска до конца решили, если не сейчас, то никогда. Устраивали мощнейшие выстрелы по зданиям города, в те точки, которые были отмечены на составленной войсками карте. Переодичность и педантичность выстрелов показала намерения немецких войск. Но все готовы были стоять дальше. Александр приходил домой раз в три дня, лишь бы не тратить свое время, он либо работал и ночами на пролет, либо мог слечь на столе в сон. Но это было редкостью, с его синяками, скулами, он был похож на самого настоящего скелета обтянутого тонкой белой кожей. Ему не было себя жаль, но он ждал чтобы все быстрее закончилось. За все эти два года, с начала и по конец лета, он написал Михаилу около пяти писем. Не знал сколько доставлено. Были ли они вообще за пределами его города. Но он ждал. Хотел ответа, хотел объятий, теплый и искренних, как во время встреч. Первое письмо. " Здравствуй Мишенька, Это я, надеюсь ты не позабыл обо мне, я живу и выживаю долго. Не знаю сколько еще смогу потерпеть. Но с каждым днем они стреляют все больнее и больнее. Пожалуйста, помоги нам. Александр Романов. 12 апреля 1942. " Второе письмо. " Миша, я устал, нормы хлеба хоть и повышены, но люди не перестают умирать, я не знаю как пережил холод. Население страдает, я тоже. Помоги пожалуйста. Александр Романов. 30 апреля 1942. " Третье письмо. " Я надеюсь у тебя все хорошо, я еще жив, но не знаю как долго буду. У Катеньки сегодня день рождение. Решили заварить чаю. Буржуйка забрала у меня пару книг. Прожорливое создание. Но приходится и так. Лишь бы жить. Александр Романов. 8 мая 1942. " из-за этой печи, Саше пришлось пожертвовать несколькими томами Толстого, горели они крайне хорошо. Четвертое письмо. " Миша, мне тебя не хватает. Помоги. Я ужасно чувствую себя. Каждый день горит и взрывается все. Александр Романов. 24 мая 1942. " Пятое письмо. " Я устал. Но я жив. 15 июня 1942. " Во всех страданиях своих он винил никого, даже не себя. Он ждал хоть одного ответа от Миши. Они отрезаны от мира, ничего не известно. Страшно, может они последние кто остались из всех. Может это конец?