Я приду, когда будет дождь

«Границы, отделяющие Жизнь от Смерти в лучшем случае туманны и расплывчаты. Кто скажет, где кончается одно, а где начинается другое? »

Эдгар Аллан По

Уэнсдей

— Мы бы хотели, чтобы ты провела свои подростковые годы как обычный подросток, скорпиончик, а не в изоляции от остальных детей, — произносит отец перед тем, как мама сообщает ей радостную новость: они с Гомесом устроили её в частную академию в другом штате, на краю США. В маленьком городке, окружённом густым лесом и холодной гладью глубокого спокойного озера. Уэнсдей после таких известий изучила местность, но не нашла ничего примечательного. Разве что живописный городок рядом — Джерико — почему-то более тридцати лет является закрытой для туристов территорией. Об этом писал в своём блоге один из англичан, желающий побывать на первых землях пилигримов. Аддамс претят современные технологии, поэтому на «разведку» в виртуальную сеть она послала своего младшего брата — Пагсли. В отличие от сестры, в свои пятнадцать мальчишка буквально существовал в виртуальном мире игр и выбирался из своей комнаты только во время школьных занятий с большой неохотой. А ещё прятал неловко взгляд в пол и жутко смущался, когда его старшая сестра придумывала для него развлечение «поинтереснее» глупых видеоигр. Например, бой на копьях или же стрельбу из лука, где Пагсли неизменно оказывался мишенью. Уэнсдей наставительно говорила: «В реальной жизни у тебя есть только ты, и никаких вторых шансов при смерти у тебя не будет. Запомни это, хлюпик, и начни больше времени уделять навыкам самозащиты, а не вирусной сети, которая ест твой и без того глупый мозг». Пагсли, несмотря на грубый тон сестры, приходил от таких совместных занятий с ней в восторг. Есть у него одна особенность — чувствовать настоящие эмоции окружающих. Может, сообразительностью он и не вышел, зато сердце у него было большое, сердце всё понимало. — А что-нибудь про саму академию пишут? «Невермор»? — Аддамс наклоняется над братом, воинственно вперив хмурый взгляд в светящийся экран старенького монитора компьютера. Пагсли вздрагивает, отрывисто, запинаясь бормоча: — Н…нет! Официального сайта у них нет, а единственное упоминание о ней в журнале 1987 года ограничивается маленьким заголовком о случившемся на её территории пожаре. — Поэтично, и много было жертв? Уэнсдей придвигается ближе, это почти занимательно, её сердобольные и слишком заботливые родители хотят выслать её из фамильного безопасного особняка и отправить в некую академию-призрак «Невермор», о которой известно разве что то, что на её территории пострадали когда-то давно от пожара люди. Интересно, сколько людей тогда погибло, раз, несмотря на явную скрытность академии, слухи о случившемся дошли до американской прессы. — Четыреста восемьдесят пять погибших. По данным, которые здесь указаны, это весь педагогический состав, персонал и сами ученики. — То есть, другими словами, никто не выжил? Сердце Уэнсдей подпрыгивает от предвкушения новой нерешённой задачки. Пагсли же, напротив, весь сжимается, прячет голову в плечи и грустно отзывается: — Нет, никто, — он нервно сглатывает, в его глазах стоят слёзы, а затем поворачивается и тревожно смотрит на сестру. — Уэнсдей, может, тебе не ехать туда? Как же я без тебя буду… — Не волнуйся, пухлик, я не дам себя в обиду. И потом, я подозреваю, что наши славные родители кое-что от нас скрывают. Аддамс оборачивается и смотрит на широкие окна в просторной комнате брата, обложенной холодным неровным камнем. На окнах чёрные, заколоченные деревяшки, лишь слабо пропускающие дневной неяркий свет. Такие доски сейчас повсюду. Их особняк точно устал от дневного света и жизнью за пределами своих владений, поэтому решил закрыть множество своих глаз-окон, заколоть их чёрными досками. Мортиша небрежно сказала, что ей просто надоел однообразный вид и что она устала от дневного света. Что для трезвости разума их семье необходимо посидеть немного во мраке. Но честно говоря, всё происходящее больше походило на бегство. Мортиша и Гомес будто скрывались от кого-то или же от чего-то, Пагсли перевели временно на домашнее обучение, а её решили отправить в глушь, со всех сторон огороженную густым, местами непроходимым лесом. В академию с трагичным единственным упомянутым случаем и пустым окошком с информацией о ней в интернете. Хотя, впрочем, её семья всегда была со своими причудами. Может быть, мама и правда решила «перезагрузиться», устав от городской суеты. Мортиша всегда была склонна к спонтанным порывам, сентиментальностям и готической романтике. Уэнсдей собирает свои чемоданы, окутанная запахом плавящегося воска от свечей и их танцующим согревающим огнём в спальне. Свечи по вечерам горят в канделябрах вместо лампочек в столовой и стоят в подставках на ступеньках. Мортиша нежится в их живом приглушённом свете, изящно отпивая из тонкого стеклянного бокала, и с улыбкой произносит в ответ на закатанные глаза Уэнсдей: — Скорпиончик, мне жаль, что ты не способна понять всю чарующую романтику жизни. У Уэнсдей, кажется, скоро глазные яблоки западут назад, потому что перед отъездом ей только и хочется, что вздыхать и закатывать глаза. Всё ясно: маме просто захотелось стать героиней готического романа и она в свои фантазии в очередной раз перетянула всю семью. Только всё-таки до конца непонятно, чем она руководствовалась, когда переводила её в закрытую частную академию, так далеко от родного дома? Если учесть ещё одну переменную: Мортиша Аддамс слишком беспокоится о ней. Настолько, что Уэнсдей не покидала границы штата с тех пор, как ей исполнилось шесть лет. Более того, всё её обучение проходило по индивидуальной программе в стенах дома и Уэнсдей никогда не посещала обычную школу.

***

Мортиша со всей своей нежностью и слишком чувствительным, слабым сердцем, разрывая с ней воображаемые объятия, провожает до самого вылета и заверяет, что отправляет её в новую жизнь. Уэнсдей про себя усмехается: невозможно начать жизнь заново с багажом старых вещей. Вещей, от которых невозможно избавиться, как бы далеко ты ни забрался. И речь, конечно, не об одежде. Одежду можно сжечь, можно забыть в аэропорту, можно разрезать на лоскуты. Но от мёртвых, что окружают её повсюду, где бы она ни находилась, не избавиться. Так что зря мама надеется, что в новом месте в её жизни произойдут хоть какие-то кардинальные перемены. Разве что в «Неверморе» она впервые будет не одна. Но даже если и так, Аддамс несколько месяцев не получала от своего друга писем, так что даже и спросить не может у него о том, что её ждёт в этой академии. Ответа всё равно не будет. Уэнсдей плотоядно, хищно улыбается (извини, мамочка, твой блестящий план о моём счастье на новом месте с треском провалился, потому что я для этого не создана, я ведьма, забыла?) и облизывает губы, когда, подъезжая к Джерико, видит их — мёртвых, что выстраиваются у обочины на остановке, явно почуяв её ещё издалека. Запах горькой полыни и дыма, смешанный с её собственным — чернилами и тёмным горьким шоколадом. Никакой сладости и приторности. Щепотка могильной земли, горечь на языке, пальцы в чернилах от пера. Как старомодно, Уэнсдей. О тайнах её души знает лишь перо, которым она вычерчивает свои мысли на белом, вдавливая кончик с чернилами в податливые листы. О тайнах, правда, знают и мёртвые. Чувствуют, как животные, её естество. И ведьмовской дар «смерти», что циркулирует в чёрных реках крови, пульсирующий в бледно-синих тонких венах. Кровь у ведьм чёрная, как необъятный чернильный космос, как бархат безвыездного неба, обволакивающий изнутри. Это не страшно. Если распороть руку, то даже красиво, будто ночь на ладони, текущая по линиям жизни. Не прячься, Уэнсдей, мы знаем, кто ты на самом деле — говорят бесцветные глаза мертвецов, почти полностью стёртые с лица, их тонкие прозрачные руки, тянущиеся к ней. Нормальная жизнь подростка? И как маме могло прийти такое в голову? Пока она служит мёртвому миру, «нормальность» в словаре её жизни — под запретом. Её мёртвые приятели вряд ли позволят ей столь низко пасть. Уэнсдей просит водителя остановиться, не доезжая до города. Салон старенького автобуса, пропахшего тошнотворным ванильным освежителем воздуха, пуст. Похоже, она единственная урвала этот счастливый билет в конце октября — отправиться в школу-интернат для одарённых подростков, возле которой убогой кляксой примостился маленький, захолустный Джерико. — Мисс, до школы ещё двадцать пять миль, — на её просьбу водитель жёлтенького школьного автобуса удивлённо вскидывает кустистые брови, неодобрительно качая головой. — Ничего, долгие прогулки пешком положительно влияют на сердечно-сосудистую систему и тренируют выносливость, — Уэнсдей лаконично бросает ответ, скрещивая руки на груди, лишь брови её непроизвольно смыкаются у переносицы от мыслей — если вы не остановите автобус, то они это сделают за вас. Мёртвые не любят ждать. Аддамс имеет ту же особенность, что их почти роднит. Очаровательно. — Мисс Аддамс, я не могу вас отпустить, моя задача доставить вас в шко… Уэнсдей тихо, едва заметно вздыхает, перед тем, как ловкой кошкой приблизиться к мужчине и подставить к его горлу острый, тонкий скальпель, холодом отдающий в пальцы. Аддамс прерывает его протокольную речь порядочного гражданина Америки, отвечающего за несовершеннолетнюю новую ученицу. Даже не словами — маленький нажим на горло превращает мужчину в сплошное глухое молчание. Уэнсдей чуть приближается к водителю, спокойно произнося: — Я знаю тридцать пять способов убийства, пятнадцать из них — с помощью скальпеля. Не хотите ли удостоиться такой чести и испытать все лично на себе? Уэнсдей могла бы сбежать, если бы захотела. Вот только идти ей совершенно некуда, а мёртвым все равно, где её находить: хоть в промёрзшей пещере в Альпах, хоть на дне океана. Они достанут её отовсюду, как её вездесущие сторожевые псы. Всё, что она делает, — это отдаляет время чужой смерти. Только ещё одного лишнего призрака как раз не хватает в её личную коллекцию блуждающих покойников. Нет уж, спасибо, Уэнсдей не спешит пополнять компанию своих преследователей новоявленным мертвецом. Она — прирождённый интроверт, и находиться в постоянном окружении кого-то для неё сродни мучительной пытки. — Вы куда предпочтёте, чтобы я всадила в вас лезвие? В глазницу, в артерии на шее или же сзади, у основании черепа? — Уэнсдей продолжает спокойно рассуждать в тот момент, когда испуганный водитель с силой давит на тормоза, а автобус начинает швырять из стороны в сторону. — Знаете, как в книге Агаты Кристи, когда жертве всадили скальпель аккурат между позвонками в нервный ствол. Всегда хотела лично попробовать этот метод убийства. Я нахожу его весьма утончённым. Водитель что-то хрипит жалобно в ответ, а затем дотягивается и нажимает на красную кнопку. Двери автобуса со скрипом распахиваются, впуская в салон густой влажный запах леса и осенней промозглой сырости. Уэнсдей удовлетворённо кивает, мягко отстраняясь и пряча скальпель обратно в один из карманов строгого чёрного платья, усыпанного белыми мелкими пятнами, точно снег в кромешной тьме. Осунувшееся небритое лицо водителя покрывается ярко-алыми пятнами, он тяжело, с хрипом дышит, намертво вцепившись одеревеневшими пальцами в руль. Но не угрожает ей, не говорит очевидного: — Тебя теперь исключат, маленькая дрянь, а я заявлю на тебя и буду молиться, чтобы тебя посадили. Только смотрит перед собой ополоумевшими глазами, до краёв наполненными колючим страхом. Уэнсдей же перекидывает на плечо кожаный рюкзак, достаёт с задних сидений массивный чёрный футляр с виолончелью и, протащив его к выходу, выбирается из автобуса на асфальтированную дорогу. Ступает носочками туфель аккурат на белую жирную линию разделительной полосы, точно оставляя позади себя кусок прошлой жизни, заполненный привычным раздражающим семейным уютом, голосами родных и её любимыми розыгрышами над младшим братишкой. Вот только Пагсли, несмотря на образ её мышления и специфический подход к заботе, всё равно говорит, что её любит (странная, конечно, это вещь, любовь, сумасшедшая) и прижимается всегда к подолу платья в редкие моменты слабости и самой Уэнсдей. — Не обнимай меня, дурачок, а бей, да побольнее, слышишь? — Не хочу, я слишком люблю тебя, сестрёнка… И всё-таки сейчас, стоя на пустынной трассе, глотая чёрные выхлопы умчавшегося прочь ярмарочно-жёлтого автобуса, сердце Уэнсдей разъедает тоска. По их семейному родовому гнезду, половина из которого представляет собой фамильное бюро ритуальных услуг. Так, жизнь их семейная — тёплая, полная преданности и весёлая — соседствовала с другой — застывшей и тихой, как покрывало снега, улёгшегося на продрогшую землю после зимней бури. Бюро являлось отличным прикрытием для другого вида «досуга» её родителей, однако Уэнсдей, предпочитала держать лицо и не выдавать себя. И намёка не давать родителем на то, что она знает их общий секрет. Уэнсдей скучала по братишке, который наверняка сейчас заперт в очередном тесном шкафу, а старшеклассники остаются безнаказанными. По матери, что всегда с такой заботой наряжает мёртвых в их лучшие наряды и красит помадой винного оттенка губы женщин и девушек, искривлённых в предсмертном испуганном возгласе. По добряку-отцу, который работает над дизайном каждого гроба на заказ, вкладывая в процесс часть своей души. По немому худощавому «Вещи», у которого есть только прозвище, а руки увиты грубыми швами, стягивающими бледную кожу. По семье. У мёртвых же в отличие от неё ничего не остаётся, кроме жизни между, жизни-недо. В их лёгких и прозрачных телах нет ни капли тепла, их глаза обычно безмолвны и пусты. Мёртвые действуют инстинктами — чуют в ней хозяйку, отголосок смерти, которая не пропустила их в перерождение. На пир мертвецов, оставив тенью себя самих в реальности. Мёртвые всегда голодны. И поэтому Уэнсдей вздыхает с облегчением, когда автобус с оставшимся в живых водителем исчезает за поворотом. — И к чему была такая спешка? Мы могли бы устроить светскую беседу за чашечкой чая с аконитом и позже. Уэнсдей поджимает губы, хмурится раздражённо, чеканя шаг, пересекая дорогу, двигаясь резковато и быстро к ржавому столбу с жёлтым знаком, на котором выцветшими красками изображен силуэт автобуса. Остановка — это лишь гордое название, на деле же — заброшенный пяточек, поросший пожухлой рыжей травой. Мертвецы — мягкие, тонкие силуэты — расступаются, завывают тихонько и ныряют в густоту хвойного леса, точно в шумящий темный океан. Быть может, их задевает её резкость, а, может, Уэнсдей допускает ошибку и в этот раз они ничего от неё не требуют. Не просят уединения с её проклятым даром, не собираются ей показывать бессвязные картинки из прошлого или вымогать спасти кому-то жизнь по их прихоти. Потому что мёртвые совсем как люди, и иногда одним желают смерти, а для других готовы сохранить жизнь. Безо всякого повода, просто на мордашку хорошо вышел или этот чувак кормит бездомных котиков по воскресеньям, Уэнсдей, не дай ему попасть под мусоровоз этой ночью, будь так любезна. — Прекрасно, раз вы отказываетесь идти на контакт, я подожду этого славного момента, — Уэнсдей аккуратно кладёт на землю футляр с любимой виолончелью, а затем садится на него, уперев локти в коленки и удобно разместив голову на внутренних сторонах ладоней. — Имейте в виду, у вас времени до рассвета. Не успеете — я сама вас разыщу и убью повторно, медленно и мучительно. Когда же тьма заполняет все щели в осеннем небе и перебирается вниз, погружая дорогу и лес в густой мрак, Уэнсдей всё ещё ждёт, отсчитывая время до рассвета. Сосредоточенная и напряжённая, как натянутая тонкая струна. Уэнсдей ждёт мёртвых — когда они явятся вновь и позовут её за собой — но, вот ирония, встречает их противоположность. Живого парня. У парнишки в качестве орудия защиты от тьмы — только слабо мерцающий фонарик, встроенный в его устройство коммуникации. Да, пожалуй, маниакальная засахаренная улыбочка. С такой улыбкой её мертвецы наверняка в один голос просипели бы: «Помилован!» Потому что таких красивых людей с добрыми улыбками принято держать в тепле в уютных домах и следить за тем, чтобы они возвращались в комендантский час. Чтобы их обнимали по расписанию, смешили и дарили им тепло. Таким всё можно. У этого парнишки с мягкими кудряшками на лице написано — я пропаду в вашем сердце, а вы и не заметите. Вот только в душе у него, похоже, так же темно, как и снаружи в эту ночь. Может, и дождь у него там идёт не прекращаясь, холодом вгрызаясь в кости. Потому что он не напрашивается на беседу, он отталкивает от себя — сумасшедшими улыбками, нездоровым блеском в мутноватых глазах. Парнишка весь дрожит от ливня, что сдирает ледяными каплями с них обоих слой змеиной скользкой кожи. Защиты. Личины лукавства с дюжиной безрассудства. Оставляя лишь двух продрогших подростков на пустынной дороге. — Я бы лучше предпочла в такой поздний час встретить настоящего маньяка и убийцу, а не его жалкого подражателя. Уэнсдей говорит сквозь шум дождя, кривя губы в ухмылку. Имея в виду, конечно же, своё личное: как жаль, что одна часть мертвецов, прячущихся в этом лесу, скорее всего, мечтает вечно любоваться твоей невинной красотой, а другая — вырвать из груди сердце, съесть его и прихватить с собой в подарочек твои восхитительные глаза. Лучше бы ты был убийцей, и тогда у меня бы был шанс отдать тебя им в качестве подкупа взамен на информацию о том, что им от меня в действительности нужно. Уэнсдей не произносит свои догадки вслух насчёт её мёртвых «приятелей» и об их гастрономических вкусах, только впивается хмурым взглядом в его лицо, в уголок дёрнувшейся от её слов улыбки. Перекошенной, вывернувшейся в рассерженную кривую ухмылку-гримасу. О, этот мальчик явно не хочет тепла. Он жаждет чужих страданий, ему нужны чужие эмоции, как глоток неразбавленного кристаллизованного воздуха. Как сладкий яд, отравляющий плоть. — По всей вероятности, Джерико станет городом моих разочарований. — Как категорично, — кудрявый парнишка цокает языком, закатывая глаза, и бесцеремонно садится рядом на выпуклый изгиб футляра, кладя руку ей на плечо — холодные цепкие пальцы вгрызаются мурашками в кожу под свитером. — Неужели ты и шанса мне не дашь тебя впечатлить? Дождь выбивает из Уэнсдей все силы, поэтому она совершает мысленное четвертование незнакомца за столь бесстыдное проникновение в её личное пространство, но не отстраняется. Силы остаются лишь на горьковатое: — Под впечатлить ты подразумеваешь «запугать»? Парнишка усмехается, пальцы обхватывают острый уголок плечика сильнее, точно в подтверждении её слов. Он качает головой, в свете его фонарика Уэнсдей выхватывает очередную улыбку — мягкую, приглашающую — впусти меня под кожу, я разольюсь в твоих венах самой сладостной смертоносной отравой. А затем он наклоняется к ней и, перекрикивая дождь, произносит сорванным голосом, полным мягких нот и ржавых гвоздей: — О, детка, если ты этого так хочешь, то я могу превратить твою жизнь в этой дыре в настоящий кошмар. Я в этом мастер. Уэнсдей выгибает бровь вопрошающе — а справишься ли? А затем всё же интересуется, не меняясь в лице: — Чисто теоретически, что бы ты предпринял для этого? Уэнсдей интересно с точки зрения хладнокровного, расчётливого детектива и собственной выгоды. Если он попытается её убить, то она тут же отдаст его безо всяких сожалений на растерзание призракам. И получит своё. Но, увы, парнишка явно не собирается делать с ней что-то подобное. Вместо этого под этим зверским ливнем, врастающим в кожу ледяными иглами, он прислоняется к ней, проводя ладонью по острым лопаткам, проступающим под натянувшимся от влаги свитером. Вместо того, чтобы применить «удушающий», перекрыть ей кислород, повалить на склизкую землю — он нежно, мягко скользит пальцами по её позвоночнику, нащупывая под размокшей шерстью чуть выпирающие косточки. О, нет, он не убивает её, к сожалению. Он делает хуже: приближает своё лицо к ней так близко, что Уэнсдей чувствует, как жар его дыхания опаляет холодную мочку уха и щекочет теплом шею, покрытую чешуей из мурашек холода. Чувствует натянувшимися нервами под кожей и едва сбитым пульсом, как он размыкает рот, едва задевая ухо холодными влажными губами, и проникает в её разум тихим, убаюкивающим шёпотом ядовитой кобры: — Для начала я бы разбил твоё сердечко, мрачная барби с косичками. От его голоса тепло и спокойно, он точно гипнотизирует ласковыми бархатными нотками, а руки в это время блуждают по её спине, задевая внутри какие-то потаённые струны. Даже ливень снаружи и грохот грома не в силах прогнать это наваждение. Сумасшествие. Любой нормальный на его месте давно бы убежал, боясь промокнуть и подхватить простуду. Впрочем, на её месте, ни одна бы девчонка не стала наслаждаться грозой и чувством уязвимости от раздирающих кожу капель и горячего дыхания, мягко переместившегося в район пульсирующей жилки на шее. Кажется, «нормальность» для них обоих не совсем подходит. Кажется, тут должна быть где-то жирным чёрным маркером приписка «не». И всё-таки Уэнсдей вздрагивает и чуть дёргается, невольно, с проснувшимся любопытством наклоняя шею так, чтобы его шершавые губы могли прикоснуться к ней, ужалить своими поцелуями алебастрово-белую кожу до жжения и боли. Задерживается в этом наваждении столько, сколько и планировала перед тем, как произнести осипшим голосом бескомпромиссное: — Быть может, ты и способен на то, чтобы разбить моё сердце, жаль только, что его у меня нет. Больше нет. Аддамс произносит тихо, чуть с придыханием, а затем резко поворачивается и перехватывает его руки, сдавливая запястья натренированным, выверенным движением гудящих пальцев. — А раз у меня нет сердца, то и жалость не входит в список моих личных выдающихся качеств. Поэтому я не стану извиняться за то, что не сдержусь и случайно сломаю кисти твоих рук. Не стоило тебе затевать со мной свои игры. — Какая ты кровожадная, может меня ещё и обезглавишь? — парнишка смотрит на неё сквозь темноту ночи, фонарик на смартфоне, упавшего на его колени, снизу подсвечивает его лицо — застывший кривой шрам широкой улыбки и взлетевшие под курчавую чёлку брови. — А если сломаешь, подуешь потом, чтоб зажили быстрее? Парнишка смеётся хрипло сквозь дождь, в его глазах блестят огоньки азарта, ни капли страха. Точно он и правда ждёт этой боли, точно хочет получить от неё персональную порцию страданий. Его глаза, подсвеченные белым, почти молят её об этом, внутри их голубизны бьётся тьма. Этот обезоруживающий взгляд побитого пса, который хочет получить ещё один пинок под бок, вводит Аддамс в состояние нервного напряжения. — Я полагаю, что твоя психика не совсем здорова. — Говорит девушка, решившая переломать другому руки, — парнишка насмешливо выгибает бровь, весело качая головой; мокрые волосы прилипают к его лбу, но даже так он сохраняет облик невинного ангела с пляшущими демонами внутри угольно-чёрных зрачков. — В общем-то, смертоносный цветочек, я готов принять это за комплимент. — Ещё хоть одно прозвище вылетит из твоих уст, и вместо кистей я переломаю тебе все двести пять костей, медленно, одну за другой, — Уэнсдей сильнее сдавливает кисти большим и указательным пальцем, впиваясь в набухшие узоры вен, скрытые под кожей, острыми ногтями. — Запишу это в список своих желаний на Рождество, — парнишка облизывает дрожащие от холода губы, часто моргая от ливня, что заливается ледяным потоком ему под веки. — Только скажи мне своё имя, смерть с косичками, а то вдруг Санта мне не ту девчонку под ёлочку доставит. Уэнсдей теряется: его голос елейный и мягкий, полон внутренней печали — она это не прочитывает, а точно чувствует тем, чего у неё априори быть не может — её чёрное сердце раскрошилось ещё десять лет назад. Кажется, у представителей мужской половины человечества подобные речевые изыскания называются «флиртом». Хотя, быть может, он взаправду, на полном серьёзе согласен сделать её своим палачом и написать письмо несуществующему Санте Клаусу с просьбой подарить ему мучительную смерть от её рук. Это почти что очаровательно. — Ладно, извини? — в его голосе больше вопросительных нот, чем утверждения, но всё же он выдыхает с примирительной кривоватой улыбкой: — Больше никаких прозвищ, если скажешь имя. Торгуется, значит. Ценный обмен. Своё имя Уэнсдей в его устах ещё хоть как-то вынесет в отличие от всех этих девичьих прозвищ, так для неё непривычных. Таких не свойственных её угрюмой личности, которую другие называли при самых мягких вариантах — фриком. Никаких таинственных замогильных кличек, от которых веет чем-то родным, близким её душе. — А если не скажу? — Тогда буду мучить тебя до тех пор, пока не выдашь имя, принцесс~а. Нет, это уже слишком. Где она, а где эти ванильные девочки-мультяшки в миленьких розовых платьицах с коронами на головах? Интересно, есть ли предел его издевательствам или у него там впереди ещё целый арсенал из: зайчиков, кисок, пони и малышек? Кажется, её щеки вспыхивают праведным гневом несмотря на зубодробящий холод и дождь, что будто отходит на второй план, оставляя их одних в этой темноте, точно единственных выживших во вселенной. Может, ничего не будет, если она сломает ему хотя бы парочку пальцев? От этого точно не умирают… — Уэнсдей, Уэнсдей Аддамс, — Уэнсдей неохотно произносит собственное имя, чуть повысив голос, чтобы её было слышно сквозь шипение ливня. Фонарик гаснет в тот же момент, но перед этим Уэнсдей замечает довольную, широкую улыбку на бледном мокром лице с плавными линиями и блёкло-голубыми глазами, смешанными с чернильными красками ночи. — А я Тайлер, Тайлер Галпин, приятно познакомиться с тобой, ненормальная. Из его уст это на удивление звучит не как оскорбление, а с теплотой и почти торжественно. Точно он только что принял её в негласный анонимный кружок местных психов. Выдал форменную футболку с индивидуальным логотипом, пластиковую ручку и блокнот, произнося: — Поздравляем, с этого дня вы состоите в клубе анонимных психопатов, можете увековечить этот знаменательный день рукопожатием и клятвой на крови со своими коллегами по цеху. От одной лишь мысли об этом Уэнсдей передёрнуло. Никакой командной работы и сплочения, Аддамс — одиночка, не готовая ни с кем делить своё личное пространство. Вот только когда крик прорывается сквозь плотный кокон ливня и добирается до их продрогших сердец, Уэнсдей наконец-то вновь слышит голоса мёртвых, а её новый знакомый случайно узнаёт её секрет. Ночь связывает их запястья друг с другом на тугие морские узлы до красных натёртостей на коже, путая обоим все карты.