Я приду, когда будет дождь

Пришла — деловито, за рыком, за ростом, взглянув, разглядела просто мальчика. Взяла, отобрала сердце и просто пошла играть — как девочка мячиком.

Владимир Маяковский «Ты»

Тайлер

Мир погружается во тьму под аккомпанемент пронзительного, залезающего под кожу крика. Мрак обрушивается внезапно, перед этим Тайлер успевает только распознать признаки глухого раздражения на лице случайной ночной попутчицы — её брови чуть сдвигаются, выкапывая маленькую ямку напряжения на переносице. Тайлер успевает только горделиво улыбнуться, приписывая себе ещё одно очко, после того, как она разорвала всю его игру в «соблазнение» заверением, что не оставит его тело в сохранности после такой выходки. Надо признать, что девчонка промахнулась, — боль Галпин любит ничуть не меньше, чем дурить людей. Если второе — что-то вроде хобби, то первое — явно ненормальное, давно вписавшееся в его восприятие реальности, без которого мир точно игрушечная глупая декорация. Мир только притворяется хорошим, как ярмарочный парк с аттракционами, но стоит огонькам выключиться, как карусельки превращаются в обезображенных чудовищ. Когда девчонка сжимает его запястья, впиваясь в кожу ногтями, с губ Тайлера едва не слетает вздох наслаждения. Он даже на мгновение представляет, как это действительно происходит, и под рёбрами вспыхивает слабый огонёк. «Я полагаю, что твоя психика не совсем здорова» — её безапелляционный голос вводит в транс, заставляя сдерживать диковатые улыбки и своих чудовищ внутри, что в тот же момент изъявили желание ей представиться. Прямо скажем, покрасоваться, как женихи на выданье, чтоб их. Потому что девчонка не шарахается от него, не задыхается в крике, не кривит в отвращении губы. Ей как будто бы всё равно, она подмечает очевидный факт без всякой эмоциональной выразительности. Включая осуждение. — Уэнсдей, — Тайлер пробует её имя на вкус, тянет его хрипловато, как припев дурацкой минорной песенки. — Ты тоже это слышала, ну там, в лесу? Тайлер внутренне дрожит, но не может понять, отчего. Иногда у него такое бывает — когда разум путается, а крик прорывает его воспоминания и впечатывается в реальность режущим эхом. Это уже происходило. В последний раз три года назад, кажется, когда он решил вздремнуть на уроке математики, но стоило закрыть глаза, как разум разорвал на части женский пронзительный визг. Затопил класс, задрожал в квадратиках окон. Завладел его телом, заставляя оцепенеть. Галпин тогда подскочил, едва с его губ не слетело: — Вы слышите, она кричит, кричит? Вы же тоже слышите? Но все в классе были спокойны, никого, кроме него, не разрывало на куски визжание пронзительного женского голоса. — Тебе страшно? — Уэнсдей интересуется с хладнокровием хирурга, держащего в руках скальпель перед пациентом на операционном столе. Выпускает из своих пальчиков его руки, но не отодвигается. Тайлер больше не видит её лица, но дождь, разразившийся диким ливнем, начинает медленно стихать, отчего хотя бы её голос не дробится на отдельные тихие звуки и не нужно так тщательно вслушиваться, чтобы распознать его. В этот раз её простой вопрос ледяными пальцами хватает за рёбра, почти нащупывает там, под ними неровно бьющееся сердце, почти дотягивается до него. Будто Уэнсдей всё знает про него, словно забирается в его голову, смотрит ту же сцену в классе, которую с шипением демонстрирует тусклый экран его памяти. Как он стоит, оглушенный собственным ужасом, опутывающим сетью его разум. Как крик женщины бьётся по ту сторону стёкол, прорастая крупными трещинами. А жизнь вокруг всё также наполнена до краёв мерным гудением голосов одноклассников, бормотанием преподавателя у доски, скрипом крошащегося мела в его толстых, неповоротливых пальцах. Размеренным тиканьем круглых часов на стене. И только крик прорывается из недр сходящего с траектории нормальности разума. Бьётся в стекло по ту сторону окна, слышимый лишь ему одному. «ВЫПУСТИ МЕНЯ! Я ЗНАЮ, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ» «Тебе страшно?» — на мгновение Тайлеру кажется, что эта миниатюрная мрачная девочка с косичками возникает внутри его воспоминания, стоит в окружении сводящей с ума нормальности и смотрит ему прямо в глаза, окутывая своей тьмой его неспокойно колотящееся под рёбрами сердце. Тайлер часто моргает, втягивая сквозь судорожно стиснутые челюсти поток густого влажного воздуха, пытаясь прогнать странное наваждение. Быть может, кто-то опять кричит лишь в его голове, а для этой девчонки Аддамс потусторонние голоса не более, чем шум ветра. — Слушай, у меня мобила сдохла, у тебя не будет, ммм, фонарика или свечи? — дрожь всё ещё вгрызается ему в лопатки и кусает позвоночник, но Тайлер добавляет в свой голос насмешливых нот и даже немного нервно вскидывает одну бровь, пытаясь сострить. Какова вероятность, что эта готическая принцесса таскает с собой не только мрачные наряды, но и свечи в качестве дополнения к образу на случай, если её занесёт в какой-нибудь замок к вампирам? — А то знаешь, если сегодня стану жертвой маньяка, то мне хотелось бы увидеть перед этим свою смерть в лицо. Быть сыночком шерифа маленького городка то ещё удовольствие. Тайлер часто после школы торчал в участке среди других сотрудников полиции, черно-белых листовок «Разыскивается» и сомнительных личностей в наручниках, что прожигали его, мальчишку-младшеклассника, недобрыми, злыми взглядами. Коллеги папаши тоже хороши — самые гуманные сотрудники в мире — молодые сержанты предупреждали его о том, что шататься по лесу без взрослых чревато последствиями. Обычно рассказами о местных серийных убийцах штата. — Резонный аргумент, — задумчиво тянет рядом Аддамс. — Но я предпочитаю оставаться незамеченной. К тому же… — У тебя что, стопроцентное зрение, как у летучих мышей? — У летучих мышей ужасное зрение, и оно им ни к чему: они ориентируются в пространстве, используя ультразвук, который недоступен для восприятия человеческому слуху, — Тайлер застывает, едва не давясь ухмылкой, явно не ожидая, что его попутчица может произносить хоть что-то не колюще-режущее, пытающееся задеть чужую самооценку, как минимум. — Звук отражается от окружающих мышь предметов, и поэтому она легко может ориентироваться в пространстве. — Ты всегда пытаешься показать всем, какая ты умная? Тайлер усмехается беззлобно, стараясь не думать о крике, решив в очередной раз, что он ему мерещится. Просто незнакомый почему-то, не как в прошлый раз. Более жалобный и тонкий, разрывающий ночную мглу. Но не пронзительный и полный глухой ярости, который пытался достать до него из-за стёкол класса три года назад. Его слуховые галлюцинации — не лучшая тема для разговора даже с этой ненормальной ходячей энциклопедией. Да и как бы он начал? Разве можно об этом кому-то взять и, ну, просто рассказать? Будто событие, вырванное из ничем не примечательного дня? Что-то на подобие этого: «Привет, как дела? Круто, а ты знаешь, я три года назад начал слышать крики своей матери. Я хотел облегчить её страдания, искал повсюду. Но вот незадача: она давно мертва. И помочь я ей уже не смогу, а тогда я был мелкий, не понимал ничего… А она всё кричит, зовёт и разрывает моё сердце на части… Тут, у меня в голове». Нет, как-то не складывается ничего. Такое обычно не говорят незнакомцам, да и вообще никому, если нет желания оказаться запертым в психиатрической клинике не на месяц, а до конца своих дней. И один чёрт вообще знает, как он теперь будет добираться до города без фонарика. Ползком и на ощупь окружающего пространства? Или спросит у мышей, как использовать ультразвук и не переломать себе ногу или руку в процессе передвижения во тьме? — Я просто не терплю невежество в области общедоступной информации об окружающем мире. — Ауч, — Тайлер картинно морщит лоб и прикладывает руку к своей груди, там, где под промокшей насквозь фланелевой рубашкой, под остывшей от холода кожей бьётся в слабом, неровном ритме сердце. Жаль, конечно, что Аддамс не увидит всех его театральных выкрутасов. Спасибо тьме, она забирает у него все лавры этой ночью. И преподносит внезапные сюрпризы. Уэнсдей неожиданно едва касается его ладони ледяными пальцами, мягко и невесомо, а затем тихо и спокойно произносит где-то совсем рядом: — Мне нравится тьма, мне гораздо спокойнее среди мрака, чем в окружении света. Аддамс делает маленькую паузу, в которой они застывают, и Тайлер невольно пытается посмотреть на мир беспросветного мрака её глазами. — А мне нравится смотреть на закат. В этот миг мир точно погибает, небо заливается кровью, и я думаю: «Вау, быть может, завтра и не наступит вовсе?» — Тайлер понижает голос, звучит мягче, точно его почти трогает то, что девчонка делится с ним чем-то своим, сокровенным, но не переходит черту, не пытается забраться в чужую душу, поэтому добавляет хрипловато: — Вот видишь, теперь мы на один шаг ближе друг к другу. Осталось только поделиться предпочтениями в музыке и рассказать парочку смазливых историй о прошлых отношениях, и выйдет почти свидание. Галпин подмигивает, смотря сквозь тьму и дождь туда, откуда исходит слабое тепло от её тела, чуть прижимается к угловатому плечику своим, тихо, на свой манер, почти оправдываясь: «Послушай, ты же знаешь главное правило выживания в холоде? Чтобы согреться и не умереть от обморожения, человеку нужно другое человеческое тепло. Вообще, идеальнее всего будет обняться, но я боюсь, что кто-то из нас этого не переживёт в прямом смысле» — Моей первой любовью был Говард Филлипс Лавкрафт, а в последствии его место заняли Джеффри Дамер и Деннис Нильсен, — Уэнсдей чуть ведёт плечом, но не отстраняется, только подушечки её пальцев замирают на мгновение на костяшках его пальцев, точно бы в задумчивости. Тайлер на её признание готов в голос засмеяться. Очаровательно. Получается, чтобы добраться до её сердца, чисто теоретически, ему нужно быть либо королём ужасов, либо соорудить на заднем дворе кладбище домашних животных, либо устроить весёлый ужин в компании убитых мертвецов и смотреть по ТV с ними дурацкие телешоу. Весьма колоритный выбор, ничего не скажешь. — Я, пожалуй, приму твои слова к сведению. Из раздумий Тайлера вырывает монотонный голос Уэнсдей, которая отстраняется, разрывая крохотное пульсирующее тепло между ними, и что-то снимает со своего плеча. Тайлер, привыкший к темноте, начинает различать смутные очертания её маленького силуэта. — Действительно, разумнее будет воспользоваться фонариком. Так мы точно привлечём внимание всех лесных чудищ, которые придут к нам подобно мотылькам, прилетающим на свет. Почему-то Тайлер думает, что, произнося свой аргумент, эта странная, мрачная девчонка улыбается. Точно находит и для себя причину отказаться от того, что ей нравится, ради ещё более опасного, щекочущего нервы варианта. — Рад, что мы пришли к компромиссу, — Тайлер зябко ёжится, обнимая себя руками, не в силах сдержать нервную усмешку. Что-что, а жути эта мрачная барби нагнать умеет. Не такой, конечно, когда леденеет всё внутри и сердце несётся от ужаса в пятки, но вполне себе ощутимой. Хотя, может, у неё юмор такой, чёрный-чёрный, как беспросветная ночь? Дождь переходит на мелкую холодную морось, что мягко, приглушённо стучит по асфальту, точно только что не пытался содрать колючим ледяным потоком с них обоих кожу до самых костей. Не забирался в душу оглушительным зловещим громом, не разрастался тревогой от танца молний в тёмных, тяжёлых тучах. Дождь шуршит мягко, тучи на небе постепенно расползаются, светлеют до грязного пепельно-серого. Кажется, буря, порычав, минует их. Но вот его новая случайная знакомая аккуратно достаёт из недр своего рюкзака походный фонарик, зажигает его, освещая мир вокруг, и тихо, заговорщически произносит, разливая в его груди студёный холод: — Я тоже слышала крик неподалёку от нас. Быть может, конечно, что это коллективная слуховая галлюцинация, но я склоняюсь к тому, чтобы пойти и всё проверить. — Только не говори мне, что решила найти себе новый объект для обожания в лице предположительного маньяка в лесу? — Это могло бы стать не таким уж плохим началом новой главы моей истории. — Как бы эта глава не стала твоей последней, — Тайлер язвит, качая кудрявой головой. Ему не нравится идея добровольного самопожертвования ради пустого геройства. Какой толк будет в их смерти, если мир от этого не содрогнется? Миру будет всё равно. Папочке тоже, Тайлер, будет всё равно. Он кинет на твою могилу цветочек и вздохнёт с облегчением. Может, так для вас обоих будет лучше? — Что ж, если это будет моя последняя история, то, по крайней мере, финал её будет достаточно волнующим, — в голосе Аддамс почти проскальзывают воодушевлённые нотки, она будто ребёнок, которому только что предложили отправиться в Диснейленд, а не в оживший фильм ужасов. — Я смотрю, ты не ищешь лёгких путей, Уэнсдей. Дождь заканчивается, оставляя их двоих на волю ночи, что холодным дыханием трогает рёбра под кожей, что танцует ветром в мокрых волосах. Свет от фонарика рассекает тьму, Тайлер поднимается с импровизированного сидения, с удивлением отмечая, что это большой футляр от музыкального инструмента. — Я не собиралась звать тебя с собой, кто-то должен остаться, чтобы посторожить мои вещи. — О, а мне и не нужно твоё приглашение, девочка, тащащаяся по маньякам, — Тайлер подходит к ней с безмятежно мягкой улыбкой на лице, встаёт рядом и вплетается аккуратно, но уверенно пальцами в её холодную как лёд ладонь, чувствуя, как под оледеневшей кожей бьётся тёплой искоркой пульс. — Ты же помнишь про тепло, Уэнсдей? Тепло другого человеческого тела помогает не умереть от обморожения в случае, когда под рукой нет никаких иных подручных средств. Ты же не хочешь тут свалиться замертво до того, как увидишь своего ненаглядного убийцу? — Подобная смерть в моем досье смотрелась бы весьма жалко, — нехотя признаёт Уэнсдей, делая шаг по направлению к лесу. — Тогда держи мою руку и не отпускай, Аддамс. Тайлер улыбается обворожительно и мягко, только лукавые искорки синим пламенем танцуют вокруг тьмы его зрачков. Только под рёбрами сердце неуютно сворачивается, когда холод её пальцев вгрызается ему в кожу. Когда она только едва кивает и сжимает его руку в ответ своей маленькой, точно кукольной ладошкой. Вокруг этой тьмы и улёгшейся бури, Тайлер не даёт себе признать, что находиться в одном шаге от возможной смерти рядом с миниатюрной мрачной девчонкой, любящей научные факты, ужасы и истории о серийных убийцах, ему почти приятно. Уэнсдей Аддамс напоминает маленького ангела смерти, что ласковым голосом зовёт его в свой чарующий загробный мир, полный мертвецов, сквозняков бесконечных и нескончаемой ночи. Она распахивает перед ним дверь по ту сторону жизни, а Тайлер, как заворожённый, идет навстречу этой тьме, что прячется на дне её завораживающих глаз. — Только мы возьмём мою виолончель с собой. — В качестве орудия для защиты, я надеюсь. Не сомневаюсь, что этой штукой можно кого-нибудь прибить, судя по её габаритам. — Я ни за что не стану использовать столь изысканный инструмент для таких примитивных способов самозащиты. — Слушай, ну никто его тут не утащит, если ты боишься, что его украдут, то будь спокойна, у местных зверей явно нет желания устраивать концерты и играть на этой штуке. — Что ж, но моя виолончель как часть моей души. Я без неё не уйду. В итоге две фигуры растворяются в танцующих кронах тёмных деревьев. Одна — фарфорово-хрупкая и маленькая, с рюкзаком на плечах, вторая — высокая, с широкими плечами, держащая в своих руках ручку от массивного кожаного футляра, таща его за собой, как гроб на колёсиках. А лес перед ними радушно раскрывает свои объятия, просверливая их души десятками мёртвых голодных глаз.

***

Крика больше нет. Мир глохнет, запаковывается в вакуум, точно забирается в мешок для трупов. Под ногами хрустят покорёженные ветки, рукава рубашки то и дело цепляют ещё живые, необломанные ветки, точно пальцами скрюченными хватаются, то ли предупреждая о чём-то, то ли мечтая оставить подле себя навсегда. Фонарик выедает кусочки густой тьмы, прокладывая для них двоих путь. Влажная кожа на руках и шее точно покрывается ледяной коркой. Уэнсдей каким-то внутренним чутьём находит среди лабиринта кривых стволов, заброшенную дорогу, уводящую их всё дальше от трассы. Когда же Тайлер начинает чувствовать удушливый запах гари, окутывающий их со всех сторон без явных признаков воспламенения, Уэнсдей вдруг хватает сильнее его за руку, цепляясь пальчиками с каким-то отчаяньем, вонзаясь полумесяцами ногтей в тыльную сторону его ладони. Уэнсдей, эта маленькая странная девчонка, (стоило всё же узнать, что она делала ночью на дороге на самом деле, Тайлер) запрокидывает голову, точно одержимая, и застывает, словно неживая гипсовая статуя. И в тот же миг по коже Тайлера пробегает болезненный разряд тока, вгрызается в кости, перекрывает дыхание, разливается по всему телу живым электричеством, заставляя его биться в конвульсиях, опуская на колени на рыхлую, мокрую землю. — Что за… — Тайлер неразборчиво бормочет, не в силах преодолеть боль, что выгрызает внутри него дыры, что затапливает разум криком. Боль не оставляет ничего, кроме белой пустоты и мольбы о том, чтобы всё закончилось. Оставило его. Прекратилось. Отпустило. А потом на смену ей вновь приходит тихой походкой мрак, забирает его в себя и оставляет рядом с маленькой девочкой с угольно-чёрными косичками, вокруг искр пламени и горящего леса. По ту сторону реальности. По ту сторону времени.