Я приду, когда будет дождь

Я оставлю тебе слова

Под твоей дверью.

Под поющей Луной

Все рядом с местом, где твои ноги проходят.

Прячется в дырах зимняя погода,

И когда ты одна на мгновение…

Целуй меня,

Когда захочешь.

Целуй меня,

Когда захочешь.

Целуй меня,

Когда захочешь.

Patrick Watson «Je te laisserai des mots»

Ксавьер

11 месяцев назад Ксавьер чувствует её солёный вкус губ на своих горячих и обветренных, чувствует, как она неумело, но старательно, как по учебнику, целует его, чуть вздрагивая, когда его разгоряченные ладони касаются её оголённых плеч. Торп задыхается лишь от одной мысли, что его подушечки пальцев отпечатываются на её фарфоровой коже: он точно Микеланджело, что на податливом в его руках холодном мраморе оставляет аккуратные вмятинки. Мысли Ксавьера плавятся на периферии — я бы хотел остаться на твоём теле невидимыми следами, я бы хотел стать частью тебя — когда он скользит ладонью по линии её точёной талии, упакованной в жёсткую ткань чёрного строгого платья. — О, Уэнсдей, я бы хотел… — он вырывает из себя слова вместе с облачком пара, вместе со взбившимся дыханием, в перерывах между поцелуями, между её аккуратными, но отнюдь не ласковыми (Аддамс никогда не умеет в нежность) прикосновениями губ к его, когда каждое такое касание точно наполнено разрядами тока. Почти боль и килотонны смущённого удовольствия, взрывающегося в сердце фанфарами. — Что, Ксавьер? — Уэнсдей отстраняется, её дыхание чуть отрывистое, голос тихий, но настороженный, она не кусает его словами, но всегда наготове напасть. — Я что-то делаю не так? Ксавьеру хочется промычать ей в остро-режущий уголок ключицы, в алебастрово-белую тонкую кожу, оставив на ней маленький цветок от его поцелуя: ты вся — яд, Уэнсдей, я умираю сейчас от каждого твоего касания, ты похищаешь мой кислород, я просто до смерти счастлив. Восемнадцатилетнему Ксавьеру Торпу — худому, изящному мальчишке с ярко-горящими в полумраке зелёными глазами — хочется прохрипеть, одурев от чувств, что выжигают кожу раскалённым железом: Я твой, Уэнсдей Аддамс, я твой, каждый мой атом — твой, каждый мой вдох — твой. Потому что десятилетняя маленькая Уэнсдей забирает его из рук костлявой Смерти, когда он уже не может дышать, когда тело его сжимается комком рядом с мёртвой старухой, а нос щиплет от слёз. Когда ногти сбиваются до крови, надламываются, пока он загнанным зверьком скребётся о тесные стенки гроба. Уэнсдей — эта маленькая строгая девочка со слишком живым и серьёзным для ребёнка взглядом — возвращает его обратно в мир. Серо-дождливый, холодный и тоскливый. Заполняет его лёгкие промозглым, свежим осенним воздухом, своими удивлённо-распахнувшимися глазами и коротким, но тихим, доступным лишь им двоим: — Я бы хотела быть там с тобой в гробу. И умереть вместе с этой старухой. Ксавьер — тонко чувствующий, отчуждённый, не понятый никем — только вздрагивает всем телом, а затем горестно, как-то смиренно кивает, раздирая до мяса кровоточащие губы (пока он драл глотку криком, пытаясь докричаться хоть до кого-то, зубы то и дело резали кожицу на губах): — Если я снова когда-нибудь буду умирать мучительной смертью, то мы сделаем это вместе. И уже умирает. На дне глаз, затопленных густыми холодными чернилами. Окуни в них кончик ворсистой кисточки и твори из него свой новый мир. Заново. С чистого листа. Только белый простор и чёрная бесконечность. Потому что мир исчез, воздух исчез, радость исчезла (те её крупицы, которые Ксавьер старательно берёг в чужом доме отца и прятал в своё сердце от старших братьев), когда его затолкали в гроб, якобы в шутку, когда его едва просто не взяли и не стёрли с этой планеты вместе с уже умершей, бесполезной старушкой, с её мёртвым-мёртвым, неподвижным телом. Мир рассыпался до пепла, до вывороченных внутренностей вместе с рвотой, когда его вытащили обратно. Мир выцвел, а затем наполнился оглушительно громкими звуками, утонул в манящем тихом блеске агатовых больших глаз маленькой Аддамс. Ксавьеру не хотелось жить, хотелось вычеркнуть себя из реальности за невыносимостью понимания того, что от него хотели избавиться. Ксавьер не сделал этого, обретя новую цель — умереть рядом с Уэнсдей Аддамс самой мучительной смертью из всех возможных. Быть рядом с ней — куском холодного, неподатливого мрамора — обычно сопровождается болью между рёбрами, куда влетает на оглушительной скорости сердце, мечтая порезаться о её редкие улыбки. — Нет, Уэнсдей, — Ксавьер застывает вместе с миром просторной холодной спальни Аддамс, думая о том, как Уэнсдей контрастирует с мягкими летящими снежинками за окном; хотя, конечно же, она сама талый белоснежный снег, холодный и колючий, если прикоснуться к её нежной шее в россыпи из мурашек. — Всё так, просто… Голос срывается до сакрального шёпота, Ксавьеру страшно смотреть ей в глаза, поэтому он смотрит ниже — на кожу в узорах мурашек и косточку ключицы, выпирающую из её молочно-белой ипостаси, там, где расстегнуты на платье парочка круглых пуговиц. — Могу ли я… — Ксавьер застывает, его голос — дребезжащий хрусталь в трещинах, а под ним — жидкий, тягучий мёд, густая сладость, которой он не даёт прорваться. Они запираются в её спальне на втором этаже. Отопление выключено, внутри температура почти неотличима от мира, припорошённого белым за окнами в узорах инея. Ксавьер дрожит даже в тёплом зелёном свитере, что царапает горло колючими ворсинками. Но его пальцы — кипяток, потому что сердце в груди раскаляется каждый раз, когда Аддамс сдаётся и становится к нему чуть ближе. Она же становится, да? Восемь лет назад они обещают друг другу умереть в один день. Восемь лет назад Аддамс извиняется за то, что он остался в живых, когда мог завершить свои страдания всего в десять лет. Восемь лет назад она цепляется дрожащими пальчиками в измазанный в грязи и запёкшейся крови рукав его чёрного пиджака. И это её извинение за то, что она прервала что-то, что, быть может, было вписано чернилами в его судьбу. Нарушила само мироздание, оставив его в живых в день его гибели. Таким он и стал — мёртвым-живым мальчишкой, застрявшим между жизнью и смертью. Способным улыбаться и дышать по-настоящему лишь в те моменты, когда Аддамс находится в зоне его видимости. Точно она — кислородная маска для умирающего в коме. Точно она — искусственное дыхание рот в рот, без которого он самостоятельно больше не может сделать хотя бы вдох. Без неё он чувствует себя будто всё ещё запертым в гробу, будто всё еще движущимся к жаровни печи, что жарким воздухом выжигает лёгкие до обугленных ошмётков. — Могу ли я прикоснуться к тебе? — Ксавьер осторожно поддевает дрожащими пальцами воротник её платья, освобождая ещё на миллиметр её холодную, бархатно-нежную кожу из пут одежды. — Ты сказал, что хочешь научиться целоваться… Я не вижу в этом научной ценности и не уверена, что данные знания пригодятся тебе в жизни, но… — Уэнсдей прикрывает чуть дрожащие веки, на её бледные щёки падает тень от длинных пушистых ресниц, её припухшие от поцелуев губы слегка размыкаются от сбившегося дыхания. — Но кто мы, если не рабы своих мирских обезображенных желаний? По дарвинизму мы всего лишь эволюционные представители рода обезьян, мы животные, и сколько бы наш разум не боролся, уходя от материального в духовные поиски, физические потребности никуда не деваются. По крайней мере, у миллиарда людей на планете, включая моих родителей. Уэнсдей снова распахивает свои невозможные глаза. Лекция — её рациональное объяснение всему происходящему между ними — заканчивается. Повисает в воздухе почти разрешением. Ксавьер мягко добавляет, почти дразняще, чуть поигрывая бровями, что так ему несвойственно: — Да, Уэнс, всё так, именно поэтому и я прохожу эти все ужасные муки взросления. А мог бы сейчас быть пеплом на ветру. Уэнсдей не отвечает ему, она и так обо всём этом знает. Ведь это она заперла его душу обратно в бренное тело. Это из-за неё он продолжает существовать, хотя мог бы уже не… Ксавьер считывает её мысли: они проступают маленькими складками на лбу за чуть растрепавшейся чёлкой. — Я шучу, Уэнсдей, правда, моя жизнь не настолько ужасна, особенно, когда в ней есть ты. Ксавьер заключает её лицо в своих широких горячих ладонях, заглядывает в глаза с желанием, с выраженной нежностью. Гематомы на его рёбрах, оставленные братьями в прошлую субботу, всё еще разливаются болью внутри тела, отец по-прежнему видит в нём в лучшем случае пустое место, в худшем — ошибку. «Лучше бы у нас с твоей матерью никогда ничего не было, я всего лишь хотел помочь ей. Я не хотел ещё одного ребёнка, ты уж извини». Папаша засовывает его в «Невермор», частную академию, куда до внебрачного ребёнка знаменитого миллиардера США с редкой коллекцией артефактов древних цивилизаций и реликвий, не достанет ни одна камера, ни одна пресса. Прячет за высоким забором и огромными тяжёлыми кованными воротами. От посторонних любопытных глаз. Так что да, Уэнсдей среди этой безнадёжности как глоток яда из кубка, терпкостью оседает на языке, застревает в груди самым невообразимым произведением искусства. — Я правда сожалею, Ксавьер. Уэнсдей говорит это так тихо, что её голос кажется сквозняком, просачивающимся в щели в окнах старого фамильного особняка Аддамсов. Морозом, что колюче целует его раскрасневшиеся от холода щёки. Уэнсдей никогда не говорила прежде ему ничего подобного голосом. Обычно это были тихие, пронизывающие до костей взгляды, осторожные касания к его плечу, скорбно поджатые губы. — Если тебе жаль, — Ксавьер томно заглядывает в её глаза, опускаясь танцующими, лёгкими пальцами к её шее, очерчивая острые линии скул и останавливается на маленьких чёрных плоских пуговках с дрогнувшей улыбкой на припухших губах; он не хороший, он сломленный, в нём давно не осталось сил на любовь, только на желание дышать с Аддамс одним воздухом, только на потребность в ней всей, потому что без неё — никак, без неё незачем быть в этом мире, нет никакого смысла. — О, Уэнс, если тебе жаль, то сделай мою жизнь чуть менее невыносимой. Уэнсдей смотрит на него доли секунды, а затем чуть подаётся вперёд и едва заметно кивает. Это их правило и уговор. Ксавьер не знает, почему эта мрачная девочка с таким трепетом и волнением думает о смерти, о конце человеческого пути, о загробных мирах. Возможно, потому что её жизнь протекает в особняке, полном гробов и мертвецов. Траурных венков и эпитафий. А возможно, из-за другого, не опознанного им, но такого близкого для неё. Ксавьеру нравится смотреть на застывшее над головой небо, в то время как Уэнсдей любит копаться в земле. А ещё чаще выкапывать могилы и что-то шептать на непонятном ему языке, после чего складывать ладони друг к другу, перепачканные в земле, и почти ему улыбаться. Ксавьеру нравится до болезненных вспышек под веками прятать кусочки мира, замуровывая их в белоснежные хрусткие листы. Выводить острые кричащие линии грифелем карандаша. Уэнсдей вместо образов создаёт свой мир словами кончиком пера в чернилах. Уэнсдей пишет ему письма всё то время, что он проводит без возможности прикоснуться к ней. А он отправляет ей по почте скетчи с её портретами — монохромными, резкими, нежными. Для Ксавьера жизнь — это не пытка — это летаргический сон, глубокая кома, которая разбавляется короткими неделями в весёлой семье Аддамсов. Рядом с девочкой, что украла его у самой Смерти, пожизненно привязав к себе, как добровольного узника. — А данный вид деятельности со мной сможет помочь тебе почувствовать себя чуть менее… Отвратительно? — Да, возможно… Мы можем попытаться. Он улыбается, его губы едва не трескаются от того, насколько он счастлив в это мгновение близости. От её голоса, который приглушённо-тихий и лишён командно-повелительных ноток, лишён шипов. Раз она спрашивает, а не кривится, не предлагает ему вместо этого китайскую пытку водой или истязание плетью или «давай повторим тот фокус с гробом, выбирай любой, какой тебе понравится». Уэнсдей сосредоточенна и внимательна, Уэнсдей почти мягка с ним, насколько мягкими и нежными бывают палачи, держащие в руках топор. — Я бы предпочла назвать это не попыткой, а практической частью эксперимента. Ксавьер вздыхает с привычной мягкой усмешкой. Ничего необычного, её мир всегда упирается в науку и формулы, а затем по касательной ускользает во тьму. Аддамс соединяет в себе удивительным образом тягу к паранормальному и даже так всему пытается найти рациональное объяснение. Точно без этого не умеет. Точно без этого сломается. Ксавьер покорно ей кивает, ему всё равно, как называть то, что выламывает у него рёбра изнутри, то, что тягуче тянется к низу живота и застывает, твердея, упираясь в ширинку брюк. Сердце в груди оглушительно бьётся, заполняя его мир этим глухим, сорванным стуком, пока он, облизывая от волнения губы, мягко расстёгивает пуговицы на платье Аддамс, пока не задыхается от вида её аккуратной, маленькой груди, запрятанной в чашечки чёрного лифчика, будто в латы. Ксавьер растёгивает платье до пупка, очерченного маленьким полумесяцем, и замирает на мгновение. Ему хочется её рисовать, рисовать каждый изгиб хрупкого тела. Внутри брони Уэнсдей — талый снег, липкий сахар. Она мягкая и нежная, её кожа — чистый шелк. Ни одна девочка, которая у него была, и близко не вызывала в нём подобных чувств. Художникам нужны музы. Ксавьер перечитал каждое её письмо, посланное в «Невермор», пахнущее чернилами, дымом и черникой. Горько-терпко. Торп не видел её умных, простреливающих прямо в сердце глаз многие месяцы. Страшные пытки. Только письма и килотонны пустоты между ними. Только письма и его живое, неукротимое воображение. Но он нравился девчонкам. Они смотрели на него, представляя в своей голове каждая свой образ. Мальчик, лик которого опечален нелюбовью отца, с аристократичной бледностью и идеальными манерами. Торп точно вышел для них из романа девятнадцатого века, этот образ был всецело с ним, пока за ними не захлопывалась дверь в комнате мужского крыла общежития. Пока не выключался свет. Трудно сохранить в себе мягкость и доброту, когда однажды тебя чуть не похоронили заживо. Убив вместе с этим внутри тебя все чувства разом. Оставив только… Страх. Темноту. Голод. Страшный, нечеловеческий голод до желания что-либо чувствовать. Который исчезал каждый чёртов миг, когда он прикасался к ней. Ксавьер чувствует, как Уэнсдей чуть ёрзает и вздрагивает, когда его влажные от волнения пальцы касаются её позвоночника, поддевая маленькие петельки лифчика. Обнажая спину в мелких родинках с острыми лопатками, напоминающими сложенные крылья ангела смерти. — О, Уэнсдей, ты просто невозможная… Ксавьер касается горячими губами её ледяной кожи между лопатками, рисуя влажную дорожку вдоль чуть выпирающих позвонков, желая оставить на её коже нестираемый след. Когда его ладони мягко ложатся спереди на её грудь, слегка касаясь пальцами сосков, чувствуя, как они, застывшие от холода, чуть дёргаются от его прикосновений, Ксавьер целует её в растрёпанную макушку, а затем отстраняется, быстро встаёт, чуть запутываясь в ослабевших ватных ногах, и набрасывает на её плечи чёрное одеяло, стаскивая его с кровати. — Я не говорила останавливаться, — голос Уэнсдей звучит непривычно глухо и аккуратно, будто она идёт по тонкому льду и вот-вот провалится в студёную глубину озера. — Время на проведение эксперимента ещё не истекло. — Знаю, — Торп ложится ей на колени, пряча лицо в ворохе одеяла, его голос чуть грустно дрожит, к горлу подступает предательский колючий комок невысказанных слов. — Давай просто так посидим, ладно? Честно, Уэнсдей, мне всё равно, что делать, когда я рядом с тобой. Возбуждение всё ещё не отпускает, внизу ноет почти что до боли, пульсирует, но Ксавьер тяжело вдыхает носом душный воздух, смешанный с запахом шерсти и кожи Уэнсдей — черничный гель для душа и солоноватость бушующих о скалы волн. — Ксавьер, почему ты всё-таки прекратил? — Уэнсдей приподнимает край одеяла и смотрит на него сосредоточенно и внимательно, точно ей и правда важно, точно она делает всё это вовсе не из чувства вины, которая ей и несвойственна, конечно же. — Я не понимаю. — Для меня важнее, чтобы ты сама этого хотела… Хотела разделить со мной эти приятные моменты. Уэнсдей на мгновение задумывается, Ксавьер чувствует, что перестает дышать, что ему страшно узнать её истинные мысли и одновременно хочется этого до дрожи в коленках. — Хм, в таком случае я бы могла снизойти до одного укуса. — Уэнсдей наклоняется к нему и заглядывает в глаза; платье снова полностью на ней, застёгнуто строго на все пуговки. — Это будет считаться за участие в твоём эксперименте в качестве ассистента? Так у нас получится разделить эти моменты? Ксавьер расплывается в довольной улыбке. Удобнее устраивается на её коленях, убирает пальцами мешающие отросшие до плеч волосы, и подставляет ей шею с бьющейся под кожей жилкой. Но Уэнсдей, этот маленький дьявол, кусает его в хрящик уха до болезненных звёздочек под веками, до сорванного стона с губ. Кусает, вонзаясь зубами в тонкую кожу, а затем вдруг Торп чувствует уже не боль, а плавящийся жар, медленно разливающийся в паху, когда Аддамс мокро проводит шершавым языком по месту укуса, точно зализывая его как дикая кошка ранку. — Ох… Уэнсдей, ты слишком жестокая… — Сочту за комплимент, — Уэнсдей облизывает губы и отрывается от его лица, вновь выпрямляя спину. — Эксперимент удался? — Ох да, вполне, эта боль меня чуть не убила… Я думал, что останусь без уха. — Я рада, что ты смог испытать подобные чувства. Уэнсдей, эта маленькая очаровательная девчонка, его личная смерть с косами, улыбается уголками губ, гордо задрав вверх острый подбородок. Её спальня тонет в полумраке, пронизанная запахами морозной свежести и мускуса. Ароматами догоревших восковых свечей и черники. Уэнсдей специально не включает отопление в своей комнате: «Это так освежает» — поэтому Ксавьер ходит в тёплых шерстяных носках и двойных свитерах, а ещё чаще — завернутый вместе с ней в одеяло, пока они вместе выбирают среди её книг для чтения ту самую, которая сможет их обоих удовлетворить. Уэнсдей редко идёт на компромиссы, но в этот раз вместо её любимого Лавкрафта она соглашается на Оскара Уайльда и его «Портрет Дориана Грея». — Ты так предсказуем в выборе, Ксавьер, — её голос звучит спокойно и отстранённо, как маленькое наблюдение. — Но, признаю, твой выбор не такой уж и безнадёжный. — Художник — тот, кто создаёт прекрасное. Раскрыть людям себя и скрыть художника — вот к чему стремится искусство. Они садятся на краешек кровати, Ксавьер раскрывает книгу и начинает читать предисловие. Один из его любимых моментов таинства погружения в мир художественного вымысла писателя. Снег за окном падает невесомыми белоснежными хлопьями, погружая внутренний дом в сверкающее белоснежное затишье. Комнату затапливает его размеренный, мягкий голос, читающий первые главы «Портрета Дориана Грея».

***

— Мне понравилось убивать с тобой время на этих рождественских каникулах. Торп стоит с чемоданом у выхода в зелёном свитере с чёрным черепом, который Уэнсдей вручила ему на Рождество с непроницаемым выражением лица, сопровождая словами: «Я знаю, что ты вечно мёрзнешь, смерть от переохлаждения — не самая достойная смерть». Каникулы подходят к концу, впереди его ждёт новый семестр в «Неверморе» и долгая разлука с Уэнсдей. Мучительная разлука. — Быть может, я позволю тебе повторить убийство времени и на следующих каникулах, если ты придумаешь способы поизощрённее чтения. Уэнсдей складывает руки на груди и чуть качает головой. Для неё прощания, конечно же, ничего не значат. Аддамс часто твердит, что ей лучше всего одной, но почему-то по-прежнему с десяти лет подпускает его к себе, позволяет оставаться рядом. — Хм, мы могли бы призвать призрак Мэри Шелли, чтобы ты спросила у неё, правда ли она написала свой роман в девятнадцать лет или за ней стоял кто-то другой, образованный и интеллигентный. — Это скорее тебя волнует, Торп, лично я беспрекословно верна таланту Мэри и её гениальности, но… — Уэнсдей подходит чуть ближе, в её взгляде на мгновение вспыхивают огоньки азарта. — Твоя идея определённо не самая ужасная из всех тобой ранее предложенных. Я подумаю об этом. Ксавьер прощается со всем семейством по очереди. Галантно целует бледные тонкие пальцы изящной Мортиши, жмёт руку Гомесу и обнимает пухленького Пагсли в полосатом свитере. Эти люди ему, конечно же, не семья, но среди них Торп чувствует себя в разы уютнее и спокойнее, чем в своём собственном доме в окружении родных. С Уэнсдей они не обнимаются («Избавь меня от этих телесных мук, Торп»), потому что Мортиша буравит их таким пристальным проницательным взглядом, что, кажется, у самого Ксавьера щёки вспыхивают алым заревом от нахлынувшего смущения. И только напоследок Ксавьер едва заметно касается её острого плечика и, наклонившись, шепчет над ухом, чуть задевая носом её сплетённые в косичку мягкие волосы: — Я буду присылать тебе по почте каждый свой рисунок. Ты же будешь мне писать, Уэнс? — Я приму твои труды, только если там не будет меня. От своих портретов меня уже тошнит. — Ладно, тогда я буду присылать тебя по частям. Начну с глаз! — Торп, не смей. — До новой встречи, Аддамс. — Эта встреча станет твоей последней, если ты и правда посмеешь меня снова нарисовать.

***

Торп отправляет ей письма каждый день, вкладывая с короткими записками скетчи с её удивительными глазами, кистями рук, чуть вздёрнутым носом и веснушками-звёздами на марципаново-белых щеках. Уэнсдей забрасывает его в ответ гневными комментариями, но всегда отвечает. Без задержек, точно и правда ждёт от него новое послание. Это похоже на обмен сообщениями в социальных сетях, только Аддамс не признаёт современные технологии, поэтому «сообщения» доходят до адресата не за пару секунд, а в течение нескольких дней, а то и целыми неделями. К: «Я поссорился со своим другом, я ужасный человек.» У: «Не могла предположить, что у тебя есть друзья. Впрочем, ты всегда был мягкосердечным и со склонностью к сантиментам.» К: «Уэнсдей, теперь друга у меня нет. Так что я записываюсь в твой клуб одиночек, где можно подать регистрацию на вступление?» У: «Поздравляю с потерей друга, чем меньше привязанностей у нас в этой жизни, тем легче нам будет расстаться с ней и уйти в загробный мир» К: «Спасибо за поддержку, Уэнс, я знал, что ты не бессердечная. Как тебе, кстати, рисунок твоего сердца?» У: «Отвратительная художественная выдумка. У меня его нет, поэтому я предпочла сжечь и нарисованное» К: «Ничего, Аддамс, я нарисую ещё одно и отдам его тебе при новой нашей встрече. Я буду дарить тебе сердца до тех пор, пока ты не поверишь в то, что оно у тебя всё-таки есть» Уэнсдей ему ничего не отвечает в следующем письме. Только пожелание мучительной скорейшей смерти выводит на плотной бумаге азбукой Морзе, и это его почти победа. Уэнсдей принимает то, что он не сдастся. Принимает его желание достучаться до её глубоко запрятанного под колючим, терновым венком сердца. А потом, при их следующей встрече все его бумажные сердца растекаются чернилами от горьких чувств, отравляющих разум. Всё идёт не по плану. С Аддамс всегда всё происходит так, точно они вместе проходят по раскалённому пепелищу все девять кругов Ада. Уэнсдей по-другому не может. Первое, что узнаёт Ксавьер после самой лучшей новости в его жизни — Уэнсдей Аддамс будет учиться с ним в одной академии — это то, что у Уэнсдей всё же есть сердце. Второе: её глаза могут сиять, как мгла, усыпанная миллиардами звёзд. Третье: Уэнсдей вверяет своё чёрное-чёрное сердце Тайлеру Галпину. Ксавьер думает, что ему мерещится, но Аддамс действительно позволяет Галпину нести свою драгоценную виолончель, к которой не давала ему прикасаться и пальцем. Пока они оба идут по дорожке к центральному входу в академию, всё то время, что Торп движется им навстречу, завидев ещё издалека. Четвёртое, что Ксавьер узнаёт уже и о себе самом, — кажется, что и в её присутствии он не может дышать. Это больше не помогает. Он задыхается, точно она бросает его вновь на дно гроба и забивает крышку гвоздями. У Ксавьера её образ вшит в душу грубыми нитками. Пальцы обычно в чёрной краске, а в карманах форменного пиджака в строгую полосочку спрятаны бумажные сердца. Правда, сейчас — пустота. Карманы не наполнены рисунками для Аддамс, а руки давно не держали в руках кисточку. И от этого чувства неполноценности ломается тело, крошится сердце. Без Уэнсдей он — тоже — не цельный. Поломанный. Тайлер же её сердце — маленькое, нежное, тёмный, горький шоколад, убаюкивающая тьма — почти что держит в своих грубых руках. Тайлеру всегда просто получать желаемое: надо только отнять это самое желаемое у другого. Галпин точно чувствует на интуитивном уровне хищника, где откромсать побольнее. Где надавить. Иногда он целится вслепую, но почти никогда не промахивается. Тайлера забавляет отнимать ценное у других, он коллекционер чужих сокровищ и чужих тайн. Он ненормальный собиратель пленённых душ: хочешь назад дорогое сердцу — придётся подчиниться правилам его игры. Стать пешкой в его личной партии, где шахматная доска — весь «Невермор». «О, Уэнс, только не он. Он чудовище во плоти, его жестокость не знает границ, как только он узнает, как ты дорога мне, он не оставит от нас обоих и пыли под своими ногами. Уэнс, пожалуйста, не совершай ошибку, не совершай…»