Я приду, когда будет дождь

Уэнсдей

В полицейском участке — маленькой одноэтажной кирпичной коробке с серой плиткой на полу и стенами, обклеенными старыми пожелтевшими листовками, — витает сладковато-приторный запах сдобного теста и сахарной пудры, смешанный с едва уловимым кофеином. На стойке приёма у полицейского с уставшим, осунувшимся лицом, стоит раскрытая коробка с пончиками, которую тот гипнотизирует взглядом. Но его рука так и застывает на полпути к желанному, когда с предрассветными сумерками в проёме двери показываются незваные гости. Аддамс с честью шагает впереди всех с идеально ровной осанкой и мягкой походкой хищницы. За ней следует взвинченный отчего-то, хмурый и молчаливый Донован Галпин, который то и дело не сводит тяжёлого взгляда, с, как выясняется, собственного сына. Честно говоря, Уэнсдей немного занимает этот факт их родства. Кто бы мог подумать, что этот кудрявый парнишка, похититель чужих сердец и любитель играть с человеческими эмоциями, окажется генетически связанным с таким строптивым и серьёзным человеком как шериф Джерико. Это весьма забавный парадокс. Впрочем, как и у неё. Её улыбающиеся, вечно довольные жизнью родители, которые прожить не могут и секунды без телесных прикосновений, и она — хмурое, безэмоциональное чёрное пятно в генеанологическом древе их семейства. — Здаров, Перри, как жизнь? Пока Уэнсдей сдувает невидимую пыль с металлического сидения в приёмной и грациозно размещается напротив стойки так, точно она оказала им большую честь, явившись в их убогий мир, Тайлер, проходя мимо, салютует пятернёй дежурному полицейскому и с нагловатой, беззастенчивой улыбочкой, выцепливает коробку с пончиками, наигранно весело произнося: — Донован, тут малыш Перри для тебя пончики купил, скажи, он славный, да? Тайлер останавливается в проёме двери, на которой гордо висит табличка с инициалами шерифа города, не торопясь, тянется к одному из пончиков, скосив взгляд в сторону побледневшего, застывшего треснувшей статуей молодого сержанта. Уэнсдей наблюдает почти занимательную картину (детский сад, честное слово): как Галпин, издевательски ухмыляясь, надкусывает мягкое воздушное тесто, довольно причмокивая и облизывая губы в сахарной крошке. С таким видом, будто сорвал наливное красное яблоко из сада Эдема, поддавшись уговорам Змея-искусителя. Правда, похоже, что Змей здесь как раз сам Тайлер. — Донован, пончики просто обалдеть какие вкусные, видимо, малыш Перри брал их из «Дороти и сахарной страны», — Галпин застывает в открытых дверях высокой тенью, спокойно прислоняется спиной к деревянному косяку, заглядывая вовнутрь кабинета, вспыхнушевого тёплым жёлтым светом. — Попробуй и ты один, может, сахар в крови поднимется и ты перестанешь корчить такую страдальческую рожу, па~п. — А ну, живо. Зашёл. В мой кабинет. Тайлер. Уэнсдей слышит, как из глубин кабинета гремит голос Донована, полный закипающей, бурлящей ярости, едва сдерживающейся в рамках представителя закона. В рамках церемоний и, по всей вероятности, статуса шерифа, не позволяющего ему затащить собственного отбивающегося от рук сына за шкирку или начать крушить мебель и маленькие канцелярские принадлежности, чтобы хоть куда-то выплеснуть это большое и тёмное, кипящей смолой наполняющее его сердце. Уэнсдей понимает это, злость всегда удаётся распознать за тысячами масок, учтивостью и сиянием в глазах. Злость рычит на дне чужих глаз, скребётся в нервно дрожащих пальцах, в стиснутых скулах. Поэтому Донован, этот уставший держать в себе ненависть мужчина, только вспарывает плотный тяжёлый воздух полицейского участка командным тоном, режет предложения точками — кинжалами. — Донован, ну куда такая спешка, уже успел по мне соскучиться? Быть может, на Тайлере тысячи мелких невидимых порезов, быть может, когда дверь за ним захлопывается с мягким, едва ощутимым хлопком, внутри кабинета ярость отца выплеснется, замурованная со всех сторон, надёжно спрятанная от посторонних любопытных глаз. И тогда у младшего Галпина на коже будут уже не порезы — а синяки, от крика шерифа, что сотрясёт и окна. — Располагайся, Аддамс, тут уютно, как в морге, — перед тем, как исчезнуть за дверью кабинета шерифа, Тайлер поворачивается боком и усмехается, обращаясь к ней. Уэнсдей не отвечает, но ассоциация ей определённо немного нравится. Каждый, кто сюда приходит, точно совершает моральное самоубийство, преступает черту, становится мёртв для образа «примерного улыбающегося гражданина». К Аддамс подходит маленькая тётечка-полицейский с махровым серым пледом в руках, кладя его молча на соседний пустой стул. От пледа удушливо пахнет немытым телом, мылом и горьким дымом. Уэнсдей смотрит на принесённую вещь с пренебрежением, чуть морща носик. С её свитера всё ещё капает вода, скапливаясь у ног на плитке в маленькую лужицу. Уэнсдей не позволит себя согреть колючему пледу из участка, Уэнсдей только растирает свою ледяную кожу, покрытую мелкими мурашками, пальцами рук, трёт до покраснения. Круглые часы на стене медленно отмеряют время до вынесения ей приговора. Уэнсдей и не надеется на поблажки, преуменьшать свои грехи не её удел. Тайлер возвращается иным: спокойным и тихим, бесшумным, невидимым. Даже улыбки его точно становятся ватными, приглушёнными. Он проходит мимо неё, Уэнсдей замечает, что поверх его мокрых вещей на широкие плечи накинута песочного цвета парка с капюшоном, который он набрасывает на свою кудрявую растрепанную макушку. Аддамс не следит за ним. Ей правда неинтересно, аксиома её реальности строится на иных плоскостях: науки, биохимии, мистической хтони, маленьких стройных букв, проступающих чернилами на хрустящей белоснежной бумаге. Но Тайлер говорит в её голове приглушённым, взволнованным голосом, точно даёт ключик к своему сердцу: «Я люблю трагедии, Аддамс» — и Уэнсдей почти готова к тому, чтобы этот ключик лёг аккурат вовнутрь её маленькой холодной ладошки. Не ради научного эксперимента, а просто потому, что ей это близко. Ей понятен мир, окрашенный в чёрный цвет, без конфетти из раздражающей яркости радости. «Тебе же нравится тьма, Аддамс, наслаждайся». Ей нравится тьма. В неё можно укутаться, как в плед, в неё можно погрузиться и исчезнуть на какое-то мгновение, точно переместившись в космос. Чёрный вакуум без кислорода. Уэнсдей не привыкла благодарить и делиться тем, что у неё на душе. Поэтому, когда Тайлер вместе с запахом сырой земли и дождевой сырости, что въелась в его кожу и вещи, подходит к ней и протягивает бумажный стаканчик с чем-то дымящимся и тёмным, Уэнсдей лишь спокойно смотрит на него, немного застыв в ожидании. Руки её опускаются на колени, сжимаясь в маленькие кулачки. — Держи, криминальная подружка, это единственное, что здесь есть, — Тайлер улыбается натянуто, но голос его больше уставший, больше про — давай разделим этот дрянной кофе и забудем о том, что ты могла слышать из кабинета шерифа, окей? — Мы не друзья, — отрезает Уэнсдей больше рефлекторно, точно ей непривычно до жжения в рёбрах приоткрыть хоть на миллиметр свою непробиваемую броню; точно проникни туда другой человек — и сердце вновь расколется на множество кусочков, и придётся учиться заново собирать его, резать пальцы в кровь о стеклянные грани. — Что это такое? — Двойной эспрессо из автомата без сахара. — От-т-казываюсь. Дрожь вгрызается в кости, холодное платье липнет к телу, точно вторая змеиная кожа. Пряди чёлки прилипают ко лбу, словно на клей момент. — Ты дрожишь, Уэнсдей, дрожь — это защитная реакция организма. Твоё тело подаёт тебе сигналы. Просто прими это и дай ему энергию на то, чтобы согреться. Тайлер откидывает в сторону плед, располагаясь на соседнем стуле с двумя бумажными стаканчиками с кофе. Галпин не спорит с ней, не выдаёт вообще никаких эмоций насчёт её колкого «мы не друзья». Уэнсдей от этого нормально, только холод прошибает чуть сильнее, точно кто-то открыл в её сердце дыру и насыпал туда крошащийся лед. — Мой организм способен сам генерировать достаточное к-количества тепла. Тайлер громко отпивает из своего стаканчика, закатывая глаза. На его бледных губах проступает неверящая ухмылка, и даже Уэнсдей считывает её, как ни странно. Его брови выгибаются в немом вопросе, а рука — широкая ладонь, пальцы в мелких царапинах — всё ещё протягивает ей стаканчик. Его тишина громче слов, его тишина ненавязчивая, и вроде бы он и не заботится о ней, он просто говорит факты, обозначает физиологические процессы в её организме. Так ведь? Уэнсдей тихонько вздыхает. Чуть поворачивает голову и с непроницаемой тьмой в глазах аккуратно обхватывает чуть дрожащими пальцами бумажный стаканчик. Тепло тут же втекает ей под кожу, чуть обжигает подушечки пальцев. На мгновение её рука задевает его пальцы, и там, где происходит трение кожи, Уэнсдей чувствует маленький болезненный электрический разряд. Уэнсдей забирает стаканчик себе и греет об него окоченевшие пальцы, не говоря «спасибо». Тайлер не пытается сделать из своего поступка цирк на выезде или театральную сценку, только быстрыми глотками допивает свой кофе, наверняка обжигая язык и потрескавшиеся губы, выбрасывает стаканчик и принимается смотреть в противоположную стену, выкрашенную в спокойный серый, с отстранённой мягкой улыбкой. Его будто бы и нет. Точно из него вытащили живой механизм, оставив пустую оболочку с бездумными улыбками. Уэнсдей не чувствует от него злости, не чувствует высокомерного презрения, что с момента их встречи точно вымывается без остатка то ли ливнем с грозой, то ли неспокойной ночью. Уэнсдей вообще ничего не чувствует от него. Только глухую пустоту, что коготком вскрывает её грудную клетку. Её не должно это волновать. Это бессмысленно. Тайлер Галпин ей никто, пусть он и успевает за время их знакомства немного пробраться в её мысли. Правда, в основном, из-за сбоя в её безупречной памяти в момент, когда она оказалась внутри видения в лесу. Отсутствие доступа к информации, которую из неё точно вырезали аккуратно, словно произведя вскрытие черепа, создаёт в груди глухое вибрирующее в рёбрах раздражение. Тайлер Галпин что-то видел там, в лесу. Только остаётся вопрос, который повисает над её головой воображаемой каменной плитой, готовый в любой момент придавить своей тяжестью: насколько много он видел? Уэнсдей решает для себя, что нельзя его отпускать. Что свидетелей своего «преступления» нужно держать рядом, чтобы в любой нужный момент впиться острыми когтями им в глотку, чтобы обезоружить и вытащить из них все необходимые данные. Чтобы возможный свидетель использования ею дара выдал всю правду о событиях прошедшей ночи, когда придёт время. Возможно, Уэнсдей немного себя обманывает. Возможно, ей хочется придумать причину, логическое, рациональное объяснение тому, почему её взгляд кончиками ресниц касается его сгорбившейся на маленьком стуле обесцвеченной фигуры, спрятанной в теплую парку. Возможно… Уэнсдей делает маленький глоток из стаканчика — на вкус кофе этот как проточная горячая вода с разведённым порошком — а затем поворачивает к нему голову и безапелляционно произносит размеренным тоном: — Я сказала водителю автобуса, что произведу с его телом убийство при помощи скальпеля, как в романе Агаты Кристи. Там герой всадил жертве этот практичный медицинский инструмент между позвонками в нервный ствол. Кажется, проходящий мимо них полицейский с толстыми папками дел, путается в ногах и роняет их на пол под мерное тиканье часов. Давящая тишина заполняется шорохами рассыпавшихся листов и его тихими проклятиями. Тайлер же медленно отлепляет взгляд от стены, пару раз заторможенно моргает и выдыхает с усмешкой, скрещивая на груди руки: — Ты прям настоящая crime girl, — голос Тайлера отдаёт ехидством, и Уэнсдей почти что готова вздохнуть с облегчением. — Я так и знал, что моя симпатия обоснована. — Ты мне симпатизируешь? — А это разве не очевидно, Аддамс? — Я не сильна в таких вещах, — Уэнсдей тихо признаётся, заглядывая на дно стаканчика, точно пытается по кофейной гуще прочесть интерпретацию человеческих чувств, потому что считывать эмоции на лицах людей — для неё та еще задачка со звёздочкой. Но потом всё-таки добавляет, пытаясь сбросить липкое наваждение от его слов, чуть поджав губы: — Мне гораздо приятнее, когда я не нравлюсь людям. — Окей, — Тайлер выныривает из капюшона парки, чуть поддаётся к ней и, положив руку на спинку её стула, складывает губы в мягкую, непривычно тёплую улыбку. — Тогда у меня к тебе стопроцентная антипатия, Аддамс, ты до смерти мне не нравишься. Уэнсдей замирает. Она хрупкий фарфор, никакой брони. Фарфор идёт трещинами, робко обнажает то, что внутри. Живое, бьющееся, горячее. Это его мягкое, с акцентом на «до смерти не нравишься» и разлившийся в радужках яд беладонны — кристально-синий, чистый, смертоносный — заставляет её задержать дыхание. Кожа её — трупный лед, но она горит, отслаивается от плоти до обнажённых ран. Сердце её мертво, но оно глухо толкается в рёбра. Сердце — жалкий предатель. Уэнсдей ему не отвечает, единственное, на что её хватает, — это постараться сделать вдох, втянуть носом спёртый, душный воздух коридора в полицейском участке. И невольно зацепить запах дождевой сырости, сырой земли и его кожи. Так нельзя. Это должно прекратиться. Но астероид уже мчится по кривой траектории на её маленькую угольно-чёрную планету. Столкновение неизбежно. Уэнсдей не отвечает, ей нравится разливать между ними тишину и погружаться в неё, как в омут. Только чуть сконфуженно пожимает плечами и отводит взгляд, стараясь не думать о его тёплых пальцах, что касаются её влажных волос и поправляют чёрную резинку на одной из косичек со сосредоточенно сдвинутыми к переносице бровями. Аккуратно и бережно, точно в этот раз спрашивая её этими действиями: могу ли я стать частью твоей зоны комфорта, Аддамс? Уэнсдей почти отвечает: «Ты не вызываешь во мне никаких чувств, Галпин» — но прикусывает свой острый язычок до разливающейся во рту металлической горечи. Потому что это привилегия, это почти значит: «Ты тоже мне не нравишься, Тайлер». Теперь значит. Где-то 4% чувств, которые она готова впустить внутрь своего железного, шипастого панциря. — Уэнсдей Аддамс, прошу, пройдите со мной, — из кабинета показывается уставший Донован, держит в руках протокольные листы, а рядом с ним останавливается высокая, статная женщина с короткой стрижкой, излучающая грацию хищной пантеры. На женщине солнцезащитные очки, а светлые волосы спрятаны под неуместным пёстрым платком, точно она не хочет перед всеми раскрывать свою личность. — А ты будь здесь, Тайлер, решим после, что с тобой делать. — Миссис Уимс, вы как всегда просто очаровательны, — Тайлер отстраняется от Уэнсдей поспешно, прячет руки, что нежно вплетались в её спутанные волосы в попытках их распутать, в карманы парки (потому что не для посторонних глаз) и расплывается в обворожительной улыбочке, сахарно-приторной. — Тайлер, — у женщины в белом, напоминающей ожившую величественную гипсовую статую из Эрмитажа, в голосе — холодная острая сталь, скрытая за мягкой, учтивой улыбкой на пурпурно-красных полноватых губах. — Я надеюсь, что в этот раз мы обойдёмся с тобой без неприятных происшествий? Уэнсдей чуть заостряет уши: там, где есть слово «происшествие», хочется вскрыть сундук тайны и тщательно прощупать пальцами каждое внутреннее содержимое. Происшествия оттеняют бедствием и хаосом. Оттенками тьмы, той её части, что не тихая и мягкая, а колючая и буйная. Неуправляемая стихия. — Клянусь, я буду паинькой! Тайлер растягивает губы в карамельную улыбку, прикладывает руку к сердцу, а Аддамс думает о том, что если клятва совершена без кровопролития, то слова — это всего лишь пустой звук, разбивающий тишину. Ровным счётом ничего не значат, как и фальшивые, заискивающие улыбки Галпина. Наверняка для каждой такой клятвы у него отведён целый ящик с подобными засахаренными улыбками, а, быть может, и шкаф. Уэнсдей нехотя поднимается, изучающе наблюдая за женщиной в белом, пытаясь вспомнить, где она могла уже слышать ее фамилию. Когда же они оказываются в лучах жёлтого света в кабинете шерифа, женщина снимает свои очки и вонзается в неё строгим, требовательным взглядом красивых глаз. Картинка в голове Аддамс складывается, но, увы, не в её пользу. — Твоя мать очень просила меня принять тебя в нашу академию, Уэнсдей. Она заверяла меня, что с тобой не будет проблем. Конечно же, мама не могла оставить её без присмотра. Мало того, что она отправила её в школу, где учится её гипотетический друг (мы просто иногда убиваем время вместе, и нас друг от друга не тошнит), так ещё и под бок к своей старой знакомой, с которой провела все свои юные студенческие годы. Уэнсдей становится мрачной и отстранённой, внутри неё растекается раскалённая смола раздражения, смешанного с обидой. Я уже не ребёнок, мама, мне не нужны няньки. Никогда не были нужны. Я сама могу за себя постоять. — О, знаете, Мортиша любит не договаривать важные детали, — голос Уэнсдей понижается до зловеще тихого, точно она — шторм, тихо наползающий на горящий тёплыми огоньками город. — Например, она наверняка не удосужилась сказать вам, что я по заключению суда состояла на учёте у психотерапевта и что по моей вине пострадала юная команда подхалимов, занимающаяся плаваньем. Эта женщина, надо отдать ей должное, не меняется в лице. Только улыбка её становится острой, готовая раскромсать юную Аддамс на кусочки. Она подходит к Уэнсдей, каждый её шаг сопровождается отзвуком каблучков аккуратных, изящных туфелек с заострённым носком. Миссис Уимс покровительственно опускает свою тяжёлую руку на острое плечико Аддамс, категорично произнося: — Милая, ты же не думаешь, что я не прочла твоё личное дело от корки до корки перед тем, как зачислить тебя к нам в «Невермор»? — женщина изящно качает головой, смотря на неё сверху вниз как на неразумного ребёнка, заставляя Уэнсдей закипать изнутри от такого покровительственно-властного отношения. — Послушай, Уэнсдей, у нас необычная академия, поэтому я настоятельно рекомендую тебе вести себя примерно и не привлекать лишнего внимания. Поверь мне, деточка, ты всего лишь одинокая маленькая пиранья, угодившая в бассейн с акулами. Я настоятельно тебе рекомендую не конфликтовать с остальными учениками и не угрожать нашему персоналу, я бы правда хотела, чтобы ты спокойно училась у нас. Я обещала это твоей матери. Уэнсдей только молча кивает, садится за стол, заполняет формальный протокол задержания, тихо скрипя ручкой по бумаге. Уэнсдей едва может сдержаться, от улыбки, которая готова расцвести ядовитым цветком на её кроваво-красных губах. Занимательно. Итак, что мы имеем? Мёртвые показывают ей фрагмент прошлого Джерико, пронизанный до краёв кровавым ужасом. Полыхающий лес, массовые убийства, невинно-белые платья на хрупких женских телах, изувеченных ожогами. Это было их предупреждение о новой опасности или краткий экскурс в историю их городка для новой гостьи? Мортиша запихивает её на край штата в ежовые рукавицы к своей приятельнице, заверяя ту, что она, Уэнсдей, не доставит никаких проблем. Ученики «Невермора» — личности с весьма сомнительной репутацией, по заверениям директора, их личное досье пестрит ещё большим количеством пунктов с нарушением закона, чем у неё. Её новый знакомый — Тайлер Галпин — сыночек шерифа с мягкими, обманчивыми улыбками, наверняка видел, как она использует свой дар, и теперь знает её секрет, но ведёт себя при этом слишком непринуждённо и убийственно для её сердца мило. А ещё, кажется, Тайлер, ученик этого самого «Невермора», учитывая то, как на него реагирует директриса. Один из акул в этом неизведанном для Уэнсдей бассейне, полном трудных проблемных подростков. Или же их жертва? Что ж, Уэнсдей ставит свою подпись, подписываясь на месяц общественных работ за розыгрыш с водителем, думая о том, что этот переезд в Джерико и переход в новую школу может оказаться не таким уж и скучным, как она изначально ожидала.