Я приду, когда будет дождь

Уэнсдей

Ксавьер говорит: «Боюсь, тебе не понравится мой ответ». Мягко, чуть с усмешкой, выглянувшей уголком губ на тонком, заострённом лице. Уэнсдей чуть ведёт плечом: он её точно прощупывает своими длинными, узловатыми пальцами. Забирается под кожу и мягко дёргает за ниточки. — Если мне не придётся залезать в канализационную шахту в поисках очередного трупа, то «да», определённо не понравится. Уэнсдей качает головой. Ей правда интересно, насколько глубоко пальцы Ксавьера забираются в неё. Только ли под кожу или он уже добрался до самых костей? Потому что она даёт ему каждый раз информацию урывками, пряча себя настоящую, скрывая от его тонко чувствующей натуры мрачный секрет. Торп не спрашивает — чувствует, что с ней «что-то не так», но не пытается её лечить, просто оставаясь рядом. Когда они проводят время вместе на каникулах, Уэнсдей часто говорит холодно и безразлично нечто такое: — Я отправляюсь на кладбище, нужно проверить одну могилу. Ксавьер усмехается в ответ, отрываясь от своего холста, который стоит посреди её тёмной спальни. Торп отвечает на это буднично, в своей манере, откладывая кисточку в сторону: — Хорошо, я с тобой, только заварю для нас в термосе чай с ромашкой. Ксавьер не знает о её даре, быть может, Торп уверен, что она сумасшедшая. Уэнсдей никогда его об этом не спрашивает: тонкая ниточка, что их связывает до синяков на запястьях, не выдержит правды. Разорвёт то маленькое, непонятное, отдающее душистой ромашкой и согревающее грудь своим ненавязчивым теплом. Быть может, с ними обоими «что-то не так». Аддамс не заходит за черту, не запускает свои мысли в мир, полный масляных красок, порванных холстов и задумчивых, грустных улыбок. Торп никогда не спрашивает, как она это делает — находит мёртвых, которых даже ещё не объявили в розыск. Не интересуется, зачем ей эти обездвиженные синие тела с белой пеленой в бездушных глазах. Пустых глазах. Безжизненных. Уэнсдей же их коллекционирует в своём сердце, помнит каждый изувеченный труп. Так себе, конечно, хобби. Но мёртвые её никогда не спрашивают, чего ей на самом деле хочется, когда заявляются к ней, тащат за волосы, хватают за горло. Плачут, воют и просят найти их. Найти их тела. Найти их самих, тех, чья смерть осталась незамеченной для других. Одинокая, страшная смерть. Никому не хочется по-настоящему оставаться надолго в одиночестве, даже мертвецам. — Уэнс, — Ксавьер мягко проникает в пространство её мыслей мелодичным голосом, смотрит с высоты своего роста с терпеливой, доброжелательной улыбкой. — Ты меня хоть слушаешь? Уэнсдей вздрагивает, неловко ёжится и оглядывается по сторонам, словно ждёт, что среди громких, кричащих своими живыми чертами лиц покажутся расплывчатые, размытые лица с трупно-синей кожей. Протянут к ней костлявые, изувеченные руки, позовут за собой. В лес, в подвал, в заброшенный дом, к мусорному баку, где она найдёт их физическое умершее воплощение по частям. Но нет, мир оглушительно громкий, течёт ржавчиной осени с листьев под ноги, небо — в дымчатой вуали, словно прячется за липкой паутиной. Густой воздух просачивается холодом в лёгкие, кончики пальцев белеют от низкой температуры. Никаких пустых лиц, никаких намёков на присутствие неживых. Выдыхай, Уэнсдей, просто выдыхай. — Честно говоря, я решила не утруждать себя этим ещё пять минут назад. Уэнсдей едва дёргает уголком губ, поворачивая к Торпу голову. У того лишь рот прошивает кривоватая усмешка, а брови слегка хмурятся. — Ты не меняешься, Аддамс. Всё такая же эгоистичная заноза. — Мне приятно, что ты не строишь иллюзий на мой счёт, — Уэнсдей призрачно улыбается, почти разнеженная от его комплимента, от того, что Торп не пытается видеть в ней свой нарисованный в голове образ и всё равно остаётся рядом. — Я такого не говорил. И тут происходит непредвиденное: Торп, этот несносный мальчишка — высокий, аристократично-вежливый — встаёт перед ней на одно колено и по-ребячески улыбается, перехватывая её тонкое запястье. Несильно сжимает её пальцы и, дьявол, мягко касается горячими губами её холодной кожи на тыльной стороне ладони. Точно жалит, пробираясь теплом вовнутрь, вызывая непредвиденное оцепенение. Чуть-чуть приятное. Словно кожу ошпаривает кипятком. — Я скучал по тебе, Уэнсдей. Скучал каждый проклятый день. — Если я сейчас прерву твою жизнь, то скучать тебе больше не придётся. — Мы умрём только вместе, Аддамс! Торп подскакивает с места и срывается вперёд с радостной, самодовольной белозубой улыбкой. В зелёных глазах проносится небо, в зелёных глазах прячется безмятежное, по-уютному дождливое лето с грозами. И Уэнсдей отпускает наконец: никаких мёртвых, только живой Торп с его долговязым, стройным телом и самодовольными аристократичными манерами. «Я джентльмен, Аддамс, меня учили так приветствовать юных леди с пелёнок. А быть может, даже тогда, когда я ещё и не родился». Уэнсдей не бежит за ним, конечно, но невольно ускоряет шаг. Прячет руку, кожа на которой жаром пылает от касания мягких губ, в растянутый рукав свитера. Аддамс не умеет скучать, но существовать рядом с Торпом в одном пространстве чуть менее невыносимо, чем существовать без него в окружении собственных кошмаров.

***

Офелия Холл — маленькая старинная каменная пристройка с витражными окнами. Внутри гулко и пусто, высокие сводчатые потолки словно делают всё вокруг миниатюрным. Кукольным. — Нет, не синий, мне нужен жёлтый браслет, — Уэнсдей чеканит каждое слово так, точно крошит острым ножом тишину на мелкие кусочки. Маленькая старушка в больших круглых очках с толстыми линзами удивлённо всплёскивает руками, делая ярко-малиновыми губами букву «О». Уэнсдей стоит у стойки, за которой на стене виден бесконечный ряд висящих на гвоздиках ключей с прикреплёнными платиновыми табличками с цифрами. Как номера в отеле или как числовой код покойника, доставленного в морг. В воздухе витает застоявшийся аромат пыли и конфетно-приторных духов, от которых неприятно щекочет в носу. Ксавьер — наверняка зная об особенности этой маленькой мадам убивать чужое обоняние и за километр — стоит вдалеке у стены в расслабленной позе и разглядывает портреты, застывшие над неработающим камином. Очень жаль, к слову: у Уэнсдей как раз настроение всё ближе подбирается к отметке «оставить эту бренную жизнь и предать своё тело чистому пламени, уходя в небытие». — Это какая-то ошибка, милочка, на ваше имя записан браслет синего цвета, — старушка подслеповато щурится, поправляя очки в роговой оправе, едва не переваливаясь за стойку, чтобы получше разглядеть новую ученицу. — Немыслимо, просто немыслимо. — Видимо, в вашей академии статус ученика меняется так же стремительно, как и новостные заголовки о президенте нашей страны. Сегодня он защитник сирот и обездоленных, а завтра — убийца животных и душегуб. Забавно, не правда ли? — В нашей священной академии не бывает такого кощунства! Вот, здесь же написано… — У вас устаревшие данные, я же даю вам возможность получить информацию из первого источника, которым вы, в силу своей неразумности, смеете пренебрегать. — Что?! Старушка от возмущения подпрыгивает, её крохотные глазки за толстыми стёклами воинственно вспыхивают. — Жизнь коротка, я бы на вашем месте не стала её тратить на работу в столь сомнительном заведении, — Уэнсдей подходит ближе, резко и угловато, прислоняется к стойке, опираясь ладонями о её поверхность. — Тем более в вашем-то возрасте, удивительно, что вы вообще дожили… Многие бы вам посочувствовали. Смерть — это благо. Надеюсь, что вы скоро её встретите. Старушка, эта маленькая пожилая женщина в розовом пушистом кардигане, рядом с которой на стуле лежит недовязанный разноцветный шарф и спицы, вспыхивает гневным румянцем до самых кончиков маленьких ушей, хватаясь за сердце. — Нет… Вы посмотрите на неё, это неслыханно, да как ты смеешь?! Уэнсдей смотрит на женщину почти сочувственно, как смотрят на мученика, проведшего в рабстве больше восьмидесяти лет. Человеческая жизнь полна страданий. Но даже так, удивительно, как в этом маленьком пожилом теле умещается столько цвета и жизни. Эти невесомые седые кудряшки, яркий малиновый блеск и воздушный кардиган, в котором она точно бы тонет, как в облаке из сахарной ваты. Неслыханное безрассудство. Не иначе как помутнение рассудка на старости лет. — Вы её простите, у Уэнсдей немного странный юмор, она не желает вам зла. Ксавьер оказывается рядом, аккуратно обхватывает её плечи и так же осторожно отодвигает в сторону, тихо, почти с шипением: «Уэнс, прошу, просто помолчи пару минут. Мир от этого не разрушится». Уэнсдей не намеревается слушать его напутствия, но и тратить свои силы на беседу с человеком, до которого невозможно достучаться, больше не желает. Садится в маленькое кожаное кресло у камина и почти смиренно ждёт. Через некоторое время возвращается Ксавьер, сияя улыбкой победителя. Грациозно подходит к ней с маленьким нахальством, застывшим в зелёных глазах золотистыми бликами. — Очень надеюсь, что ты не настолько самонадеянный и не ждешь от меня благодарности? — Уэнсдей вскидывает бровь, скрещивая на груди руки. — Я бы и сама смогла разобраться с этим и захватить для себя всё необходимое. — Вот именно, что «разобраться», Уэнсдей. Почему ты всегда выпускаешь когти там, где можно обойтись простой беседой? — В любых ситуациях самая выгодная тактика — это нападение. Ксавьер облокачивается сзади о спинку кресла, дышит ей в макушку с явным смешком, и Уэнсдей представляет, как он сейчас за её спиной чуть хмурится и закатывает глаза. Как тонкая светлая прядка выбивается из пучка и падает на глаза, скрывая их невозможную зелень. — Конечно, Уэнсдей, моя воительница, — мурлычет Торп ей на ушко по-доброму насмешливо. — Победительница восьмидесятилетних старушек. — Эта женщина прожила больше восьмидесяти лет в этом мучительном мире, я бы не стала её недооценивать. Ксавьер только мягко смеётся, опуская на её коленки свёрток с формой, на котором красуются жёлтый браслет и небольшой ключик, точно для старой шкатулки или шкафа. Уэнсдей взвешивает его на ладони, отмечая, что он отличается от тех остальных, что висят на стене ровными рядами. На нём нет номера. — Прости, Уэнс, отбил для тебя только чердак, миссис Уайт отказывалась до последнего выделять тебе комнату. Хотела отправить в женское крыло учеников коррекционных классов. Едва урвал для тебя местечко. Уэнсдей внимательно всматривается в ключик — металлический, с ржавыми подтёками, оставляющий на пальцах рыжую колючую крошку. Уэнсдей смотрит на Торпа с мягкой благодарностью, трогательно поглаживая холодный металл. — Чердак — прекрасное место для хранения мрачных тайн. Дориан Грей держал там свой дьявольский портрет. В каждом третьем фильме ужасов самое страшное зло прячется на чердаке. — Я бы ни за что не пустил тебя жить одну на чердак, Уэнс. Мне бы тогда пришлось переселиться к тебе под кровать, чтобы я не волновался, — Ксавьер садится в соседнее кресло, закидывая худую ногу на колено другой, принимаясь слегка взволнованно покачивать носком кроссовка. Уэнсдей чуть напрягается. С чего бы ему волноваться? — К счастью, у тебя будет соседка. И расплывается в сияющей, довольной улыбке, тут же подскакивая с места, уворачиваясь от полетевшей в него формы. Машет ей рукой, растопыривая пальцы, прощаясь, и буквально вылетает из женского крыла общежития, сверкая бесстыжими пятками. Плут. Жалкое пародие на человека. Как он мог, как? Да, он хочет оградить её от всего, хочет спрятать в безопасное место от пуль судьбы. Конечно, он не знает, почему ей нельзя с кем-то жить, но это не уменьшает проблемы. Одним из правил существования для Уэнсдей всегда была жизнь в одиночестве. Ей обещали выделить одиночную комнату, всё было улажено. Ей нельзя с кем-то жить, даже с неведомым монстром, которого, как и её, упрятали на чердак. Мёртвым будет всё равно, на кого нападать. Если они найдут её в «Неверморе», точнее, когда они найдут её здесь, они не позволят ей иметь соседей. Они сами обеспечат Уэнсдей одиночество. Нельзя этого допустить. Аддамс не принадлежит миру живых, по нескромному мнению мертвецов. Аддамс служит смерти, ей не позволено делить с кем-то себя надолго. Только с ними, мёртвыми. На Ксавьера у неё есть все права, Уэнсдей не позволила Смерти его тронуть, забрать. Ксавьер вне системы, но не её новая соседка, кем бы она ни была. А значит, придётся вновь отвоёвывать живых у мёртвых. Опять бороться. — Чёрт, чёрт, чёрт… — Уэнсдей заламывает руки, в тёмных глазах — горькая ночь, тонкие длинные ресницы чуть предательски подрагивают. Уэнсдей всегда готова к войне, она — сплошные колючки и броня, сплошное нападение. Но внутри у неё — хрупкие кости и мягкость. Внутри она — маленькая и человечная. Не орудие для убийства. Увы, нет. Если она не будет всё время готова к нападению, если даст слабину, то не выживет. Точно не выживет. Жёлтый браслет выжигает кожу на запястье своим кислотным цветом. Уэнсдей вздыхает. Ксавьер объяснил ей, что такие, как она, — лишь потенциальные кандидаты в ученики академии. Что они должны месяц добросовестно работать на благо «Невермора», чтобы заслужить место здесь и буквально спасти себя от тюремного заключения. У кандидатов серая форма без полос. Кандидаты вне балльной системы. Три промаха: жалобы от учеников, порча имущества, невыполнение своих обязанностей — и они будут вычеркнуты из исправительной программы, затем отправятся на судебную скамью, а оттуда — в колонию для несовершеннолетних. Жёлтый браслет. Серая форма. Никаких поблажек. Дети, которым дали шанс на новую жизнь, но забыли сказать, что пройти придётся через настоящий ад. Уэнсдей прячет ключик в кулаке, до боли вдавливая его в мягкую ладонь. Несомненно, её битва только начинается. Когда Аддамс поднимается по шатким ступенькам на чердак и замирает перед старой деревянной дверью, разукрашенной яркими пятнами краски, точно тут случился настоящий взрыв радуги, её алые губы вычерчивают на бледном лице острую улыбку — клинок. Уэнсдей Аддамс живёт ожиданием войны и поэтому никогда не проигрывает. Ведь не проигрывает же, да?