Я приду, когда будет дождь

Уэнсдей

Белоснежный особняк напоминает сказочный замок с башенками. Сахарный, блестящий на солнце с хрупкими ангелами у входных массивных дверей. Особняк стережёт лес: когтями елей огораживает от посторонних глаз, скрывает километрами шумящей зелени. Небо над особняком, словно под тонким стеклом, застывает, разливается под ним голубой краской. Уэнсдей видит его со стороны, щурясь от ярких лучей солнца. Особняк немного плавится, течёт по краям, точно бы вылеплен из воска. Моргает — и проваливается внутрь. Просторная светлая гостиная, буйство пионов, цветущих рисунком на обоях. Маленький стеклянный столик и мягкость кремово-розовых диванов. Уэнсдей сидит рядом со своей двенадцатилетней копией, что с упоением отрывает головы плюшевым мишкам, выстроившимся на оставшемся свободном месте, словно в добровольную очередь на её милостивую казнь. — Уэнсдей, зачем ты так, чем тебе не угодили мои друзья? Напротив её копии стоит худощавый, щупленький мальчик с раскрасневшимся носом и большими, наполненными ливнями, зелёными глазами. В белоснежной рубашке и чёрных бриджах. Мальчишке, не по годам высокому и одновременно не по годам сентиментальному, действительно горько расставаться с собственным детством. Детством, которое Уэнсдей вынимает из него вместе с каждой новой оторванной головой у игрушки. — Твои так называемые «друзья», Торп, подозрительно взирали на меня своими чёрными глазищами. Сразу стало понятно, что они что-то замышляют, поэтому я решила ликвидировать угрозу. — Уэнсдей… Они ведь игрушечные… Аддамс силится вспомнить, что её подтолкнуло обезглавить всех медведей милого и трогательно привязанного к неживому Ксавьера. Уэнсдей даже не помнит эту гостиную и особняк, окружённый лесом. Но всё кажется таким настоящим, таким чётким, точно действительно случилось много лет назад. Вырезанный, случайно найденный в памяти кадр. — Тебе не выжить в этом мире, если будешь цепляться за такие бесполезные вещи, — маленькая Аддамс — чёрное платье под горло, сосредоточенно поджатые бледные губы и умные, спокойные агатовые глаза. Короткие косички, белоснежная кожа, покрытая капельками от пота. Жарко. Июнь за окном застывает во всём своём безжалостном солнечном великолепии. — Прекращай вести себя, как мой неразумный младший брат, Торп. — Уэнсдей, позволь, я уточню, если это вдруг так неочевидно, — голос у мальчишки немного ломкий, скачущий, Уэнсдей и забыла уже, что у Ксавьера он не всегда был мелодичным и глубоким. — Эти невинные мишки явно не несли угрозу моей жизни. — Жизни нет, но вот сердцу… — Уэнсдей на мгновение вздрагивает в унисон со своей миниатюрной копией, когда заглядывается в разноцветные бусинки глаз плюшевого медведя, сшитого из разных частей тел, словно кто-то пытался создать игрушечного Франкенштейна; в сердце что-то тихо ёкает. Аддамс сглатывает подступивший к горлу комок, моргает пару раз, пытаясь перестать жалеть игрушку. А затем резко и точно отрывает разноцветную голову, разбрызгивая по ковру кусочки невесомой ваты. — Сердце — инструмент для жизнеобеспечения, его нельзя выводить из строя ни при каких обстоятельствах. Если сердце перестанет слушать твои команды, то ты автоматически теряешь самообладание и оказываешься не защищён перед этим миром. Ксавьер собирает головы мишек, крепко прижимает их к своей груди. Под щеками полыхает алый огонёк, в глазах — сыро и мокро, всё ещё шумит ливень, всё ещё зелень с дымчатой серостью. А затем садится на край дивана, тихо всхлипывает и шёпотом произносит: — Моё сердце, Уэнс, бьётся только для тебя. — Тогда призови его к благоразумию хоть раз и избавься от этих свидетелей твоей слабости… Особняк внутри заполнен ярко-золотым светом от шипов-лучей, пронзающих его нутро через множество просторных окон. В воздухе застывают снежинки пыли, а гостиную неожиданно заполняет громкий грубоватый мальчишеский голос, доносящийся со стороны входа в комнату. Незнакомый голос. Его тут не должно быть. Это противоестественно. Ей всегда снятся обрывки воспоминаний. Этот голос, вопреки всему, она не узнает. Словно он потусторонним путём врывается в её сон, рвёт выкройку её истории и чертит новую поверх порванных кусков. — Эй, мелочь с косичками, я не позволю тебе обижать моего друга! Не посмотрю на то, что ты девчонка! А ну, иди сюда, давай, если не боишься! Уэнсдей вздрагивает, голос заполняет её всю колючими нотками враждебности. Аддамс определённо заинтригована. Не могла же она забыть о том, что кто-то когда-то посмел бросить ей вызов? Уэнсдей не забывает тех, кто объявляет ей войну. Имена этих потенциальных смертников вышиты в её сердце чёрными нитками. Двенадцатилетняя Уэнсдей поворачивает голову, гордо задрав острый подбородок, не дрогнув ни мускулом. Но восемнадцатилетняя Уэнсдей непривычно взволнована, впивается ногтями в мягкие ладони, оставляя на них кроваво-красные полумесяцы. Медленно поворачивает голову, дышит чуть сорвано, закусывает нижнюю губу. Но мальчика нет. Его нет. На месте, откуда исходит голос — лишь рой мотыльков. Хлопают бледными крыльями, кружатся, словно в замедленной съёмке. Белоснежно-пыльные, словно сотканные из пустоты и света. Их прозрачные крылья резонируют с нагретым воздухом. Заметив её, они, точно бы чувствуя присутствие постороннего, хищно поворачивают головы в её сторону. И тут же устремляются к дивану белоснежным вихрем. У Уэнсдей из груди вырывается судорожный вздох, она тихо вскрикивает, невольно выставляя вперёд руки, согнутые в острых локтях. Последнее, за что удаётся ухватиться — это боль. Боль, пронзающая тело, боль от их маленьких клыков, прокусывающих кожу, вытягивающих из неё стремительно силы вместе с кровью.

***

Уэнсдей просыпается с коротким криком, не успевая удержать его в горле. Хватается пальчиками за края чёрного одеяла, натягивая его до самого подбородка. Кожа всё ещё горит и жжётся, точно по ней до сих пор ползают сотни мотыльков, царапают острыми прозрачными крыльями. Вгрызаются в плоть тонкими мелкими зубами. Но нет, гостиная старинного особняка остаётся в мире Морфея, а перед ней — только крыша, обитая деревянными, подгнивающими досками, полумрак и маленькое витражное круглое окно в стене. Солнце просачивается через разноцветное стекло, дробясь осколками на полу. Уэнсдей притягивает к груди коленки и устремляет взгляд на чёрную полоску скотча, которая дарит ей хотя бы мнимое ощущение контроля ситуации. Аддамс вот уже неделю делит чердак с солнечной и взбалмошной соседкой, которая ни минуты не может усидеть спокойно на месте. В светлых волнистых волосах прячутся яркие окрашенные прядки, а сторона её комнаты и вовсе напоминает психоделический хаос из розового цвета, разбросанных вещей и целой армии плюшевых игрушек. Честно говоря, до приезда Аддамс весь чердак напоминал конфетно-радужное безумие — пришлось всё брать в свои руки. Разграничить пространство скотчем, перекрасить часть разноцветных стен в безмятежный, спокойный чёрный. Уэнсдей, конечно, ещё пыталась установить правила «тишины и покоя», но всё это оказалось бесполезной тратой её нервных клеток. А те и без того, несчастные, не восстанавливаются. — Доброго утречка, дорогая соседка! — Уэнсдей, услышав бодрый, весёлый голос с другой стороны чердака, сожалеет о том, что вырвала себя из сна: рой мотыльков и то кажется ей теперь более приятной компанией, ведь боль закаляет тело и душу, а смерть от многочисленных укусов невиданного вида чешуекрылых — не такая уж и скучная из тех, что могут выпасть на её долю. — А чего ты такая хмурая? — Приснился хороший сон. Уэнсдей потягивается, чуть разминает шею и опускает голые ступни на ледяной пол, отчего холодок тут же пробирает всё тело. Аддамс и не знает, почему вопреки всем своим установкам на манер: «Этой сумасшедшей не существует в моей реальности», всё равно откликается на её вопросы и с озадаченностью смотрит на другую сторону их общей спальни. В этот раз на Инид розовый кигуруми-зайчик, волосы собраны в небрежный пучок на затылке огромной пушистой резинкой, а в руках довольно массивная дрель. Весьма интересный атрибут для утренних процедур, ничего не скажешь. — Ух ты, я так за тебя рада! — Инид встаёт на носочки, выбираясь пятками в полосатых носках из махровых тапочек в форме единорогов. Чуть высовывает кончик языка, примеряя, где бы проделать дырку. — И что же тебе приснилось, моя милая соседка? У Синклер на прикроватной тумбочке лежат стопкой толстые книги по социальной психологии на манер «Как завести друзей?» и «Как понравиться людям?»; Аддамс и не сомневается даже, что все эти утренние допросы о её самочувствии и снах где-то прописаны пошагово в этих пособиях для тех, кто не понимает, что нет ничего приятнее, чем не нравиться окружающим людям. Тогда ведь и не нужно поддерживать диалог и играть в картонное дружелюбие. — Мне приснилось, как я обезглавливаю плюшевых медведей, а потом — как меня пытается убить рой плотоядных мотыльков. — Ужас какой! — Инид — солнечно-эмоциональная, по-детски наивная до крайней степени — подносит ладошку ко рту, совершенно забыв про инструмент в своих руках. Дрель с грохотом падает, с характерным треском проламывая старую доску в полу. — Ах, Уэнсдей, пол, пол пострадал! А вдруг из этой дырки вылезет маньяк? Или крысы-людоеды, Уэнсдей, я теперь спать не смогу! Уэнсдей, спаси! — Я буду премного благодарна маньяку, если он утащит тебя вместе с криками к себе в логово, — Уэнсдей накидывает на шёлковую ночнушку махровый чёрный халат, намереваясь направиться в ванную. Настроение её из-за каверзного происшествия с полом становится на долю процента лучше. Почти «доброе утро». — Инид, скажи мне, чем ты занималась в три часа ночи, что я от твоих телесных махинаций и шума не могла провалиться в свои любимые кошмары? — Уэнсдей, это так мило, что ты меня об этом спросила! Я так и знала, что тебе не всё равно! — Инид, тут же забывая про дыру в полу, подбегает к стене, наклоняется и поднимает прямое доказательство совершённого преступления — убийства сна Аддамс. — Смотри, это картина, правда здорово? Я лежала, лежала, а потом меня озарило! Хочу картину из ладошек! Вон, у меня и краска не смылась до сих пор… Уэнсдей устало потирает подушечками пальцев виски, становясь мрачнее грозовой тучи. Озарило её, значит. В три часа ночи, значит. Картина из ладошек, из-за которой, если присмотреться, вся Инид и пол вокруг кровати теперь в пятнах от краски. Аддамс делает отрывистый, короткий вздох, мягко ступая на носочках по ледяному полу в сторону ванны. Глаз чуть нервно дёргается, но её самообладание сильнее. Перед тем как захлопнуть дверь, Уэнсдей чуть вытачивает острыми краями губ на щеках ямочки — почти улыбаясь — и маниакально тихо и бесцветно произносит: — Прекрасно, Инид, ты только что подарила мне новый ужасный повод сжечь этот чердак следующей ночью вместе со всем твоим барахлом. Руки так и чешутся. — Уэнсдей, ты… Бессердечная! — Это не сработает. — Бесчувственная, невыносимая, худшая в мире соседка! — Ладно, пожалуй, перенесу поджог на несколько дней. Но твою картину всё равно сожжём. Я считаю, это малая плата за мои утерянные шесть часов сна. Дверь захлопывается, разрывая разговор. Уэнсдей почти довольна, когда слышит, как за стеной её новая соседка разражается проклятиями и едва не поскуливает, клянясь, что она спрячет свой художественный шедевр в таком месте, где Уэнсдей со своим чёрствым сердцем до него не достанет. Прекрасно. Зато больше никаких «милых соседок» и прочей розово-сахарной гадости, на которую у Аддамс скоро начнётся аллергия. Девочки никогда не были с ней не то что дружелюбными, даже вежливыми. Либо издевались, либо насмехались, либо избегали. Пусть так всё и остается. Так куда привычнее и не отдаётся странным ритмом в сердце. Немного сбившимся. Тишина и покой. Тиши… Звук дрели резко ввинчивается в черепную коробку, пробивая её насквозь. Уэнсдей от неожиданности вздрагивает. Левый глаз снова начинает нервно дёргаться. Прекрасно. Инид уже успела забыть о том, что намеревалась спрятать от неё свое художество, но зато неожиданно вспомнила, что хотела его повесить на стену. Ничего необычного. Типичная Инид Синклер — девочка, в мыслях которой полнейший конфетный хаос. Девочка, что живёт точно на другой скорости, в иной, параллельной реальности.

***

Уэнсдей застывает среди мерно дрейфующих школьников в строгой синей форме. Словно укрощённое бушующее море, загнанное в линейность чёрных полос. Уэнсдей среди них случайно затесавшаяся серая клякса. Разлитая среди застывшего синего капля ядовитой ртути. Аддамс относила в библиотеку книги, которые были нужны на уроке географии. Все классы ребят, проходящих испытательный срок в академии, располагались рядом с учебным крылом «изгоев» этажом ниже. Но на обратном пути её внимание случайно привлёк человек, который по определению никак не мог оказаться на втором этаже. Ученики в серой форме могут подняться сюда лишь по личному распоряжению от преподавателя. Ученики вокруг неё тихо переговариваются, но двигаются так, словно они — марионетки, мыши, ведомые волшебной дудочкой. Напряжённые, неестественные. Уэнсдей хмыкает: здесь у тебя очки могут отобрать, вероятно, и за то, что ты просто слишком громко дышишь. На том конце коридора стоит маленькая женщина в очках с ярко-рыжими волосами до плеч. Внешне спокойная и отстранённая, но её зоркий взгляд не упускает ни одной детали. Лорел Гейтс. В её смены по дежурству академия точно вымирает, из неё уходят все звуки, а ученики пытаются ходить вдоль стены чуть ли не на цыпочках. За милой улыбкой этой дамы скрывается безжалостная личность диктаторши. Кто бы мог подумать. Лорел не пугает Аддамс. Как бы ни были ужасны живые, им всё равно не сравниться с мёртвыми. В живых есть хоть крохи тепла и доброты (даже у самых жестоких из них всё ещё есть сердце, всё ещё болит, любит, бьётся под рёбрами), а у мёртвых — только холод и злость. Только одна половина от души. Уэнсдей останавливается между двумя рядами неспешно идущих учеников, посредине коридора. Поворачивает голову назад, уверенная, что только что её взгляд на мгновение зацепился за русые растрепанные кудряшки и серую форму среди синих усмиренных волн. Среди других учеников. Аддамс уверена, что видела его. Он прошёл мимо неё вразвалочку, крутя что-то в пальцах, тихо насвистывая себе под нос. Но стоило ей остановиться и обернуться — никого. Только мотыльки эти — хрупкие, белоснежные, с нежными крылышками — кружат в коридоре, прилипают к светло-бежевым стенам. У этих нет клыков, но Уэнсдей от этого легче не становится. Им здесь просто неоткуда взяться, этот вид водится лишь в Европе и Африке. Повторения с невыносимо наивным, детским: «Мам, ты тоже видишь этого мистера без лица на потолке?» — Уэнсдей допускать не собирается. «Невермор», как ни крути, не напоминает обычную, среднестатистическую академию. Кто знает, может, кто-то их, мотыльков, разводит? Быть может, та же Гейтс в своей оранжерее внутри школьного двора. Рационализируй, Уэнсдей, это просто совпадение. Так не бывает, из снов ничего не приходит в реальность. И всё-таки этот странный мороз, проросший инеем на позвонках, не отпускает. А взгляд всё ещё пытается поймать образ парня, который исчез с радаров всего «Невермора» на целую неделю. Неряшливые кудряшки, широкие плечи и точно бы ленивая, неторопливая походка. «С ним ведь всё будет в порядке?» Уэнсдей не из тех, кто привязывается, ей просто нужно увидеть потенциального свидетеля её «плясок с бубном». Применения проклятого дара. Только и всего. Только и всего? Нет, ей определённо надо больше спать — но это невозможно, её соседка мало того что живая, а значит, потенциальное лакомство для неживых, так ещё и гиперактивная в любое время суток. Надо меньше думать — тоже отпадает, если начнёт глушить стальной и хладнокровный голос разума, то начнут прорываться чувства — колючим терновником прямо из груди. Надо… — Ты неважно выглядишь, Уэнс. Сегодня ты похожа не просто на вампиршу, а на ходячий труп, ты уж извини. Ксавьер отделяется от толпы, грациозный и мягкий. Никаких острых углов — он всегда их тщательно скрывает за приветливыми улыбками и за бесшумной походкой. Уэнсдей сдаётся — маленькое отступление, шаг назад и маленький шаг к Торпу — устало опирается спиной о его грудь, чувствуя, как кусачий мороз слезает с позвонков, как тело медленно наполняется теплом и покоем. — Позволь тебе напомнить, что моя соседка Синклер, Ксавьер. — Извини меня, Уэнс, я и подумать не мог, что дочь знаменитых физиков будет жить на старом чердаке, — Торп виновато улыбается, выгибая брови домиком, когда секунда слабости Аддамс заканчивается и она вновь оказывается за личной границей его зоны комфорта. — Синклер, как мне кажется, весьма милая и забавная. Сегодня на уроке химии она выпрыгнула в окно вслед за спорхнувшей с подоконника птичкой. Со второго этажа, в кусты. Всё, что мы услышали от неё, — это звонкий смех и радостный возглас о том, что она её поймала. — Смех этой ненормальной был слышен на весь двор. Я уже заключила, что в мир пришел апокалипсис, слишком уж она была восторженной. Уэнсдей укоризненно качает головой, тихо вздыхая. Ксавьер же скрещивает руки на груди, задумчиво устремляет взгляд к сводчатому высокому потолку, а затем вновь заключает его на хрупкой фигурке Аддамс, спрятанной под колючей серой формой «кандидатов в ученики». Пухлые губы трогает лёгкая усмешка. — Знаешь, Аддамс, вот я так сейчас подумал: вы определённо стоите друг друга. — Торп, скажи, какими будут твои последние слова перед смертью? Ксавьер расплывается в заигрывающей улыбке, задумчиво подставляет к губам палец, будто и правда предаётся глубокомысленным думам о своей предсмертной речи. — Перед смертью я расскажу всему миру о том, как ты прекрасна, Уэнсдей Аддамс. Но, конечно же, нет. Торп для таких серьёзных вещей чересчур беспечный. — Нет, забудь. Умирать будешь только в полном молчании. Больше ни звука. Пока они перекидываются словами, пока заполняют усталость от уроков и своих проблем непринуждённой беседой, Уэнсдей не удерживается и вновь оборачивается. Дыши, Уэнсдей. Их не существует. Они только в твоей голове. Аддамс моргает, понимая, что грудь сдавливает от недостатка воздуха, а скулы сводит от напряжения. Мотыльки — белоснежные, словно выпорхнувшие из сказки, с прозрачными крылышками и мохнатыми тельцами — исчезают. Те тоже были красивыми, в её сне. До тех пор, пока не показали свои мелкие пираньи зубы. Пока не решили съесть её живьём. Их исчезновение бросает в дрожь, заставляет подавиться спёртым воздухом. Они не могли улететь. Их было слишком много. Тогда… Тогда они действительно ей только лишь померещились?

***

Обед проходит на заднем дворе. Уэнсдей отказывается есть пресную комковатую кашу на воде для «потенциальных учеников», выдаваемую хотя бы не за баллы, как у всех счастливчиков здесь, а просто за существование на тонком запястье жёлтого браслета. Зато чуть с брезгливостью берёт с подноса парочку красных яблок перед тем, как покинуть маленькое тёмное помещение на нижнем этаже, выложенное белоснежной кафельной плиткой. Все приёмы пищи для них — пятерых кандидатов в колючей форме, от которой буквально зудит каждый запертый в серую ткань участок кожи, (не считая пустующее шестое место) — проходят в этой «чистоте» и «стерильности». Белая с выбоинками плитка, покрытая местами жёлтыми жирными пятнами. Несколько металлических столов с жёсткими стульями со скрипучими ножками. Мигающая над головой лампочка, создающая особый напряжённый шарм. Тучная тётечка с сальными волосами, спрятанными под сетчатой шапочкой, стоящая на раздаче еды с отвратительно пресным, скучающим выражением лица. Что сказать, Уэнсдей определённо нравится эта обстановка минималистического безобразия. Пускай и приходит она в это чудное место в медицинской маске и каждый миллиметр стола и стула протирает спиртовыми салфетками, от этого её очарованность им не уменьшается. Только сегодня дышать нечем внутри «Невермора», сегодня кто-то сдавливает грудную клетку до хрипа в лёгких, так, что не продохнуть. Поэтому Аддамс решает провести обеденное время на заднем дворе. Последние дни ноября. Студёный холод, накрапывающий колючий дождь и рыжая подгнивающая листва, рассыпанная на деревянных столиках для ланча. Весьма чудесное место для трапезы. Не хватает только зловеще завывающего ветерка на фоне. Уэнсдей договаривается встретиться здесь с Торпом, точнее, Ксавьер уговаривает её разделить с ним это время, подкрепляя: — Аддамс, мы и так почти не видимся, пока ты учишься в классе «кандидатов». Дай хоть посмотреть на тебя чуть больше, чем пять минут. — Договорились, но с тебя сто баксов. — Это за что? — За то, Торп, что будешь весь перерыв смотреть на меня как на представительницу женского пола. Я вынесу это неуважение к собственной личности на десять минут исключительно за сто баксов, не меньше. В итоге Ксавьер опаздывает. Уэнсдей успевает за время ожидания продрогнуть и проголодаться. Яблоки, сложенные у неё на коленях, буквально гипнотизируют наливными алыми боками. Но у Уэнсдей хорошо выработана сила воли: она не поддаётся подобным искушениям. Почти. — Ты опоздал на восемь минут и тридцать шесть секунд. Аддамс с хрустом надкусывает яблоко, стараясь не смотреть на виноватое лицо Торпа, на его растерянную улыбку, на румянец на щеках и сбившееся дыхание, вырывающееся из чуть приоткрытого рта облачками пара; прекрасное боковое зрение, увы, отключить не получается. — Извини, Уэнсдей, я был у медсестры. Плановый осмотр. Уэнсдей не спрашивает чуть дрогнувшим голосом, есть ли связь у этих «плановых осмотрах» с тем, что Торп семьдесят восемь дней не присылал ей ни письма. Ни слова. Ни чернового наброска. Ничего. Словно забыл о её существовании или об их обещании поддерживать связь. А затем не объяснился. Конечно, он не обязан этого делать. Уэнсдей никогда перед ним не оправдывалась, даже не пыталась. Это нечестно теперь просить его всё рассказать, Уэнсдей. — Ты не рисуешь, — вместо вопроса Аддамс обозначает то, что за неделю успевает вычислить в изменившемся поведении друга: на его пальцах больше не остаются пятна от краски или маркеров. От него не пахнет привычно грифельной крошкой и акрилом. Только перечная мята с верхними нотками сладковатого банана. — А, да я руку потянул, ничего серьёзного, — Ксавьер садится напротив неё, смахивая на пожухлую траву листву, и достаёт из рюкзака ланч-бокс, доверху заполненный аппетитными блюдами: картошка из духовки, индейка в кисло-сладком соусе, три вида салата и маленький шоколадный кекс в уголке. Кекс без всяких объяснений перемещается на её сторону стола. — Аддамс, если хочешь, то я могу с тобой поделиться обедом… Ксавьер неуверенно улыбается — золотой мальчик, один из лучших в рейтинге. Уэнсдей хочется закатывать глаза с периодичностью в пять минут от этой бесчеловечной кастовой системы академии. Здесь всё просто — хочешь есть на завтрак, обед и ужин не кашу или пресные макаронные запеканки — зарабатывай баллы, хорошо учись, будь активистом и во всех бочках с кружками затычкой. Прямо как Торп, который ко всем послужным спискам прилежного ученика, ещё и староста «особого» класса, куда Уэнсдей сможет попасть только через две недели. Или же не попадёт вовсе. На предложение Ксавьера Уэнсдей лишь недовольно морщит лоб и ещё раз откусывает яблоко, чувствуя, как рот наполняется кислым вязким соком. Желудок бунтующе издаёт тихое завывание, Аддамс затыкает эту физическую неудобную потребность в еде, забирая со стола кекс. Он не в счёт, его Торп не предлагал. Значит, можно. Кексы всегда вне системы, Ксавьер помнит. — Только через мой труп, — мягко отказывает, цепко наблюдая за другом. Торп аккуратно держит вилку, как-то по-деревянному сжимая её пальцами. Чуть кривится, будто от вспышки боли, моргает пару раз, а затем прокалывает зубчиками столового прибора маленький помидор черри, стараясь улыбаться как ни в чём не бывало. Уэнсдей не спрашивает: «Как давно у тебя это растяжение? Только ли растяжение, Торп? А что было месяц назад? Тоже руку повредил или посчитал нужным не напоминать мне о своём навязчивом существовании, перестав отправлять письма?» Вместо этого Уэнсдей, покончив с яблоком, воинственно, хмуро сверлит взглядом сдобное вредное тесто, внутри которого мягкий, тающий на языке шоколадный крем. Холодный, приторно-сладкий. Чудесная пытка сахаром для организма. — Как там учёба в классе «кандидатов»? — Чувствую себя так, будто заперта в одном вольере с кучкой невоспитанных диких животных. — О, а, Галпин, — Ксавьер чуть спотыкается о фамилию, втягивает с силой в себя воздух, Уэнсдей замечает, как вилка в его руках начинает невольно вибрировать, вторя появившейся дрожи в его изящных пальцах. — Этот ненормальный, объявился? Уэнсдей на мгновение видит сегодняшнее видение — кудряшки в легком беспорядке, расслабленный профиль лица с родинками и блуждающая весёлая улыбка на лице. А затем гонит его прочь, чуть мотнув головой. — Я его не видела, — Уэнсдей задумывается, невольно поджимая губы. Показалось или нет? Почему с этим Тайлером всё больше выключенных экранов? Неопределённостей. Странностей. Она помнит, что внутри видения в лесу с ней кто-то был, но черты человека внутри видения расплываются, словно и не человек был рядом, а сплошной коллективный образ бессознательного. Сегодня она отчётливо видела его в коридоре, Уэнсдей редко ошибается в распознании людей. Живые для неё слишком громкие, черты их лиц, привычки и внешность выжигаются на периферии зрительных нервов, чётко отпечатываются в памяти. Но там никого не было. И опять пробел. Выпавшая деталька пазла. — Тайлер за всю неделю не посетил ни одного урока. Не появлялся в классе. — Хорошо, будет здорово, если он тебя не потревожит до конца твоей учебы в качестве «кандидата». Уэнсдей пожимает плечами. Ей это безразлично. Она всё ещё помнит отчётливо равнодушное, колко-насмешливое: «…мне не интересна эта мрачная барби из коробки Монстр-Хай…» Что ж, взаимно, Галпин. Уэнсдей ты также безразличен. Не будет она и минуты думать о том, куда ты пропал на целую неделю. Ведь не будет же, да?

***

Уэнсдей и не думала, что однажды окажется в плену стереотипов, как в дешёвой третьесортной драме, когда сильные представительницы ревнивого пола зажимают кого-то бесправного в угол. Но это действительно случается. В пятницу, на вечернем дежурстве в столовой для учеников с высоким рейтингом, когда она протирает столики с ещё несколькими ребятами из её временного класса. Не то чтобы она прогнулась под систему, скорее, уступила ей пару раундов, которые обязательно потом отыграет. Как только снимет эту жуткую серую форму и статус «кандидата». А заодно и сойдёт с дорожки, проторённой в колонию для несовершеннолетних. Лучше подчиниться, чем перечеркнуть все свои планы, просто сдавшись. — Эй, страшилище, ещё раз тебя спрашиваем: какие у тебя отношения с нашим старостой, а? — Ты вообще знала, что он парень Бьянки? Он занят, понимаешь? Ты настолько бессовестная сука или же просто глупая и бестолковая? Кто-то из этих девиц, заявившихся к ней после занятий в дежурную смену, кидает в лицо грязную, мокрую от проточной воды тряпку. Уэнсдей не уворачивается, стоит смирно и тихо. Затишьем перед надвигающейся бурей, поднимающейся со дна её души. — Вы гляньте, она ещё и немая, а? — И чего только Торп в ней нашёл, похожа на рыбёшку. Одна кожа да кости. — А эти косички дурацкие, как у ботанши… Пожалуй, вечер пятницы мог закончиться вполне спокойно. Уэнсдей бы выполнила уборку, перед сном сделала бы быстро домашнее задание и в оставшееся время писала бы первую главу нового детективного романа. Но нет. Видимо, вечер пятницы будет её последним днём пребывания в этой славной академии. Остальные дни она проведёт за решёткой за вполне умышленное убийство четырёх учениц «Невермора». Точнее, дни до своего побега. А как сбежать из колонии Аддамс уж точно сообразит рано или поздно. — Я смотрю, вас манерам совсем не учили. Ничего, я окажу вам честь и покажу, как правильно нужно вести светскую беседу. Уэнсдей принимает стойку, отставляет ногу назад, готовая атаковать. Мышцы в руках и ногах приятно гудят от напряжения, взгляд металлом пронизывает каждое самодовольное лицо с воинственным, дерзким макияжем. Ничего, сколько масок ни надевай, важно то, владеешь ли ты тайнами искусства единоборств или нет. Вряд ли этим дамам со сниженным интеллектом хоть раз приходилось сражаться с толпой мертвецов, вышедших из-под контроля. А Аддамс, конечно же, приходилось. — Чего?! — Ты совсем больная или как? — Глядите, эта рыбина решила с нами драться. Ну, давай, мелочь, одно твоё прикосновение к нам и… Уэнсдей резко делает пару шагов назад, оторопев. Девчонка с рыжими кудрями не договаривает, коротко вскрикивая. Между ними со свистом пролетает крутящийся пластиковый красный поднос, влетая в один из горшков с пальмой — столовая учеников с высоким рейтингом напоминает райские тропики с хрустальной люстрой под потолком. Уэнсдей успевает уклониться, выгнув назад спину для подстраховки, ученицы «особого» класса же разбегаются в стороны с испуганным визгом. А затем застывают, сильно бледнея, неловко хватая друг друга за руки, точно пытаясь найти защиту. С ней же они секунду назад вели себя не иначе как львицы, мечтающие разорвать свою жертву на кусочки. Но, спрашивается, отчего такие перемены? — Ой, я прошу прощения, — хрипловатый мягкий баритон с издевательской ноткой заполняет гулкое пространство столовой, заполняет пустое место, образовавшееся в сердце Аддамс, бархатной ночной мглой, усыпанной острыми осколками звёзд. Раздирает стенки миокарда изнутри до крови. — Рука соскользнула, бывает же. Аддамс даже поворачиваться не нужно. Его голос, как и образ, уже живёт в её памяти. Отравляет мысли. Но Уэнсдей всё равно это делает — смотрит в сторону, откуда прилетает поднос, напарываясь взглядом на ослепительную голубизну пары глаз. Чистое, не затемнённое тучами летнее небо. Мягкое и воздушное. Тайлер ей подмигивает. Руки спрятаны в карманы форменных серых брюк. Походка вразвалочку. На губах игривая кривоватая улыбочка. Галпин чуть наклоняет набок голову, отчего кудряшки на его чёлке чуть падают на глаза, останавливаясь от неё всего в нескольких шагах, весело произнося: — Мне тут одна птичка напела, что ты спрашивала про меня, Аддамс. Что, успела соскучиться? Ай-ай, а что мы скажем на это малышу Торпу? — Я просто была разочарована, думала, что ты помер от обычной простуды. Но всё оказалось не столь печально. Уэнсдей улыбается в ответ. Грехи свои таить она не умеет — Аддамс и правда на сотую долю процента рада его видеть.