Я приду, когда будет дождь

Яркая, красочная эйфория, слепящая в глаза до пульсирующей боли, заставляющая сердце в груди проламывать с оглушительным хрустом рёбра, резко отпускает. Бросает её в пропасть. Слабый потусторонний свет ложится вуалью на нездорово пылающие в темноте синие глаза, на красивую линию скул и растрёпанные кудряшки. Уэнсдей в ужасе распахивает глаза, замечая маленького белоснежного мотылька, что медленно, сонно кружит вокруг них, тихо разрезая воздух прозрачными тонкими крылышками. Призрак уходит — могильный холод больше не лижет душу, а звук тихо разбивающихся о плитку капель не сбивает рассудок с ясности. Иллюзия рассеивается, мстительный дух исчезает, забирая с собой не только паранормальное ощущение ужаса, сотканное из звуков, могильного дыхания и запаха гнилостного разложения плоти, но и предлог сломаться. Проломить собственную броню, ощутить себя беспомощной и бесконечной одновременно во власти собственных глубоко запрятанных желаний. — Аддамс, что-то не так? Тайлер рядом тёплый как печка, хочется залезть вовнутрь его пышущего жаром тела и сжечь себя до мелких рассыпающихся углей. Его руки влажные и горячие скользят по животу, трогают рёбра, пока взгляд выжигает внутри её души озоновые дыры. Галпин отстраняется первым, разрывает мокрый поцелуй, напоследок проходясь кончиком языка по линии её рта, точно забирая себе её маленькую застывшую улыбку на память, как трофей. Сердце от мысли, что предлогов искать больше не из чего, болезненно, тяжело бухается, зажатое внутри клетки рёбер, как безвольная раненная птица. Пульс бьёт по вискам, а глаза то и дело натыкаются на мотылька, что и не думает улетать. Устраивается на стенке и сверлит их двоих не мигающим янтарём жутких глаз. — Призрак ушёл, так что нам больше… Незачем… — в глазах щиплет, будто в них капают лимонную кислоту, Аддамс всё ещё чувствует, как там, где касаются его шершавые пальцы, вспыхивает обжигающее, болезненное тепло, и всё ещё немного от этого задыхается, жадно глотая спёртый сырой воздух, смешанный с коньяком. — Мстительный дух, точнее. Такие полтергейсты питаются человеческим страхом и становятся сильнее. Чем больше начинаешь верить в них, тем сильнее вероятность, что он действительно похитит тебя и заберёт туда, где его изначально похоронили. Но когда человек отвлекается и перестаёт бояться, призрак слабеет и не может причинить ему вреда. Уэнсдей тихо произносит, монотонно, автоматически, с трудом отцепляя взгляд от дикой синевы, подёрнутой тёмной пелёной. Старается дышать ровнее, усмирить ненормально колотящееся в груди сердце. Пальцы Тайлера замирают, перестают опрокидывать её своими лёгкими поглаживаниями в манящее пекло. — Вот значит как, Аддамс, значит, решила мной воспользоваться для спасения своей миленькой шкурки? — Тайлер выдыхает ей в губы с кривой усмешкой, голос его звучит глухо, прерываемый сбивчивым дыханием. Из приоткрытой двери льётся дневной мутный свет, завёрнутый в вуаль снегопада, они оба — напряжённые тёмные фигуры, всё ещё прижатые друг к другу неведомым магнитом — оказываются им слегка подсвечены. Отчего Уэнсдей на мгновение кажется, что глаза Галпина вспыхивают синим незнакомым пламенем. Холодное пламя лишь на вид: коснись его — оно разъест не только плоть, но и кости. — Именно так, — Уэнсдей заторможенно кивает, комок нервов встаёт посреди глотки: ни вздохнуть, ни выдохнуть. — Можешь начинать благодарить меня за то, что я помогла и твоей самодовольной похотливой ипостаси остаться в целости и сохранности. — Как удобно, Аддамс, выворачивать всё так, что героиней оказываешься ты, когда тебе кто-то пытается помочь, — голос Тайлера ломается, он выпускает Аддамс из объятий и, чуть покачнувшись, прячет руки в карманы форменных штанов. — Ну, ещё унизительные словечки будут или на этом всё? Уэнсдей вздрагивает, вдруг становится холодно и неуютно, Тайлер отстраняется от неё, забирая с собой всё тепло. Улыбается широко, очаровательно, и Уэнсдей снова ловит эту пугающую искусственность, снова чувствует, что он ускользает от неё. Но ей слишком страшно остаться перед ним обнажённой, когда вот оно её сердце, что бьётся для него сорвано, взбудоражено в груди. Вот её душа — нагая и хрупкая, сожми её и не выпускай, Тайлер. — Брось, Галпин, я бы ни за что не стала целовать тебя по-настоящему, зная, какой ты, — Уэнсдей чувствует вкус его поцелуя на своих губах, эту невозможную сладость, нижнюю губу всё ещё покалывает после того, как Тайлер прошёлся по ней языком, от желания вновь ощутить его вкус, вновь коснуться уголков его улыбающегося красивого рта. — Интересно, Аддамс, ну и какой же я? Хотя стой, погоди, не отвечай, дай угадаю: ненормальный изгой, который недостоин твоего внимания? Общалась ты со мной до этого тоже только из-за своей выгоды, а, принцесса? — Нет, — голос Уэнсдей предательски дрожит, её самообладание до сих пор к ней не возвращается, поэтому она, видя, как страдальчески нахмурились брови Тайлера, как его рот изогнулся кривой пружиной, невольно встаёт на носочки, чувствуя в груди невыносимую нежность, и мажет губами по его разгорячённой щеке. — Признаться, ты мне интересен. Когда я вижу тебя, то в сердце появляется приятный болезненный дискомфорт. Как при мимокардите: у меня воспаление в сердечной мышце и не помогает никакое лечение и приём нитроглицерина. Хронические, постоянные боли. — Интерес и никаких чувств, а, гильотинка? Уэнсдей ощущает, как чувства внутри неё вскипают, ошпаривая сердце. Их так много, что она в них плавится. Но она девочка, которая навечно связана с миром мёртвых, а он — парень, играющий с чувствами других, как умелый жонглёр. Вероятно, они оба запутались в собственных ролях. Но даже если и так, если ей хочется разделить с ним всю себя, хочется стать хоть на мгновение просто подростком со своими желаниями и стремлениями, это не сможет продлиться долго. Тем более, когда мальчика из её прошлого, от которого грудную клетку придавливает монолитной плитой — ни вздохнуть, ни выдохнуть — мальчика из снов раз за разом съедают мотыльки. Живьём. Он даже не кричит. Не просит о помощи. Он просто идёт к ней или смеётся, а бывает ворчит, а затем… Исчезает. Во снах кричит за них двоих лишь она сама, чувствуя, как сердце разрывается, будто подорванное динамитом. Мотыльки есть и в настоящем, ещё раньше, чем она смогла осознать собственные чувства, выбирают себе новую жертву, обхаживают её, путаются в мягких курчавых волосах, вьют там гнездо среди кудряшек и солнечных лучей, вплетающихся в макушку. От смеха Тайлера они вспархивают, точно растревоженный пчелиный рой, и начинают кружиться вокруг, а Уэнсдей не может смотреть в его светлые, весёлые глаза, застывая от ужаса. А в висках напряжённо бьётся: «Пожалуйста, только не его. Он мне неинтересен, нисколечко, вам здесь ловить нечего…» — Именно так, ты мне интересен лишь с точки зрения ощущений, природу которых я не могу распознать. Не думаю, что это можно назвать хотя бы «симпатией». И потом, мне даже одна мысль невыносима о том, что меня может что-то связывать с таким, как ты, Галпин. Хочешь знать, что я о тебе думаю на самом деле? — Ну, валяй, барби, удиви меня, — сырое нутро раздевалки заполняет хриплый смех, Тайлер склоняется над ней, тяжело опираясь руками о стену; Уэнсдей чувствует его горячее дыхание на своей макушке, запах дешёвого кофе приятно щекочет ноздри, тепло его тела ощущается даже через форму. От его голоса всё ещё разливается сладость, он звучит приглушённо, будто неверяще. Словно Уэнсдей упирается лишь из-за своего упрямства. Аддамс хочется застыть в этом мгновении, задохнуться в его запахе, уткнуться носом в его футболку, обняв со спины. И проверить, сколько она сможет себе позволить этот близкий телесный контакт. Не обжигающую страсть, от которой путаются мысли, а дозволение войти за границы из колючей проволоки, которыми она себя опутала. Глаза Тайлера загораются потусторонним светом, когда он рассказывает ей очередную трагедию, романтическую историю об Орфее и Эвридике, о Ромео и Джульетте или же о Энее и Дидоне. «Орфей не смог сдержать данное Аиду обещание и на пути из подземного царства обернулся, чтобы проверить, идёт ли за ним его возлюбленная. Так Эвридика навсегда осталась заточена в царстве Аида. Орфей последовал за Эвридикой в Ад, но он не верил, что сможет её спасти, понимаешь? Он был поглощён тьмой и сомнениями и в итоге так и не поверил, что его любви хватит на то, чтобы вытащить возлюбленную из Ада. Что он действительно сможет её спасти. В конце-концов, когда идёшь за кем-то во тьму, отстойно в последний момент сомневаться. Если падать в пропасть страха, то с чёртовой верой в сердце. Вот ты бы оглянулась?» Уэнсдей хочется в тот момент сказать тихое: «Да», потому что во тьме можно легко заплутать, если не видеть и не чувствовать друг друга. Можно сойти с ума, не зная, выйдешь ли ты на свет с человеком, который тебе дороже жизни, или будешь держать за руку лишь пустоту. Но она упрямо качает головой, хмыкает, ворча о том, что Тайлер опять ввергает её сознание в бесполезный мыслительный процесс о вещах, о которых и думать даже не стоит. Тайлер любит подкалывать её, касаться случайно, а ещё его родинки на левой скуле напоминают крошки от шоколадного печенья, которые хочется аккуратно стереть, проведя по ним подушечками пальцев. Он носит небрежно-мятые футболки и любит проводить своё свободное время, несмотря на безразличное отношение к слухам окружающих, в безлюдных частях парка или же на крыше. В его наушниках барабанные перепонки разрывает тяжёлый рок, а костяшки пальцев часто содраны до кровавых царапин, на что он просто улыбается, пожимает плечами и говорит: «Не забивай этим свою умную головку, Аддамс, ты лучше причёску поправь, у тебя косичка растрепалась, пока я не начал думать, что Уэнсдей Аддамс не такая идеальная, какой хочет казаться». Мысли о Тайлере существуют в потайных ящичках её сознания светлыми, солнечными пятнами среди пыльных коробок, плесени и пустоты. Уэнсдей помнит каждого мёртвого, а о живых хотелось бы забыть. Потому что каждый живой — тепло и свет, что проникает под хитиновый покров, прямо в сердечную мышцу солнечным ударом. Нерациональный сложный ребус, который можно разгадывать хоть три жизни подряд. Уэнсдей любит загадки. Галпин для неё — сплошные пробелы, восклицательные знаки и улыбки. Совершенно нечитаемый шифр. Мне будет достаточно видеть его и издалека. Мне хватит и этого, поэтому даже не думайте трогать его. Нас ничего не связывает. Уэнсдей задерживает дыхание, как перед прыжком с вышки, когда влажное от хлорированной воды тело окутывает ветерок, купальник неприятно липнет к груди, а внизу простирается глубокая тихо колышущаяся прозрачно-синяя пропасть. Лёгкие распирает от нехватки воздуха, сердце в груди мерно бьётся, как таймер, прикреплённый к взрывчатке. Тик-так, тик-так. Тудум, тудум, тудум. Кровь застывает в венах, леденеют от напряжения кончики пальцев. Чтобы на время разорвать связь с мёртвым, нужно разрезать кинжалом тонкие белые нити, тянущиеся к её телу, как липкая паутина. Все, до единой. Выверенное, чёткое движение, свист клинка, мягкие шаги. Это напоминает смертоносный танец. Разрывать связь с человеком скорее напоминает сдирание засохшего пластыря с открытой, нагноившейся ранки на коленке. Никакой плавности, рывок — и оглушительная боль, от которой жадно глотаешь ртом воздух, сдерживая крик сквозь судорожно сжатые челюсти. И Уэнсдей, отбрасывая сомнения, делает шаг с этого бортика и ныряет в синюю тихую пропасть, что взволнованно идёт волнами на дне глаз Галпина. Выдыхает, опуская взгляд, припечатывая свои чёрные глаза в его тихо вздымающуюся грудь под натягивающейся тканью футболки. — Послушай, Тайлер, ты эгоистичный, самовлюблённый и жестокий. Ты всё делаешь на показ, как шут в цирке, а ещё ведёшь себя так, будто тебе принадлежит весь мир. Но ты только посмотри на себя: всего лишь ученик исправительного класса, «изгой», от которого все предпочитают держаться в стороне. Разве я могу к тебе всерьёз относиться? Чего ты хочешь с таким отношением добиться в этой жизни? Пока мы проходили испытательный срок, ты даже не пытался учиться и ничего не записывал. Неужели тебе так безразлично собственное будущее? — Уэнсдей, все изгои — преступники, как ты думаешь, что ждёт нас в конце этого весёлого дурацкого путешествия с играми в «исправление»? — голос Тайлера падает до хрипа, он наклоняется к ней ниже, так, что его губы цепляют кончик уха, а следующие слова пробирают могильным холодом до самых костей: — Ты ни черта не знаешь про это место. Вся эта хрень про исправление, баллы, вторые шансы создана для отвода глаз. «Невермор» ничем не лучше тюряги. А мы, Уэнсдей, чёртовы уголовники, как ты там сказала? О, да, жестокие и эгоистичные. Тайлер выплёвывает слова едко, от его шёпота по телу ползут липкие мурашки, а дыхание обжигает ухо и щёку. Его голос звучит сдавленно, он глотает слова, руки, вжимающиеся в холодную плитку, подрагивают. Уэнсдей не может вникать в его слова, она слышит в его голосе только боль — она солёная, пенящаяся, ледяными волнами сбивает её с ног, заползает в нос и рот. Её так много, что внутри сердце вот-вот разорвётся на куски. — На твоём месте, я хотя бы попыталась исправить положение «изгоев», повысила бы собственную успеваемость. Главное… Главное ведь желание, — Аддамс звучит тихо, голос внутри неё дрожит, как битое стекло. — Но ты, принцесса, не на моём чёртовом месте и никогда не будешь, — Тайлер вдруг хватает её неловкими холодными пальцами за подбородок и заставляет поднять голову, посмотреть в его дикую синеву, разъедающую туманную хмельную дымку, как кислота. — Мне плевать, что у вас там с Торпом за игры, позлить ты его хотела или это у вас коллективный прикол такой. Это, наверное, забавно было, да, тусить с изгоем, которого загребли на два месяца в психушку из-за того, что так захотелось Принцу. Знаешь, почему я не смотрю на девчонок этого выскочки? Да потому что все вы пахнете, как он… Презрением. Мы в ваших глазах — просто дикари, которых вы боитесь, и только и мечтаете о том, чтобы мы не мозолили вам глаза. Пальцы Тайлера сдавливают подбородок почти до боли, улыбка рассекает его лицо острым серпом, а вместе со словами вырывается рваный смех, наполненный тихой, задушенной яростью. Синее пламя в его глазах прожигает чувствительные радужки, наполняющиеся солёной влагой. Уэнсдей захлестывает раскаяние, чувство вины, переходя в бьющий тело озноб. Она глотает так и не высказанные слова, замечая, как за его спиной вспархивают вверх всё новые мотыльки, пожирающие своим белёсым светом загустевший мрак вокруг. Кажется, обними она его сейчас, успокой бурю, поднявшуюся в его мятежном, чувственном сердце, как его тело окутает рой мотыльков, оставляя от него лишь бестелесную звенящую пустоту. Отпусти, Аддамс. Ты сможешь, это не так уж и больно. Ты уже должна была к этому привыкнуть. Разочаровывать и отталкивать от себя людей — твоя стихия. Так плыви по ней, не сворачивая с курса. Не будь тряпкой, которой впору вытирать пол, Аддамс. — Всё так, Галпин, — Уэнсдей запирает внутри себя эмоции на громоздкий замок, на лице гипсовая маска, в глазах беззвёздный холод ночи. Яд, что обжигает язык, всё равно с него сорвётся. Только так можно разорвать связь между ними. — Мне было интересно узнать, куда приведёт твоя игра в «хорошего парня», нравилось делать вид, будто доверяю тебе, будто мы похожи. Это и правда забавно, учитывая, какая между нами на самом деле пропасть. И самое смешное, что ты повёлся на этот трюк. Говоришь, тебя отстранили из-за Ксавьера? — Уэнсдей многозначительно выгибает бровь, пряча сжатые кулаки за спиной. — Что ж, Ксавьер — староста второгодок, состоит в ученическом совете и всегда отличался особой рассудительностью. Так что, Галпин, я более, чем уверена, что у Торпа были веские причины так поступить. На мгновение взгляд Тайлера темнеет, а внутри радужек пульсирует боль, бьётся солёными волнами, застилая глаза. Уголки губ начинают дрожать, смазывая искусственную улыбку. — Я, по-твоему, псих, Уэнсдей? Думаешь: «А, да что ему будет, он же и так ненормальный, ну посидит в дурке, впервой ему, что ли?» — Тайлер наклоняет к ней голову, мотыльки роятся вокруг него маленьким смерчем, а Уэнсдей не может оторвать взгляд от огня в его глазах, разъедающего соль. — Ты хоть знаешь, каково это, когда тебя пичкают транквилизаторами и твой мозг становится грёбаной сахарной ватой? Когда ты не можешь пошевелиться, точно твой разум заперт в мёртвой неподъёмной туше? Когда ты глотаешь грёбаные таблетки, от которых потом блюешь в туалете? Да ты не переживай, принцесса, с тобой такого не сделают, ты ж тут на особых правах любимой игрушки Принца. Уэнсдей от его слов пробирает дрожь до позвоночника, а в носу начинает предательски щипать. Воздух в лёгкие проталкивается с силой, она цепляется пальчиками в его руку, но Тайлер и не думает отпускать её. Наоборот проходит большим, чуть дрожащим пальцем по линии скулы, заставляя её задыхаться в бушующем синем шторме внутри его мутных радужек. В его хриплом голосе тает вся нежность, остаётся только горечь и ехидство. Тот Тайлер, любящий одиночество и трагедии Шекспира, исчезает окончательно, сменяясь парнем, от улыбок которого стынет в жилах кровь. — Я не его чертова игрушка, Галпин. Я никому не принадлежу, — Уэнсдей цедит тихо, чувствуя, как холод от его прикосновений жалит кожу. — Да ну, — Тайлер наигранно изгибает вопросительно брови, приближая её лицо к своим губам, складывающимся в неверящую усмешку. — Хочешь сказать, вы не трахаетесь? Ну блин, я что, зря дразнил малыша Торпа? Готов поспорить, он молится на тебя перед сном, у вас что же, непорочная связь, как у двух монашек? Уэнсдей не верит в его лживые улыбки, в его презрительный взгляд. Но всё равно сердце колет в рёбрах от боли, а из лёгких выбивает воздух. Так лучше, так правильней. Ненавидь меня, а я постараюсь возненавидеть тебя в ответ. — Наши отношения с Торпом к тебе никак не относятся, так что не думай даже, что ты хоть как-то влияешь на них, Тайлер. — Конечно, у вас там священное соитие двух занудных ботаников, — Тайлер выгибает брови домиком, выдыхая сочувствующую улыбку, перебираясь пальцами со скулы вниз, к шее, касаясь нервно бьющейся под кожей жилки. — Но знаешь что? Я почти уверен, что когда ты будешь закрывать глаза и читать перед сном молитву, то раз за разом будешь вспоминать то, что было сегодня между нами, и ненавидеть себя за это. Подумать только, идеальная девочка Аддамс пала так низко да ещё с каким-то изгоем. За такое хорошие девочки попадают в ад, куколка. — У меня там и так свой персональный котёл, так что не льсти себе, — Уэнсдей подаётся вперёд, перехватывая его руку и резко заламывает её, прислоняясь к его груди. — С тобой было, хм, неплохо, ничего большего от изгоя я и не ждала, впрочем. Мне жаль тех девчонок, которые бегают за тобой, потому что ты ничего не знаешь о том, как нужно обращаться с девушками. — Да ну, Аддамс, — Тайлер облизывает сухие губы, расплываясь в шкодной улыбке, кладя руку на мягкую грудь, виднеющуюся за расстёгнутой рубашкой, слегка сдавливая сосок, оттягивая чашечку чёрного лифчика. — А вот твоё возбуждение говорит совсем об обратном. Уэнсдей задушено втягивает носом воздух, чувствуя, как его холодные подушечки пальцев дразнят, крутят сосок, слегка нажимая на него. Дьявол. Даже рассерженный Тайлер вызывает в ней не меньшую бурю чувств, чем беззащитно-весёлый с непосредственной, искренней улыбкой. — Ненавижу тебя, Галпин, — пыхтит, сглатывая комок в горле, чувствуя, как в животе скручивается раскалённая проволока, а сосок ноет от сладостной боли, набухая под его умелыми пальцами. — Ух ты, мы перешли на новую стадию наших отношений. Аддамс, а ты шустрая, — Тайлер вновь целует её в губы, тянет их, сминает, горячо и дико, без всякой нежности. Злой, кусачий поцелуй, который выжигает нутро, затапливая его раскалённой лавой. В нём горчит обида, ярость, которая зубами вгрызается в мягкие губы, точно голодный зверь. Ненависть — терпкая, тягучая, коньячная. Быть может, на трезвую голову он бы не был таким иррациональным, не выплескивал бы на неё столько разных эмоций, погребая её под ними, как под руинами. В этот раз её целует не тот Тайлер, который шептал ей приятные слова и хотел уберечь от призрака. Не тот Тайлер, который увлекал её за собой на каждой большой перемене в сад с застывшей статуей. Не тот, что хотел сократить между ними дистанцию и делал это даже вопреки её шипам. Её агрессии. Этот Тайлер ненавидит элиту и своё положение. Он целует её не как девчонку, с которой случайно познакомился в лесу, а как подружку Ксавьера Торпа. Быть может, он в этот момент её ненавидит. Хочет причинить боль или достучаться до её чувств. Это не имеет значения, главное, что он больше не пытается быть с ней хорошим. Значит, не так больно будет разрывать на части сердце. Галпин стягивает её косички, резко тянет назад, так, что в голове проносится тугой звон. Проникает горячим языком в рот, сталкивается зубами, шипит, нетерпеливо задирает её юбку, рвёт пальцами тонкий капрон, цепляет кожаный ремешок крепления ножен с кинжалом, на секунду отдёргивая руку. Проходит холодными пальцами вверх по бедру, оставляя дорожку из мелких колючих мурашек. Давай, Галпин, причини мне боль, и я не буду ни о чем сожалеть. Мы будем в расчёте. Стягивает с себя джинсы, нетерпеливо возится с ремешком, металлическая пряжка со звоном ударяется о плитку. Уэнсдей зажмуривается, чувствуя, как истома дрожью растекается по бёдрам, когда он спускает непослушными пальцами её трусики, касаясь клитора. От макушки до пят Уэнсдей точно прошибает удар тока, а возбуждение горячими искрами рассыпается под кожей, заставляя вскипать в венах кровь. Я отпущу тебя. И тогда ты не исчезнешь, как мальчик из снов. Уэнсдей обнимает его за шею, обхватывает зубами нижнюю губу и начинает терзать её, задыхаясь от нехватки воздуха. Лёгкие горят, не вдохнуть — Тайлер заплетает её язык своим, связывает их намертво. Их сбившиеся дыхания, вкус коньяка и перечной мяты, окутывающее сознание желание задохнуться и не выплывать на поверхность. Галпин сдавливает её грудь до хрипа в горле, а затем резко проталкивается в неё, вызывая болезненный даже не стон, а тихий вой. Внутри всё распирает и тянет, Уэнсдей выгибается, едва не плачет, впиваясь пальчиками до боли ему в шею. Чувствовать его внутри так близко — больно и хорошо до чёрных колючих звёзд в глазах, до остроты, что пронзает всё тело, парализуя кончики пальцев. Это не похоже на любопытный опыт, который она проделывала по просьбе Торпа. Это как спуститься в сам ад и окунуться в кипящий, пузырящийся котёл, температура которого расщепляет кожу до мяса. — Твою мать, Аддамс, — Тайлер прерывает поцелуй, шепчет ей в губы, жадно глотая воздух, его затуманенный, тяжёлый взгляд застывает на её лице, медленно проясняясь. — Ты ещё та лгунья, оказывается. — Не понимаю, о чём ты, — Уэнсдей моргает, чувствуя, как слёзы жгут глаза, не в силах унять дрожь, нарастающую в бёдрах. Проклятье. Это адски больно, если бы знала, то попробовала бы столь занятную пытку ещё раньше. — Брось, гильотинка, я, может, и пьян, но не настолько, чтобы не понять, что ты девственница, — Тайлер выпускает её волосы, кладя руку между лопаток, придерживая за спину. Уэнсдей это его нежное «гильотинка» режет на части без анестезии незаточенным кухонным ножом. — Какие с этим проблемы? — Уэнсдей пытается восстановить дыхание, закусывая губу. — Ты же хочешь отомстить Торпу, так вперёд. — Ты ненормальная, тебе ж больно будет… Уэнсдей чувствует, как внутри разрастается ощущение пустоты и холода, а боль, разрывающая её изнутри, медленно рассеивается, оставляя после себя лишь липкий след на бёдрах. Тайлер невнятно что-то бормочет, совершенно растерянный, натягивая трусы и пытаясь влезть обратно в джинсы. — А ты разве не хотел причинить её мне? — Одно дело трахнуть девчонку Торпа, маленькую шлюшку, которая решила поиграть со мной в чувства, а затем оттолкнуть, прикинувшись, что ей меня жаль, что это она причинит мне боль и всё такое, но совсем другое… — Тайлер судорожно втягивает носом воздух, щёлкая застёжкой на ремне, а затем кладет руки на её острые плечики и тяжело упирается лбом ей в макушку, подходя ближе. — Совсем другое дело — трахнуть её, когда у неё ещё никого не было… — И в чём, собственно, разница, Галпин? Наша партия в имитацию симпатии друг к другу была отыграна просто блестяще. — Да похрен мне на это, Аддамс. Это ж твой первый раз, и ты хочешь отдать его такому типу, как я? Ты серьёзно? — Меня это не волнует, я просто хочу… — Уэнсдей осекается, на мгновение прикрывая глаза, продолжая уже мысленно: Я просто хочу отпустить тебя. Я хочу, чтобы в воспоминаниях о тебе, у меня осталась только боль и твоя разрушительная, голодная злость. Никакого света, один непроглядный мрак, в который я не захочу вновь вступить. — Арх, барби, на кой чёрт тебе это надо? Хочешь острых ощущений, так Принц тебе их обеспечит, ты ему только намекни, а то он, бедный, наверняка, каждый раз запершись в своей комнате, дрочит на твой образ до исступления. — Это отвратительно, Галпин. Не смей даже в своих фантазиях представлять Ксавьера в столь унизительном деянии, иначе не удивляйся, если однажды проснёшься среди ядовитых змей. Пробуждение твоё будет недолгим, обещаю, — Уэнсдей рассерженно шипит, чувствуя, как жар липнет к щекам. — Я просто хотела дать тебе то, что ты хочешь. Занесёшь моё имя в список своих побед и наконец перестанешь меня преследовать. Оставишь в покое. — Я думал, что ты выше школьных слухов, Аддамс. — А я полагала, что у Тайлера Галпина нет сердца, — отбивается Уэнсдей, ухмыляясь, чувствуя, как его тёплое дыхание щекочет макушку. — Но посмотрите-ка, Галпин, ты что, романтик? — Смешно, Уэнсдей. У меня что на лбу написано: «круглый идиот, дарю девчонкам цветы по воскресеньям и возвращаю их домой в десять»? — Если нет, тогда, может, мы продолжим? — Нет, это просто… Неправильно, — Тайлер вздыхает, отчего мурашки пробегают по черепу и стекают по шее к позвонкам, а его руки чуть сдавливают плечи. — Не хочу, чтобы ты жалела об этом всю жизнь. Это что, милосердие? Дьявол, её план был вовсе не в этом. Почему даже после того, как она унизила его, оттолкнула, он всё ещё к ней добр? Это невыносимо. В чём-то же должен быть подвох? — Ты в себе так не уверен? — Вполне уверен, я могу доставить тебе удовольствие или заставить тебя кричать, как сучка из порно, но какой в этом смысл, если это не по-настоящему? Уэнсдей замирает, грудь болезненно сдавливает от его слов. Всё так, она ни за что не признается ему в обратном. Особенно, когда десятки янтарных пар глаз цепко выхватывают их из тьмы, наблюдая за каждым шагом и движением, подслушивая то, что должно остаться между ними. Тайлер поглаживает её плечи, словно успокаивая, выжидающе сопит в макушку, вызывая в душе волну тёплого оцепенения. — Если ты ко мне ничего не чувствуешь, Аддамс, тогда почему позволяешь быть рядом, даже сейчас? Я ни черта не понимаю… Если ты выше моего общества, то почему я не вижу в твоём взгляде презрения, сколько бы его там ни искал? Ты настолько хорошая притворщица или всё-таки я для тебя ва… — Галпин, что это такое? — Уэнсдей обрывает его на полуслове, удивлённо всматриваясь в предмет, что темнеет среди грязной плитки возле его левой ноги. Длинный с зубчиками странной формы… Ключ? Тайлер следит за её взглядом, но молчит. Эта тишина в нём почти кричит о том, что Уэнсдей зацепилась за что-то важное. — Галпин, — с нажимом повторяет Уэнсдей, пытаясь освободиться от его хватки, — отпусти меня, я ведь и руку тебе сломать могу. — Нет, — тихое, но упрямое. — Тайлер, что это такое? Ключ? Откуда он здесь? — Слушай, Аддамс, он мой, от общаги, просто из кармана выпал. — Он выглядит так, будто открывает склеп, а не комнату в мужском общежитии. Уэнсдей качает головой, чувствуя, как тревога поднимается со дна души, покачивая её на своих тёмных волнах. Спасибо этим жутким потусторонним мотылькам и их свечению, Уэнсдей могла разглядеть его очертания и убедиться, что он настолько древний, что явно не может открывать ни одну из дверей современных аудиторий «Невермора». Наличие столь странного ключа у Галпина отрезвляет. Будто пелена сходит с глаз, и Аддамс наконец вновь задаёт вопрос, терзающий её мысли до того, как она утонула в острых, сладостных ощущениях и в нём самом, как в топком омуте: — Тайлер, как ты узнал, что я буду здесь? И про записку, про неё ты тоже ведь знаешь, кто её мне отправил, если не ты? — С какой стати мне теперь тебе помогать, м? Я же всего лишь не достойный тебя изгой, собирающий списки своих побед в блокнотик, как девочка-припевочка, ведущая личный дневник успехов. Да что я могу вообще знать? — Тайлер выдыхает усмешку, поднимая голову, но хватку не ослабевает, наоборот, пальцы сильнее впиваются в кожу через рубашку, не давая и пошевелить плечами. На его губах играет издевательская ухмылка, от которой Уэнсдей хочется провалиться под землю. — Тайлер, что открывает этот ключ? Здесь есть тайные ходы внутри замка? Я не нашла ни один на карте здания в библиотеке, но этот ключ явно говорит об обратном. — Ну да, зачем меня вообще слушать. Ты читаешь слишком много нуарных детективов, Уэнсдей, нет здесь никаких ходов. — Тогда что открывает этот ключ? — А может это ключ от двери в моё сердце, Аддамс? И он такой старый только лишь потому, что давно никто не пытался открыть моё сердце, никто не стучался в его пыльные, всеми забытые дверцы. Тайлер проговорил слова жалобным тоном, поджав губы и сделав брови домиком. — Очень смешно, Галпин, не скажешь значит? — Ну, может, разве что за чистосердечное, искреннее и красноречивое признание мне в любви я, так и быть, подумаю над твоей просьбой. — Нет так нет, я не настаиваю, — Уэнсдей неожиданно улыбается, резко захватывая его руку, желая заломать её ему за спину, но Тайлер в этот раз реагирует быстрее, уворачиваясь и делая два шага назад, чуть пошатнувшись. Не такой поворотливый, но ловкий даже в нетрезвом состоянии. Уэнсдей ловит воздух, изумленно вскидывая на него горящий взгляд. — Не так быстро, принцесса, в этот раз я не собираюсь играть с тобой в поддавки, — Тайлер легко уклоняется от подсечки ногами, подхватывает с пола ключ и, нахально улыбаясь, прячет его в карман. — Сказал же, что он от моего сердца, что, так хочешь его заполучить? Пока Уэнсдей пытается отобрать ключ, остро чувствуя, что должна выяснить правду, пазл в её голове начинает постепенно складываться. Тайлер пришел сюда, потому что знал и про записку и про злого мстительного духа, обитающего на дне заброшенного бассейна. Раз он знал о существовании записки, значит, мог узнать и о её содержимом, о послании для неё. — Что, Аддамс, уже выдохлась? — Тайлер блокирует её удар, выставляя руку рёбром, весело поигрывая бровями. Его явно забавляло играть с ней, как тигр с драчливым упрямым котёнком. — А как же завоевать моё сердце? Ну же, постарайся, барби, не расстраивай ме… Уэнсдей, усыпив его бдительность односложными ударами, наконец-то добивается желаемого: сбивает с ног, воспользовавшись преимуществом местности — скользкой, заросшей плесенью плиткой. Тайлер, не удерживая равновесия, тихо чертыхается, запутавшись в ногах, и валится на спину. Мотыльки, облепившие его, всполошённо взмывают к потолку, недовольно разрезая воздух крыльями. — Ладно, Аддамс, я тебя недооценил, — Тайлер морщится, когда Уэнсдей садится ему на грудь, обхватывая бёдрами талию, но выдыхает улыбку, поднимая руки вверх, точно бы сдаваясь. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты восхитительна, когда в гневе? Такая дикая кошечка, особенно, когда сверху. — Тайлер, прекращай морочить мне голову, — Уэнсдей наклоняется к нему, хмуро сведя брови, пытаясь разглядеть за синей дымкой в его глазах хоть что-то не искусственное, просчитать тот самый момент, когда Галпин начал вести свою хитрую игру, отвлекая её от главного. — Признаю, тебе почти удалось меня отвлечь, сбить с толку. Запутать в эмоциях, тонкая манипуляция человеческого разума через физический контакт, привязанность. — Аддамс, в твоих глазах я выгляжу чёртовым гением, мне даже льстит до ужаса, продолжай. Уэнсдей вскипает изнутри, ей хочется стереть его весёлую улыбку с красивых губ, стереть эти очаровательные ямочки и закопать это невинное выражение лица как можно глубже под землю. Как она могла на него повестись? Он ведь изначально вёл свою игру, и она даже поверила, что Галпин не хочет разбивать её сердце, что все слухи о нём — лишь оттенок правды, что даже у такого самовлюблённого, нахального и жестокого парня могут быть чувства. Но, кажется, в его груди пустота. А все улыбки — ложь. Он и не ждал никогда, что она будет на его стороне. Не верил в её чувства, искренность. Кто она там для него? Ах да, игрушка Торпа, девчонка Принца, золотая девочка из элиты. — Этот ключ, он же был для меня, да? Ты забрал его из шкафчика до моего прихода и подстроил всё так, будто спасаешь меня? — А ты думаешь, я не мог это сделать, например, чтобы тебе помочь? Ну, там, волновался, переживал, — Тайлер выдыхает улыбку, проводя рукой по её растрепавшейся косичке, на что Уэнсдей отшатывается от его прикосновения, как от огня, а из груди Тайлера в ответ вырывается хриплый, покорёженный смех, пробирающий до самых костей, заполняя холодное пространство тёмной душевой. — Окей, гильотинка, ты меня раскусила. Я украл ключ из шкафчика, знаешь, было так забавно смотреть на то, как ты мечешься, бегаешь, ищешь. На твою беспомощность и растерянность на вечно тошнотворно-высокомерном личике. Услада для глаз, я тебе скажу. — Соблазнение тоже было частью твоего плана, Галпин? Уэнсдей чувствует, как сердце дребезжит в груди, тихо, тоненько идя мелкими многочисленными трещинами, как кувшин, переполненный водой. Вот-вот расколется от пульсирующей внутри боли, давящей на стенки миокарда. Сжимающей грудную клетку в тиски. Я не верю, Галпин. Я отказываюсь в это верить. Ты же мне мстишь сейчас? Пожалуйста, скажи, что это всего лишь расплата за мои слова. За мою грубость. Что ты на самом деле всё это время, когда был рядом, не играл со мной. — Скажем так, это уже была импровизация. Тайлер опускает руки и смотрит на неё, не мигая, с застывшей усмешкой, пока Уэнсдей вынимает из его кармана железный старый ключ. Галпин больше не сопротивляется, будто его покинули все силы и его хватает лишь на то, чтобы глотать ртом воздух, да наблюдать за ней, устало, чуть прикрыв глаза. — Очаровательно, а я уже начала было беспокоиться, что у тебя ко мне чувства проснулись. Сердце в груди разрывает от боли, но Уэнсдей заставляет себя сдерживаться, лишь руки предательски подрагивают от нахлынувших чувств, вонзающихся в неё осколками битого стекла. Грусти, разочарования, предательства. — Ты уж извини, но я не западаю на девчонок из элиты, у меня на вас стойкая аллергическая реакция. — Я заметила, какая у твоего тела стойкая аллергическая реакция бывает, — Уэнсдей в задумчивости вертит в руках ключик, бесцветно произнося слова с короткой саркастичной улыбкой. Прекрасно, можно больше не опасаться за его жизнь. Мотыльки явно ошиблись, этот человек точно не может быть ей настолько важен, как забытый мальчик из снов. Просто игрок, который заводит в лабиринты своей лжи гипнозом, не иначе. Так умело ослабил её бдительность и заставил её, Аддамс, сгорать от желания к нему, как какую-то девочку подростка в период гормонального взрыва. Отпускать Тайлера, когда правда всплывает на поверхность, не так уж и больно. Ненавидеть его должно быть легче, чем желать. Она ведь этого и добивалась, да? — Аддамс, ну сделай мне скидку, а, — Тайлер облизывает губы, что складываются в широкой нетрезвой улыбке, а взгляд масляно обжигает её тело, очерчивая фигуру, как сканер. — Я, когда бухой, мой член начинает жить собственной совершенно бессовестной жизнью, беря… Беря мой разум в… Подчинение. — Тебе повезло, что я спешу и что мне нужно решить парочку неотложных вопросов, иначе твой половой орган, нарушивший мои личные границы, сейчас бы уже вообще никакой жизнью не жил и лицезрел свет в конце тоннеля, — Уэнсдей давит коленом ему на грудь, выбивая воздух из лёгких, заставляя от нехватки кислорода царапать грязную битую плитку и до боли напрягать грудные мышцы. — А теперь ответь на простой и единственный вопрос: что открывает этот ключ и как туда попасть? — Это д…ва воп…вопро…са. — Знаешь, я ведь могу всё же задержаться и поточить свой клинок о твою палочку. Уэнсдей угрожающе хватает его за воротник футболки, наклоняясь так низко, что слышит его сбивчивое, тяжёлое дыхание, ощущает аромат кофе, смешанного с коньяком и тонким запахом плесени и сырости, тянущей с пола. Их взгляды схлёстываются, как две противоборствующие стихии. Тайлер втягивает задушенно воздух, принимаясь размахивать руками, будто белым знаменем «поражения». Уэнсдей слишком невыносимо чувствовать его горячее дыхание на своей коже, ощущать тепло его тела, смотреть в дьявольскую синеву глаз, поэтому она ослабевает хватку, аккуратно перебираясь рядом на плитку, усаживаясь на корточки, держа наготове клинок из открытых ножен, спрятанный на правом бедре. Если Тайлер решит отобрать у неё ключ, Уэнсдей придётся применить оружие. Исключительно для «устрашающего» вида, а не чтобы нанести сильный вред. Хотя её истекающее кровью сердце, её страдающее сердце прямо сейчас немного хочет его выпотрошить. Но Тайлер и не пытается сделать ничего подобного. Только перебирается подальше, прислоняется спиной к стене душевой и обнимает ноги в джинсах с дыркой на коленке, прижимая их к груди, будто прячется в раковину. В растрёпанных волосах запутывается паутина, кудряшки небрежными завитками липнут ко лбу. Мотыльки окружают их, как белый ватный кокон, со всех сторон, но Уэнсдей слишком поглощена поиском правды, и больше не страшится, что они утащат Галпина в свой потусторонний мир. Вы же не заберёте того, кого я теперь ненавижу, правда же? Того, кто разбил мне сердце, хоть сказал, что ему это больше не нужно? — Уэнсдей, послушай, есть такая правда, о которой лучше никогда не знать и продолжать жить в своём дурацком мирке неведения. Особенно таким неженкам, как ты. — Галпин, это уже мне решать, в каком мире я хочу жить, — Уэнсдей рассерженно скрещивает на груди руки, чувствуя, как его оскорбительное восприятие буквально вынимает из тела остатки самообладания. — Ты мне лучше скажи, наконец, куда ведёт дверь, открывающаяся этим ключом? Наружу из замка? За территорию? Тайлер долго молчит, уткнувшись подбородком в колени. Больше не язвит, не смеётся и не закидывает её глупыми подколами, в нём точно сели все батарейки разом. Он что-то тихо насвистывает себе под нос, не отводя от неё тяжёлого, грозового взгляда. — Тайлер, — Уэнсдей повторяет с нажимом, нетерпеливо ёрзая, чувствуя, как сырость заползает под разорванные дырки в колготках и ложится на кожу липкой холодной моросью. — Я ведь всё равно узнаю. — Если войдёшь в ту дверь, Аддамс, то, может, обратно уже и не вернёшься. — Очень мило с твоей стороны травить байки в такой момент. Но, как ты уже знаешь, я поклонница художественной литературы в жанре «ужасы», а также моё любимое развлечение в свободное время — смотреть документальные фильмы про маньяков. Так что меня твои слова только побуждают к действию. Так я получу ответы, смогу выбраться? — О, да, ответы ты получишь и даже больше. Этот ключ ведёт в тайный лабиринт внутри «Невермора», если найдёшь где внутри него выход за территорию, то выберешься. — Ты говорил, что отсюда нет выхода. — А ты никогда не просила меня о помощи. — Ты поэтому решил спрятать ключ, чтобы мне отомстить? — А ты, как всегда, решила разобраться сама и доверилась чёртовой записке от анонима. — И что? Зато я сама всё выяснила и, если бы не ты, уже бы, быть может, выбиралась из «Невермора», а не торчала здесь с тобой. — Да ты просто великий детектив, Аддамс, расхитительница чёртовых гробниц. Браво, поздравляю! Вот грёбаный ключ, пользуйся, на здоровье. Он проведёт тебя прямо туда, куда ты так рвёшься. Тебе понравится, гарантирую! — Тайлер резко встаёт с места, едко выплёвывая слова, ударяя кулаком по стене в выцветшую зелёную плитку. Уэнсдей от неожиданности едва не заваливается назад, в изумлении уставившись на его резко исказившееся в гримасе лицо. — Только давай договоримся, что не будем больше строить иллюзий насчёт друг друга или играть на чувствах. Я — чёртов изгой, а ты — чёртова избранная. Вы таких, как мы, смешиваете с грязью под своими ногами, а всё, чего хочется нам, — просто выживать и знать, что завтра наступит новый день. Так что с этого момента каждый сам за себя, окей, принцесса? Уэнсдей не успевает ничего ответить, Тайлер шлёт ей шуточный воздушный поцелуй, неловко прячет руку с разбитыми костяшками пальцев в карман и проходит мимо, бросив напоследок ей что-то невесомое на макушку с тихим: «Это карта лабиринта, твой аноним очень щедрый на подарочки». Уэнсдей не может пошевелиться всё то время, что слышит эхо его удаляющихся шагов. Его невидимый поцелуй оседает на губах горьким пеплом. Уэнсдей смахивает с макушки свёрток старой бумаги, скрученный в трубочку и повязанный красивой алой лентой. До боли сжимает в ладони желанный ключик, не чувствуя в груди ни радости, ни триумфа. Там внутри холодно и сыро, как в склепе, а сердце битыми осколками лежит в багровом, кровавом зареве. Сил нет ни на что, только на слёзы, что солью выжигают чувствительные радужки, обжигают замёрзшие щёки, стекают в рот, шипят на ранках на губах, оставшихся после его голодных, злых поцелуев, в которых не было и капли любви. Не было же, да?

***

Уэнсдей ускоряет шаг, фонарик прорезает густую пыльную тьму, свет касается холодных каменных стен, заросших густой паутиной. Тёмные длинные коридоры то захватывают её в ловушку, отчего приходится пробираться боком, чувствуя, как ладони царапают острые каменные выступы, то обнимают её густой тьмой, расходясь в стороны. Старый замок внутри — полые кости, пыльные дорожки венозных артерий и мёртвое, небьющееся сердце. Только звук каблучков множит эхо, что впитывается в сырые холодные стены, как единственный живой звук. Уэнсдей ожидает увидеть крыс или пауков, обглоданные временем скелеты животных или людей, но не находит ничего, будто пространство внутри замка мертво. В него не может проникнуть ничего живого. Лишь старая паутина вуалью ложится на лицо, свисая с гниющих деревянных подпорок у потолка да застоявшийся запах сырости заползает в пазухи носа, вызывая чувство лёгкой дурноты. Сколько часов она уже так бродит? Если полагаться на карту, то через поворот она должна выбраться к одному из выходов, отмеченных цифрой. Фонарик в уставшей руке слабо мигает, в животе скребётся чувство нарастающей тревоги. С её дедуктивными способностями, она должна была уже обнаружить не один выход. Но каждый раз взгляд упирался в тупик: выложенную из пыльных кирпичей стену, не оставляющую ни просвета. Ни глотка свежего, уличного воздуха. Глухая стена. Тупик. Её блуждания внутри лабиринта всё больше напоминали гонку за пустотой. За эфемерным шансом на выход, которого, быть может, здесь давно уже и не было. Ноги гудели от напряжения, от нехватки кислорода усиливалось головокружение, а тело становилось всё неповоротливее, точно изнутри в него набили лёгкую белоснежную вату. Хотелось выйти на воздух, подставить пыльное, грязное лицо в испарине живительной прохладе, морозному, стылому зимнему ветру. Или в худшем случае хотя бы найти дорогу назад и вывалиться обратно прямо из полотна старого гобелена, висевшего неприметной тенью на нижних этажах главного корпуса. «Не сдавайся, Аддамс, может, в этот раз удача тебе улыбнётся. Она не приходит к слабакам, даже счастливая случайность выбирает сильных». Уэнсдей заставляет себя двигаться вперёд, шаг за шагом, вдыхая маленькими порциями густой, застоявшийся воздух, словно пробираясь по дну заросшего болота. Перед глазами расплывается свет от фонарика, двоится и расходится волнами, будто живые волны. Хочется просто упасть в их белое покачивающееся нутро, завернуться в этот мягкий рассеивающийся свет и больше не двигаться. Мозгу катастрофически нужен кислород, иначе она и правда рискует застрять здесь навечно. Упасть от онемения на холодные камни и больше не двинуться с места. Не думай о плохом, Уэнсдей, ты обязательно найдёшь выход и выберешься отсюда. Ещё тяжёлый шаг, маленький вдох пыльного воздуха и резкий поворот. Уэнсдей тяжело приваливается к стене, не в силах сдержать маленькой торжествующей улыбки. Дверь! Настоящая, а не проход, захороненный под грудой кирпичей. Она справилась, добралась! — Это было не так уж и сложно, — короткий тихий шёпот опаляет пересохшие губы, а взгляд тонет в зелёной краске, напоминающей шумящий застывший хвойный лес. Высокая полукруглая деревянная дверь с блёклой цифрой «5», нарисованной краской на фасаде, и резной ручкой с облезшей позолотой. «Ну вот, Галпин, а ты говорил, не выберусь. Спасибо за веру в мои блестящие способности и за то, что их недооценил!» Уэнсдей желает обязательно после вылазки ему всё рассказать о своих успехах, но вовремя себя одёргивает, пытаясь задушить собственное желание поделиться с Тайлером кусочком своей жизни на корню. Сердце от мыслей о нём в груди отзывается резкой, колющей болью, от которой вдвойне становится трудно дышать. — А ну-ка соберись, Аддамс, твоя сила — это твоё одиночество, — Уэнсдей пытается бодриться, выпрямляет плечи и почти гордой походкой медленно добирается до двери, уверенно надавливая на её ручку. На двери не висит замок, значит, трудностей возникнуть не должно. Но стоит ей прикоснуться к ручке, как пальцы обжигает, словно от электрического разряда током. Невиданная жалящая энергия проникает под кожу, скручивает фаланги, изнутри разъедая сухожилия. Уэнсдей душит крик от резкой боли, с силой прикусывая язык. Во рту растекается металлический тошнотворный привкус. Вокруг становится на несколько градусов теплее, а свет, заливающий коридор танцующим рыжим пламенем, жжёт с непривычки глаза. Вдоль стен один за другим, словно по команде неведомого наблюдателя, вспыхивают факелы. А со стороны темноты, из которой она вышла, начинает разноситься звериный голодный вой и топот шагов. Уэнсдей прижимает к груди ноющую руку, пытаясь понять: кажется ей или зловещий вой, дерущий разум нечеловеческими звуками, действительно становится громче и всё приближается. Он бежит нарастающим эхом по стенам, внутри лабиринта со всех сторон начинают разноситься голоса, точно это зловещее место «ожило» от её прикосновения к двери. — Да вы, верно, шутите… Аддамс пятится к двери, дрожащими руками пытаясь нащупать клинок, поддеть его онемевшими от страха пальцами. Из-за угла медленно вырастает тень долговязого, худого парня. Не мёртвого и не призрака, который летал бы одинокой тенью сквозь стены. Живого. На её глазах тело парня ломается, будто жуткая марионетка, а из его горла вылетает хрип. Факелы в жутком гипнотическом танце окутывают его силуэт, сгорбившийся и вставший на четвереньки. Уэнсдей чувствует, как сердце в груди немеет от ужаса, а ноги предательски подкашиваются. Ей хочется закрыть глаза и исчезнуть, но она продолжает смотреть, задыхаясь от начавшей бить тело истерики. Долговязое тело парня точно сбрасывает хрупкую, тонкую человеческую личину. Он словно вылезает из собственной кожи, являя истинную обезображенную чудовищную сущность. Мохнатая шерсть, ставшая дыбом, заострённые клыки и когти. Он яростно ревёт, будто подстреленный зверь, валится в бок, а затем, совладав с собой, встаёт на задние лапы. Огонь пляшет в его диких глазах, залитых чернильной, беспросветной мглой. Уэнсдей исступлённо давит на ручку двери, звериный вой затапливает барабанные перепонки, вибрирует в рёбрах и стынет в душе отпечатком первозданного ужаса. Ручка поддаётся, но Уэнсдей так и застывает, не решаясь войти. Перед ней вырастает гладкая кирпичная стена до самого потолка. Очередной тупик. Аддамс готова царапать этот кирпич ногтями, сдирая пальцы в кровь, лишь бы выбраться, потому что шок немного отпускает её из своих удушливых тисков, и она наконец может различить вместе с воем и разборчивую человеческую речь, что искажённо врывается в грудную клетку, терзая сердце до изнеможения: — Хватайте её! — Кто первый, тому и приз, приз! — Не уйдёт, не уйдёт! Голоса множатся, в голове нарастает боль, воздуха в лёгких катастрофически не хватает. Уэнсдей хватается за горло, пытаясь вдохнуть, но от паники всё перед глазами плывёт, превращаясь в масляное неразборчивое пятно. Эти звериные силуэты, бойкие, весёлые голоса, тоннели, приведшие её в ловушку. Всё напоминает какой-то ненастоящий сюр, игру больного разума. Ученики, которые вежливо друг другу улыбаются. Стерильные бежевые стены. Система с браслетами. Изгои, напоминающие сбежавших из зверинца дикарей с хищными, голодными улыбками. Забор, которому нет ни конца ни края, с колючей проволокой, отделяющий академию от всего остального мира. Режущая себе вены осколками битой колбы бледная напуганная Мелисса Ланг на уроке химии. Лозунги из громкоговорителя, призывающие соблюдать правила. Голос Тайлера, что звучит торжествующей трагедией заезженной пластинкой в памяти, который поёт, что все пагубны и мертвы, и все дети бога отправятся в «превосходное» место под солнцем и в грязи. В «Невермор». В академию, из которой не выбраться, полную своих жутких скелетов в шкафах. Своих чудовищ. — Ты ни черта не знаешь про это место. Вся эта хрень про исправление, баллы, вторые шансы создана для отвода глаз. Уэнсдей чувствует, как хриплый голос Тайлера баюкает её, как маленького несмышлёного ребёнка. Как он тихо бьётся пульсом под кожей, проникает в застывающую от паники кровь. Расходится дрожью от шейных позвонков к копчику, заставляя озираться по сторонам, прижимаясь спиной к чёртовой кирпичной стене. Тупик. Она в тупике. Каждый день, проживая жизнь в этой академии, смотря в глаза другим ученикам, находясь среди них чёрной невписывающейся кляксой, она была в неведении. Полуведьма. Поражение сумрака и проклятия в окружении настоящих чудовищ, детей ночи. Жалкая, загнанная в ловушку тех, в чьих жилах течёт не размешенная с человеческой кровью голодная тьма. Сколько же вас прячется здесь, в этом проклятом месте? Неужели меня сюда тоже упекли, потому что я не человек? Тоже заперли, как зверька в клетке, чтобы посмотреть, как мы друг другу в конечном счёте перегрызём глотки или же сойдём с ума от невозможности вернуться домой? Ведь никто не захочет держать у себя под боком неуравновешенного подростка, дар которого может и убить… Мама, так это ты называешь нормальной подростковой жизнью? Запереть мой дар внутри этого места вместе со мной? Запереть меня здесь, как неугодную, проблемную зверушку? Ксавьер, скажи, ты тоже знал об этом? Уэнсдей обострёнными инстинктами чувствует, что должна бежать. Защищаться, бороться, ведь руны на клинке выжжены против детей сумрака. Они защитят её от чудовищ, хотя бы на время. Клинок всегда защищал других от неё и от одержимых ею призраков. Она никогда не боролась им против других, таких же, как и она. Из той же плоти и проклятой крови. «Беги, Уэнсдей, просто беги, не думай, давай, чтобы здесь ни творилось, главное — выбраться…» Но тело парализует гипнотический взгляд темнокожего парня. Внутри его радужек течёт рубиновая густая кровь, которая точно взывает к себе, зовёт захлебнуться в этом кровавом море и умереть. Всё было ложью с самого первого дня. Декорацией. «Невермор» с его правилами, чистыми, светлыми кабинетами и учениками, ведущими себя будто бы искусственно, по заданной программе — цветная красивая обёртка, а нутро у этого места червивое и гнилое до самого основания. — Вот ты и попалась, куколка. Дашь поближе разглядеть твой красивый клинок? Видишь ли, мой дорогой друг скрыл от меня наличие у тебя столь занимательной вещицы. Но ты сама показала её всем нам в день, когда мы чуть поигрались с защитным барьером в кабинете нашей дражайшей миссис Уимс. Но мы ведь с тобой простим его за это, да? Если будешь хорошей девочкой, наш общий друг не пострадает. Улыбка у этого парня с кровавыми глазами красивая и мёртвая, как у гипсовой статуи в музее. От его стройного, гибкого тела, облачённого в чёрную толстовку и спортивные штаны, исходит такая зловещая пылающая аура, что Уэнсдей не может и шелохнуться, чувствуя, как из неё будто бы клешнями вырывают остатки сил. Последнее, что она помнит, перед тем, как её сознание погружается в холодную тьму, — это лица монстров и людей, клыки и янтарные глаза, смех, от которого хочется вывернуть себя наизнанку. Тьма принимает её в свои объятия мягко, почти безболезненно. Тьма пахнет растворимым кофе и сладкой корицей, солнцем, что окутывает своим теплом, и хвойным лесом, верхушки которого мягко покачиваются над головой от лёгкого ветерка. Тьма дышит покоем и умиротворением. Иллюзией безопасности, внутри которой хочется просто исчезнуть. Сбежать от ужаса и кошмара, ворвавшегося в её реальность.