Я приду, когда будет дождь

Тайлер

Тайлер считает борозды на своих запястьях. Маленькие кривые затянувшиеся шрамы, поперечно прорезающие тонкие заледеневшие дорожки вен. Закатывает рукава пиджака и парки, проводит по ним кончиками холодных пальцев, будто по клавишам пианино. Мягко, невесомо с равнодушным выражением на лице. У Галпина красивые черты лица и очаровательные родинки, его волосы на чёлке пушистые и мягкие, как у безобидных ботаников, обожающих английскую литературу и викторины про роботов. Такие носят фланелевые клетчатые рубашки, смущённо улыбаются, поправляя очки при ответе у доски, и задыхаются от тахикардии, если рядом оказывается мало-мальски хорошенькая девчонка. Обожают семейные ужины с маминой лазаньей, смотрят «Теорию большого взрыва» и мечтают вписаться в тусовку крутых парней, чтобы их перестали называть ботаниками. Галпин с самого детства никогда таким не был. Его улыбки первое время подкупали учителей, но поступки всегда возвращали выигрышные очки обратно, а то и вовсе всё усложняли. — А сейчас к доске пойдёт… — миссис Торенс, молодая светловолосая учительница английского языка, хрупкая и маленькая в своей юбке-карандаш неуверенно осматривала класс, останавливалась на Галпине лишь на мгновение, а затем всегда выбирала кого-то другого. — Торенс, это дискриминация, знаете ли! Почему вы никогда не выбираете меня? — в начальных классах Тайлер открыто и громко возмущался, вскакивал со своего места и требовал объяснений, правда, с усмешкой на миловидном лице. — Мне хватило твоей прошлой выходки, Тайлер, когда ты надел на голову ведро, взял в руки тряпку и сказал, что вместо сочинения по «Дон Кихоту» объявляешь рыцарские бои! — Так все ведь поддержали, разве вам не было весело? — Нет, Тайлер, для преподавателя совсем не весело, когда ученик пытается сорвать его урок, поэтому, будь добр, сядь на своё место, пока я не отправила тебя к директору и не вызвала в школу родителей. — А вы попробуйте, всё равно никто за мной не придёт, миссис Торенс. Тайлер тихо усмехается, вспоминая прошлое, вынимая из кармана пластиковый перочинный ножичек. Тогда учительница, раскрасневшись от возмущения, действительно дозвонилась его отцу, но тот, ожидаемо, за ним не явился и после уроков. Миссис Торенс, желая отчитать его перед родителями, прождала до девяти вечера в опустевшей, тёмной школе. Это был третий класс начальной школы, мама тогда тяжело заболела, а отец упорно делал вид, что женат на собственной работе и что в его жизни больше ничего не существует. — Тайлер, твой отец сказал, что задержится на работе и попросил... Отвезти тебя домой. Учительница принесла ему эту новость с пачкой «Орео» в руках, от вида которой скрутило желудок и начало тошнить лишь сильнее. Тайлер тогда сидел в классе и играл на телефоне в видеоигры, пытаясь не думать о том, с каким выражением лица эта молодая учительница будет провожать его домой, когда всё поймёт. — Да не парьтесь, Торенс, у отца всегда полно работы, а я могу дойти домой и сам. И вы же не ужинали, да? Угощайтесь, я терпеть не могу сладкое. Тайлер поднялся со своего места, легко коснулся на мгновение локтя растерянной учительницы, которая ещё и не успела предложить ему «Орео». Ложь соскользнула с языка легко, играючи, а на лице вспыхнула тёплая, обворожительная улыбка. Тайлер эту улыбку вручил погрустневшей Торенс, явно понявшей, что она лишь обострила ситуацию, с безобидным заверением: — Я в порядке, не волнуйтесь так. Если будете хмуриться, то быстрее состаритесь и превратитесь в дряхлую и никому не нужную старушку. Ну, до завтра! А потом не появлялся в школе неделю, предпочитая шататься у окраины тёмного, сурового леса, пахнущего осенней прелью, сыростью и смолой. В верхушках густых расписных клёнов ухали птицы, где-то вдалеке было слышно, как хрустят, проламываясь, ветки под чьими-то ногами. Тайлер помнит, как не мог заставить себя вернуться и вновь увидеть этот новый взгляд миссис Торенс. Не рассерженный, испуганный или презрительный, мол, этот мальчишка опять сейчас всё испортит, лучше с ним не связываться. А иной, такой, что в тот вечер из лёгких чуть не выбил весь кислород. Глаза у Торенс были красивыми: светлыми, почти прозрачными, живыми и чистыми, как первый выпавший снег с пробивающимся сквозь него травинками. Но в тот вечер в них что-то дрожало, а снег превратился в мелкие крупицы соли, от которых у Тайлера начало жечь чувствительные радужки. Его всегда спасали улыбки и смекалка. Галпин даже считал, что ему повезло. Не каждый может так водить за нос других одними улыбками да знаками внимания. Очаровательная, невинная красота — опасное орудие в руках того, кто знает, как притворяться. Мимикрировать, сливаться с фоном других счастливых семей одноклассников. Прятать синяки на теле или же заявлять, что получил их в драке с настоящими злыми и свирепыми старшеклассниками, а не внутри кремовых стен милого белоснежного пряничного домика Галпинов. «Один из них был вылитый грызли! Такой здоровенный, как набросится, а я его раз и…» Чудовище действительно жило в их доме, но Галпин тогда наивно принимал его за любимого родителя. Говорят, что любовь слепа. А детская любовь мало того, что ничего перед собой не видит, так ещё и бескорыстна и безгранично предана. Безусловное наивное и большое чувство, которое готово всё вытерпеть и даже вывернуть кошмар наяву в доброе сновидение. И всё-таки, сколько бы ни прошло времени, ни случилось других отвратительных жизненных перемен, привычки остаются с ним те же. Галпин втягивает носом колючий морозный воздух, опираясь плечом о дымоход на крыше, что покато уходила скользкой чёрной черепицей вниз, заваленная белоснежными сугробами как сахарной пудрой. Тучи низко нависают над головой — тяжёлые, грязно-серые, готовые распасться на миллионы колючих снежинок от любого порыва ветра. Давят, заставляют пульс в висках сорвано биться. Тайлер едва слышно шипит, быстро и часто моргая, чувствуя, как напрягается запястье и коченеют пальцы на руке от прикосновения лезвия перочинного ножика к коже. Маленький поперечный надрез, будто поддразнивание над собственным разумом, балансирование над пропастью. Галпин смотрит вниз, но знает, что не шагнет. И всё равно дух захватывает, а боль расползается по руке острым уколом и затихает на мгновение, когда из свежей раны струится толчками тёмная кровь. Пока Тайлер зажимает запястье ладонью левой руки, ведя мысленно обратный отсчёт, то невольно размышляет над тем, что ему хочется вместо этой искусственной боли ощутить настоящую, полную чужих эмоций. Чужой ярости или же борьбы. Почувствовать на себе касания чужой руки, которая бы придавила жилку, пульсирующую на шее, или же наконец сломала бы с садистским хрустом парочку пальцев, срывая с его губ тихий болезненный стон. Интересно, в следующий раз, она его хоть коснётся после того, как пообещает убить, или снова просто убежит? «Тебе можно, Уэнсдей, правда, я даже сопротивляться не буду, так что не сдерживайся. Один раз я тебе разрешу сделать со мной всё, что захочешь. Хоть собакам скорми… Или два раза? Ты мне только скажи, почему я не могу смотреть в твои глаза? Почему я не желаю твоей ненависти, но хочу, чтобы ты сделала мне так больно, чтобы все мысли из головы исчезли? Чтобы была только эта ослепляющая боль и твои руки, пахнущие горькими чернилами, они у тебя мягкие и холодные, в них хочется провалиться, как в подушку после бессонных долгих ночей, даже если я знаю, что меня затянет и я больше не проснусь. Аддамс, но только дважды. У нас с тобой есть на всё две попытки, а потом нам лучше друг о друге забыть. Но дважды можешь убить меня, а можешь любить, смотреть этими невыносимыми глазами, полными смущения и неловкости. Чтобы ты ни выбрала, я подыграю тебе и отвечу взаимностью». С Уэнсдей было удивительно неправильно с их первой встречи. Её тихая тьма на дне серьёзных глаз звала за собой, ласкала сердце на волнах холодного, безжизненного мрака. Уэнсдей легко было представлять, пока боль обжигала запястье. Аддамс вписывалась в его личные палачи так удачно, что хотелось в голос рассмеяться в это равнодушное хмурое небо, из расщелин в котором потянуло холодом, начал медленно падать снег. Такая хрупкая, маленькая, её бы спрятать где-то в своих руках, прижать к груди, задохнуться в запахе её ягодного шампуня. Но она — смерть. Нежная, неловкая погибель. Тайлер и не помнит, что потянуло его заворожённо коснуться клинка с выжженными рунами. Ему просто нравилось её дразнить. Затем боль вгрызлась в кости, кровь всё никак не останавливалась, палец будто прижгли раскалённым железом. А он всё проваливался в беззвёздный космос её глаз, внутри которого и кислорода-то нет. Уэнсдей не из тех, кто способен на убийство, как бы она ни заверяла обратное. Иначе бы её клинок давно бы пронзил его сердце. Или оставил бы след на тренировочном полигоне на других таких, как он. Но она там никогда не присутствовала. Уэнсдей, как оказалось, хорошая притворщица. Тайлер даже верить ей начал, что она носит своё оружие, быть может, как оберег или для галочки, пока она его не обнажила перед всеми, явно почувствовав их всех, готовая к атаке. Фамильная у неё эта дрянь, опасная. Раскроит тело до души, вытащит её, испепелит. И всё-таки Аддамс с этим оружием в руках удивительно не сочетается. Настолько, что даже смогла его провести, как маленького ребенка, наивно поверившего, что она не хочет навредить никому из них. «Я ведь знал, кто ты, гильотинка, а всё равно притворялся, что мне дела до этого нет. Что нормально это — касаться тебя и чувствовать жжение в груди, как от ожога». — Закончил? Лукас появляется сзади, ржавая дверь, ведущая на крышу, натужно открывается, а затем с грохотом захлопывается за спиной Уокера. Полы его длинного коричневого пальто развивает снежный вихрь, руки в кожаных перчатках крутят платиновую зажигалку, на смуглом суровом лице ни одной эмоции, только в глубоко посаженных темно-карих глазах будто затаился зловещий блеск. Лукас тонко разрезает губы в улыбку, но взгляд его убийственно непоколебим и твёрд, об него разве что можно набить парочку болезненных шишек. — Почти, — Тайлер выдыхает с кривой усмешкой, больше не пытаясь отвлекаться на боль и хрупкий образ девочки с косичками, которая бы раскроила с лёгкостью его сердце на лоскуты своим фамильным дурацким кинжалом. Связь с девчонкой, что год назад была одной из «изгоев» становится крепкой, Тайлер ловит её в капкан, чувствуя, как мотылёк проламывает преграду из спасительных для неё воспоминаний и погружает в кошмар, от которого бедняжке больше не спрятаться. — Надеюсь, ты всё сделаешь безупречно, Тай, а то в последнее время ты меня несколько беспокоишь. Лукас подходит ближе твёрдой, неторопливой походкой, прокладывая путь к дымоходу по хребту крыши. Под его ногами чавкающе проламывается снег. Он бы мог и с закрытыми глазами пройти этот путь, у Уокера нет страха упасть, он скорее сам источает нечто тёмное и зловещее. — Лукас, ты бы лучше беспокоился о своих новичках, они ж никакие, уверен, что пройдут посвящение и инициацию? — Тайлер зажмуривается, ощущая, как кожу, там, где был сделан надрез, начинает болезненно покалывать, точно в неё вонзаются тысячи мелких острых игл. — Тай, я не намерен в первый же день посвящения отправить на тот свет своих последователей. Они — одни из нас, нашей крови и плоти, так что в этот раз тебя я к ним не пущу. — Да ладно, я бы с ними нежно, так, поигрался для забавы… — Галпин отдёргивает руку резко, рана затягивается медленно, на его глазах превращаясь в новый шрам. Синие глаза заволакивает волна боли, когда мотылёк в груди девчонки раскапывает её ужасный страх, начиная транслировать его в и без того расшатанный разум Ланг. — Хм, с Мелиссой ты тоже «поиграешься» и отпустишь, а, Тай? Лукас нависает над ним со злорадной усмешкой. Его красивое лицо с необыкновенно глубокими глазами цвета фундука в мёде застывает на нём, вонзается в душу, словно острое копьё. Уокер точно испытывает его, щупает, проверяет на брак. Одна оплошность — и, Галпин не удивится, он кубарем полетит вниз с этой крыши под завывание начинающейся метели, что колючками снега царапает лицо и заставляет щуриться и смаргивать липнущий на ресницы снег. Лукас редко кому даёт второй шанс. А Тайлер один раз уже оступился, и они до сих пор не прояснили этот очевидный момент, гнилостно пахнущий предательством. — Нет, эта дурочка сбежала от нас в лучшую жизнь, сдалась и была готова целовать ноги своим новым хозяевам, — Тайлер чуть сбивчиво произносит, грудь изнутри трут острые когти не его боли и не его испуга, он чувствует: ещё немного, и её сознание сломается, проломится, как пустая яичная скорлупка. Раскрошится. — Но она забыла, что свою суть не перепишешь одной только подписью в дурацкой бумажке. — Сучка Ланг должна заплатить за своё предательство. Таковы наши правила, — Лукас удовлетворённо кивает, изящно пряча зажигалку в карман пальто. На мгновение его взгляд становится чуть теплее, покровительственнее. Тайлер про себя неприязненно фыркает: Уокеру льстит, что он держит его на коротком поводке и не даёт дёрнуться без его ведома. Что он здесь всеми признанный король, пишущий кровью своей свиты собственные законы. Они будто застревают в средневековье, где жестокий правитель казнит всех ему неугодных. Когда сознание Мелиссы рушится карточным домиком, мотылёк выскальзывает из её груди и растворяется в стенах школы. Тайлер с трудом втягивает холодный воздух, пытаясь отгородиться от её эмоций, от её отчаянных мыслей и ужаса, сковавшего всё её тело прочнее кандалов. Боль, оставленная на запястье ножиком, немного глушила чужую, помогала не проваливаться в эмоции человека, которыми он управлял. Тайлер испытывает тень сочувствия к бедняжке всего мгновение, шепчет «глупышка», а затем старается вычеркнуть Мелиссу из своих мыслей вовсе. Лукас никого не отпускает, и Ланг это было известно, но она всё равно сделала свой выбор, видимо, наивно полагая, что среди других палачей будет в большей безопасности. «Никому нет до нас дела, Ланг. Здесь каждый сам за себя, никто не вступится за тебя и не прибежит спасать. Зря ты на них понадеялась». Небо прорывается сильным снегопадом, который застилает собой весь обзор на голые верхушки леса, заледеневшее озеро и задний двор «Невермора». Тайлер слышит, как шум ветра и снежный вихрь приносят слова Уокера, подхватывая их и кидая ему в лицо вместе с колючей снежной крошкой, обжигающей щёки: — Ты мне солгал насчёт своей подружки. Сегодня посвящение, милый Тай, как думаешь, кто будет жертвой? Лукас не нуждается в его ответе, за что Тайлер ему почти благодарен, потому что сердце в этот момент с болью вонзается в рёбра, а лёд в глубине глаз предательски идёт трещинами.

***

Уэнсдей

Уэнсдей недовольно хмурится, раздосадованно поджимая губы и в очередной раз заглядывая в шкафчик, номер которого был нарисован на записке. «76». Старый ржавый шкафчик с облупившейся зелёной краской в заброшенном спортивном отсеке с неработающим бассейном. Здесь от битой плитки тянет сыростью, плесень расползается по стенам душевых, а внутри бассейн усыпан осколками битых бутылок. Просторные арочные окна и поломанные деревянные скамейки. Уэнсдей довольно быстро находит нужный шкафчик, вскрывает его скрепкой, найденной на дне своего кожаного рюкзака, замирает на мгновение, а затем резко распахивает дверцу, приготовившись к чему угодно. Даже к ловушке. Но нутро шкафчика оказывается пустым. Только дыхнуло на неё затхлым, тяжёлым запахом сырости, как распоротое брюхо рыбы, которую мама любит готовить по воскресеньям, а ей частенько приходится заниматься разделкой. Не то чтобы Уэнсдей жаловалась, конечно. Пустые рыбьи глаза, заволоченные белой пленкой, прекрасны. «У меня есть то, что тебе нужно», — Аддамс прокручивает ещё раз послание, медленно закипая изнутри. Вероятно, кто-то действительно решил над ней просто подшутить или же нащупать её слабости. Пробить её отчужденность и проверить, а так ли эта новенькая безразлична ко всему? — Кем бы ты ни был, обещаю, ты будешь страдать. Я распилю твой труп на восемь частей, а начну с руки, которая посмела подложить этот смехотворный плевок в моё чувство собственного достоинства, — Уэнсдей бормочет, едва сдерживая мстительную улыбку. Стоит закрыться от других, выстроить удобную непробиваемую стену, как мир вокруг вновь окрашивается в привычные чёрные тона, чередуется разве что с безжизненными заморозками в сердце. Мрак и тишина, укутывающая словно в объятия смерти. Контроль над разумом получается взять не сразу. Чувства прорываются гулким биением сердца и учащённым дыханием, скребутся о рёбра, точно оголодавшие кошки. «Мне нет ни до кого дела, кроме себя», — упрямо напоминает себе Уэнсдей, выжигает эту мысль на периферии радужки, пока вся в пыли вскрывает шкафчики один за другим, натыкаясь на очередную зловонную пустоту или гниющие тетрадки, к которым и притрагиваться нет совершенно никакого желания. Прогоняет стеклянные глаза Мелиссы Ланг, внутри точно бы пустые, грустные, заплаканные, Инид и её дрожащее, срывающееся «я тебя ненавижу» и бархатный, нежный голос Тайлера, который своим «нет, гильотинка, я этого явно больше не хочу» забирается куда-то под кожу колючим теплом. Застоявшийся запах хлорки солью оседает на языке, снег за арочными окнами бассейна стирает белизной внешний мир, в полумраке синяя плитка на дне огромного, глубокого прямоугольного бассейна кажется чёрной. Уэнсдей обходит его по кругу, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Её никак не отпускает чувство, что необходимое ей всё ещё здесь, просто ускользает от её внимания. Эта заброшенная часть академии разительно отличается от ухоженных, чистеньких кабинетов основного корпуса. Небольшая пристройка, примыкающая стеклянным хребтом к основному корпусу. Здесь холодно и уныло, по стенам расползается плесень и танцуют тени от кружащегося в вихре снегопада. Эхо собственных шагов заполняет пустоту бассейна, отзывается в сердце успокаивающим ритмом. После того как Уэнсдей в третий раз осматривает женские и мужские раздевалки, она замечает, что запертая наглухо проржавевшая металлическая дверь, ведущая в тёмное нутро душевых, приоткрыта на щель. Это странно, учитывая, что Уэнсдей дёргала её и не один раз, но та была наглухо заперта и не поддавалась ни её силе, ни уговорам «сейчас же открыться». Аддамс настороженно замирает, дыхание чуть сбивается, а тело инстинктивно тянется вовнутрь холодной неизвестности. Там, из щели, валит густой мрак, видимо, в душевых нет окон, поэтому единственное, на что можно понадеяться, так это на собственные ощущения. — Turisaz. Уэнсдей перехватывает свой клинок, доставая его из ножен на бедре. Нежно, почти мягко шепчет защитную руну, призывая клинок «проснуться». В полумраке высеченные на металле руны вспыхивают тусклым золотом, а рукоять, зажатая в пальцах, заметно теплеет. «Кем бы ты ни был, зря ты решил попытаться меня напугать. У меня для тебя плохие новости, вся моя жизнь — один долгий, незаканчивающийся кошмарный сон». Уэнсдей приблизилась к двери и вдруг оцепенела, уловив слабое журчание воды. Будто кто-то открыл кран, чтобы умыться или принять душ. Но шум, нарастая, шёл не со стороны заброшенных душевых. Он хлынул звуками разбивающихся о кафель брызг слева, откуда коридор обрывался выходом в бассейн. Но как это… Возможно? Там неоткуда взяться воде! Аддамс не успевает закричать или хоть как-то среагировать, полностью погружённая в тревожные мысли, когда из темноты за дверью высовываются руки, дверь со страшным скрипом поддаётся и отъезжает в сторону, а нечто, таившееся в густом, непроницаемом мраке утаскивает её в глубину холодной неизвестности.

***

Уэнсдей собирается кричать, когда оцепенение, пробирающее до костей, отпускает из своей цепкой хватки, но рот ей закрывает широкая тёплая ладонь, а в ухо, точно елейный бальзам от простуды, вливается знакомый голос: — Аддамс, давай без глупостей и без резких движений, иначе он нас услышит. Дверь так и не захлопывается, поэтому Уэнсдей продолжает улавливать нарастающий звук бьющегося водного потока. Тайлер прислоняет её к стене одной из душевых, над ними болтается ржавый душ, под ногами — что-то влажное и хлюпающее. От Тайлера пахнет морозом, чем-то сладковато-терпким и кофе. Галпин в этой темноте до больной ностальгии близко, будто они оба возвращаются в их первую встречу, прокручивают время назад и застывают в напряжённой готовности наброситься друг на друга, как хищники, не знающие, что ожидать друг от друга. Клинок рассеивает загустевший мрак, поэтому Уэнсдей может видеть его напряжённый высокий силуэт: чёрная футболка, неизменно рубиново-красный пиджак и развязанный галстук, лежащий на неподвижных, будто каменных плечах. Луч от мерцающих золотым рун подсвечивает его лицо, жадно выцепливая болезненную бледность и горящие синие глаза, залитые чем-то тягуче-мутным. Тайлер смотрит на неё выжидающе, зажав её между своих вытянутых рук, упирающихся в грязную холодную плитку. Его кадык нервно дёргается, а на губах застывает стеклянная, будто неживая улыбка. — Галпин, я разве не говорила тебе в прошлый раз, что вряд ли твоя жизнь останется с тобой, если ты сделаешь что-то подобное? Аддамс уверена, что они ни от кого не прячутся, что это просто предлог, чтобы её заманить. Уэнсдей отчего-то переходит на шёпот, сердце гулко бьётся, глуша все посторонние звуки, холод плитки обжигает острые лопатки даже через одежду, горячее, чуть сбившееся дыхание Тайлера всё ещё опаляет хрящик уха и стекает на бледную шею табуном мурашек. — Я бы с радостью с тобой проверил, Аддамс, порог твоей «терпимости» к физическим контактам, пожалуй, вот так, — Тайлер опускает одну руку и приподнимает её юбку, мягко касаясь пальцами обтянутого чёрным капроном бедра, поглаживает, медленно подбираясь выше. — Но у нас есть задачка более приятная, как раз в твоём духе. Ты же любишь страшилки? Уэнсдей вздрагивает: там, где его пальцы рисуют незамысловатые линии и смыкаются, сжимая её бедро, расходится волна тепла, это приятно до боли, Уэнсдей даже дыхание задерживает, когда чувствует, как грудь Тайлера вжимает её в холод стены, как она остаётся между двумя, сорванными чувствами: льдом, что вгрызается в позвоночник, и разрушающим все здравые мысли теплом, идущим от Галпина, опаляющим кожу и под одеждой. Его рука всё ещё скользит под юбкой, превращая её всю в сжавшийся внизу живота комок ощущений. А вторая осторожно опускается на плечо. — Под «страшилками» ты подразумеваешь способы твоего убийства, я полагаю? Я уже приготовила для тебя место на заднем дворе, сделаю роскошную клумбу из твоих отрезанных пальцев. Тайлер в ответ только тихо, хрипловато смеётся, зарываясь носом в её макушку, вызывая в теле новую волну горячего, предательского оцепенения. — Брось, гильотинка, если без шуток, то ты одна из самых добрых и безрассудных девчонок, которых я когда-либо встречал, — его шёпот проникает в сознание раскалёнными оголёнными проводами, дёрнись — и они выжгут нутро до болезненных ожогов. — Я сначала подумал, что мы с тобой похожи, но я ошибся. Ты защищаешь свои границы, чтобы не навредить другим, я же разрушаю чужие, желая причинить боль. — Да что ты несёшь, Галпин? — Уэнсдей встревоженно поднимает голову, растерянно вглядываясь в его лицо с застывшей улыбкой, в мутных глазах расползаются тени, в глазах будто горько-горько. — Ты заболел? Как странно, ей бы устроить ему допрос с пристрастием о том, что он тут делает, но Аддамс может только жадно глотать спёртый воздух, смешанный с запахом кофе и терпкости, встревоженно вглядываться в его ненастоящую улыбку, чувствуя, будто он тает у неё на глазах. Исчезает из видимости далеко-далеко, хоть и стоит совсем рядом, хоть она чувствует его затравленно бьющееся сердце в груди. — Я о том и говорю, сумасшедшее, ненормальное добренькое привидение, — Тайлер склоняется ниже, ведёт кончиком холодного носа по виску, касается горячими сухими губами щеки, дышит тяжело, сорвано, будто только пробежал стометровку, его лицо с невыносимой синевой в глазах так близко, что у Уэнсдей от нервного напряжения скручивает желудок, а по бёдрам мурашками ползёт дрожь, концентрируясь там, где его большой палец массирует напрягшуюся мышцу. — Я бы даже не удивился, если бы выдумал тебя там, в лесу. Это бы всё объяснило и всё… Упростило бы… Тайлер переходит на задыхающийся шёпот, перед тем, как коснуться её шеи — его губы целуют болезненным ожогом, он чуть прикусывает кожу и мягко, нежно массирует место укуса языком. Уэнсдей задыхается, её тело, одурманенное лаской рефлекторно дёргается навстречу, бёдра вжимаются в его, низ живота обжигает истомой, когда Аддамс чувствует, как между ног распаляется жар. Кажется, Галпин всё-таки передумывает и решает не просто проверить порог её «терпимости», а буквально спровоцировать на ответный физический контакт. Дьявол его дери. Становится душно, тело плавится воском, когда она, проклиная всё на свете, чуть трётся о ширинку его штанов, там, где её горячее нутро чувствует каменную твердость, от соприкосновения которой внизу живота взрывается фейерверк, а огненные искры заставляют пробежать от макушки до пяток нетерпеливую дрожь. Это совсем не так, как в их первую встречу. Он касается её не равнодушно — чувственно, ласково, но жадно. Уэнсдей так не хватало его прикосновений, она подсела на эту ненормальную зависимость, подвергая своё тело разным, ранее немыслимым пыткам. И отталкивая Тайлера, запирая мысли о нём, внутри неё будто копилось это болезненное, тянущее напряжение, а сердце в груди кололо иглами каждый раз, когда его руки — шершавые, большие, с шрамами на пальцах — опускались на талию другой девчонки, когда кто-то обнимал его или же перебирал пальцами его кудряшки, вызывая на его лице довольную, мягкую улыбку. Уэнсдей хочется его убить. Вытащить гулко бьющееся под футболкой сердце, сорванное, слетевшее с петель ехидного высокомерия, подержать его в руках, почувствовать, как оно бьётся в ладонях, как вязкая кровь пачкает пальцы. А затем зашить его внутрь своей груди и чувствовать его каждую секунду каждого безнадёжного, мучительного дня. Справляться с одиночеством, внутренними демонами, проклятым даром, пока бы это сердце нашёптывало ей истории о смертях и самоубийствах, об античных трагедиях, билось бы за них двоих. Живое, горячее, человеческое. Чёрт, только её. Только для неё. Уэнсдей, ты такая ужасная эгоистка и собственница. Ксавьер прав, называя тебя так. — Барби, — Тайлер хрипит ей в ключицу, оглушённый тем, как она медленно трётся, ёрзает бёдрами, прижимается к нему, чувствуя, как намокают чёрные кружевные трусики. — Я ведь у тебя не первый, скажи? Уэнсдей хочется засмеяться ему в губы, жадно выкрадывая каждый вдох, каждое его слово, которое растекается внутри неё терпким мёдом и еловыми колючками. Дурманит, сбивает все мысли, уничтожает атомным взрывом мир, выталкивая их в космическую пустоту. Как же она хотела, чтобы он разъедал её тело изнутри горячими касаниями, чтобы он играл с ней в свою игру, а она бы верила, что сможет остановиться. Погрузилась бы в этот самообман, а наказала бы себя непременно потом. — О нет, Тайлер, моя любовь к экспериментам заходила, порой, весьма... Далеко, — Уэнсдей облизывает пересохшие губы, чувствуя, что хочет взять контроль, хочет, чтобы он не забыл их взрыв феромонов, пьянящий разум, помнил её. Потому что это в первый и последний раз, она больше не подпустит его так же близко. — Считай, что тебе повезло, что у меня к тебе такая антипатия, иначе бы… Иначе ты бы многое потерял… Уэнсдей ощущает, как сладостно пульсирует до боли клитор, чувствует через ткань трусиков жёсткую ширинку и пуговицу, твёрдый, набухающий член, что дразняще проходит вверх-вниз медленно, заставляя её плавиться изнутри, срывая с губ сорванные вздохи. — Да я грёбаный счастливчик, Аддамс, — смех Тайлера щекочет тонкую кожу, натянутую на косточку ключиц, проникает внутрь, как тёплый майский ветерок, отгоняющий любые тревоги. Когда Уэнсдей прячет обратно кинжал в ножны, отзывая руну, а пальцы Тайлера скользят по маленьким пуговкам на её рубашке, торопливо их растягивая одну за одной, случается что-то непредвиденное. Внутри неё окончательно лопается напряжение, а разум затапливает отвратительный сладкий запах кофе и горькой, пьянящей терпкости. Аддамс устала всё время жить в напряжении. Устала бороться с демонами, что внутри неё начинали голодно завывать каждый раз, когда она оказывалась перед угасающей жизнью. Устала бояться силы внутри себя. Ей хочется чего-то до одури простого, человеческого. Одиночество грызёт её изнутри, оставляя лишь полости, припаркованные мёртвым снегом. Она, чёрт, всё ещё человек. И чувствовать себя живой, изгибающейся кошкой в чужих руках, желанной — это до ненормального необходимо. — Уэнсдей, я тебя вообще-то спас только что от смертельной опасности, — Тайлер самодовольно усмехается, распахивая её рубашку, отчего холод, стоявший в тёмной душевой, принимается лизать обнажённую кожу до мурашек. — Не то чтобы это в моём духе, никогда не хотел никого впечатлить, просто… — Что? — Аддамс выдыхает ему в шею, привстав на носочки, до боли впиваясь зубами в нижнюю губу, чтобы сдержать предательский тихий стон, когда влажные пальцы Галпина зажимают сосок и слегка сдавливают его. — Тебя хочется дразнить, но… — Тайлер чуть наклоняется к ней, отчего их лбы сталкиваются, а Аддамс проваливается на дно мутной, гипнотической синевы, жадно глотая бурлящие в ней эмоции, затаскивающие её в свой опасный водоворот. — Но я… Ты со мной что-то такое делаешь, отчего мне хочется тебя… Хочется быть рядом с тобой не конченым… — Тайлер не договаривает, на мгновение его лицо идёт пятнами, а тело вздрагивает, когда Уэнсдей улавливает за дверью отчётливые, хлюпающие шаги. Точно кто-то выбрался из воды и теперь босыми мокрыми ногами шёл по направлению к ним. Шлёп. Шлёп. Шлёп. Уэнсдей точно просыпается ото сна, отчётливо различая все посторонние звуки, когда сердце в рёбрах, что до того своим биением топило все звуки, настороженно леденеет. — Что это… Такое? — Видимо, ещё не спас, упс, — Тайлер раздосадованно выдыхает усмешку ей в губы, а затем медленно переводит взгляд в сторону. — А вот и страшилка нарисовалась. Уэнсдей ледяным шипом пронзает догадка: это ощущение, расползающееся вокруг, наполняющееся жидким потусторонним холодом. Кажется, они оба угодили в место обитания злого, мстительного духа. Худший вид мёртвых из всех, с которыми ей приходилось сталкиваться. Сильные призраки, способные манипулировать пространством, затягивать в свои жуткие иллюзии и утаскивать под землю, питаясь чужим страхом. Особенно сердцами, заполненными предсмертным ужасом. — Ты, скорее всего, в такое веришь, так что расскажу, — Тайлер мягко притягивает её к себе, заставляя уткнуться ему в грудь, пока приобнимает её за плечи, тяжело, сбивчиво дыша в затылок. — Это место у нас вроде городской страшилки. Девять лет назад здесь утопили пацана-первокурсника. Мелкого такого, в дурацких очках и с брекетами. Неизвестно точно, «изгои» это были или кто-то из вашего круга. Но эту историю многие знают. Вытащили его из постели, доволокли до бассейна, раздели и скинули с вышки в воду. Мальчишка долго кричал о помощи, оказалось, что он не умел плавать. Но никто в ту ночь так и не успел ему помочь. На утро тренер нашел его труп в бассейне. А через неделю начались странности: то у одного ногу сведёт, то другой вдруг кричать начнёт, будто его душат. Учителя закрывали на это глаза до того, как трое не пропали. Будто растворились в воде, исчезли. Тогда-то и пошла шумиха, и многие говорили, что чувствуют, что будто кто-то наблюдает за ними из глубины. В итоге бассейн закрыли и с тех пор это место считается проклятым. — Ты хочешь сказать, что веришь в призраков? — Я не идиот, Аддамс, здесь и после закрытия бассейна иногда пропадают ученики, решившие проверить эту местную легенду. — Тогда почему ты… — Я хотел убедиться, что ты не сунешься сюда, получив дурацкую записку, но потом вспомнил, как ты без всякого страха пошла на встречу с гипотетическим маньяком в лес, спасать неизвестную тебе бабу, и понял, что дохлый номер — надеяться на твоё благоразумие. Тайлер вновь нервно смеётся, упираясь подбородком в макушку, сильнее прижимая растерявшуюся на мгновение Уэнсдей к себе. — Я так и знала, Галпин, что это твоих рук дело, — Уэнсдей чувствует, как сердце в груди задушено бьётся, то ли от восторга (он придумал такую ловушку специально для неё), то ли расстроенно: неужели Галпин её всё-таки ненавидит за что-то? — Интересное кино, зачем мне желать твоей смерти, а, мрачный жнец? — Может, ты хотел… Застать меня врасплох? — Поверь, чтобы выбить девчонку из колеи мне не нужны никакие фокусы с призраками-убийцами, — Тайлер тихо фыркает, проводя рукой по её спине, обвивая пальцами тонкую талию, отчего Аддамс чувствует, как её грудь теснее прижимается к его тугим мышцам, проступающим под лёгкой футболкой. — Я весьма уверен в себе и без всяких спецэффектов. — Очень жаль, это вполне в моём духе, — Уэнсдей нарочито-расстроенно выдыхает, кладя руку ему на грудь, там, где под подушечками её пальцев бьётся горячо и взволнованно его сердце. — Мне пригласить его к нам третьим, за компанию? — Нет, Галпин, просто смотри на меня. Здесь есть только мы, слышишь? Уэнсдей выкручивается в его руках, обхватывая холодными пальчиками шею, и ведёт бедром по его ноге выше, плавясь от тепла его тела, чувствуя себя безрассудно непобедимой. Если они утонут друг в друге прямо сейчас, то дух не почувствует от них и тени страха, мёртвый не тронет их. Всё получится, надо лишь только… Когда шаги пробирают тело до холодной дрожи, а звук капающей воды мерещится повсюду, Уэнсдей цепляется пальчиками в плечи Тайлера и тянет его вниз, увлекая в поцелуй. Находит его горячее, сбивчивое дыхание, касается губами его сухих, потрескавшихся губ с жадностью путника, умирающего от жажды, желающего испить миражное озеро до последней капли. Галпин от неожиданности стонет ей в губы, опуская руки на бёдра, стискивая через юбку до боли ягодицы, и вновь вжимает в стену, отвечая неритмично, голодно, точно их обоих накрывает дурман, полынный смертельный вихрь, путающий мысли. Вкус его поцелуя — пьяный. Коньячный и терпкий. Уэнсдей только сейчас в полной мере осознаёт, откуда эта путаница мыслей в его словах, мутный омут в глазах и стойкий запах, переживающий аромат растворимого кофе с сахаром. Тайлер нетрезв. В крови у него сейчас шипит, растекаясь агонией по венам, алкоголь. У Уэнсдей внутри тоже агония, бурлящий котёл с чертями, потому что их языки сталкиваются и рот Уэнсдей наполняется коньячной терпкостью, от которой кружит голову. Вокруг стынет холодный полумрак, сквозь битую плитку пробивается плесень, пахнет затхлой сыростью и трупной вонью. Хлоркой, что едко бьёт в нос. Шаги становятся громче, эхом вонзается в уши звук мерно капающей с призрака воды. Смерть где-то близко, но она не тронет их, пока они тонут от прикосновений друг к другу, пока длится их поцелуй, похищающий дыхание, забирающий все мысли, смерть обойдёт их стороной. Удивительно, Аддамс целует мальчика с кудряшками и обманчивыми улыбками в заброшенной тёмной душевой, впервые не думая о том, что должна быть там, рядом с мёртвым, быть заточённой внутри его могильного холода, чтобы потакать его мстительным желаниям. Поглощённой его горем. Оказывается, у неё есть собственные чувства и потребности. Человеческие, простые и понятные. И сейчас они кипят в ней бурей эмоций, накрывая с головой, заставляя забыть обо всём на свете. Впервые она остро, до кончиков сведённых от наслаждения пальцев чувствует вкус жизни. И жизнь эта на вкус как выдержанный, пьянящий коньяк с фруктовыми нотками, смешанный с кофе с сахаром, остаётся на языке ужасной-ужасной сладостью. Такие отвратительные, яркие, новые чувства, что она целует Тайлера снова и снова, желая задохнуться в его приторности и обжигающем грудь тепле.