5:49 в Стерджен-Бей

ХИДАН

В сраный дом на озере они добрались только часам к шести. Ладно, он не был плох, наоборот, стоял в охуительно живописном месте и внутри был просто топчик, но Хидан ненавидел его заранее — он знал, что будет вспоминать это потом как самое жалкое время в своей жизни. Он не дал Какузу ничего сказать в машине, но понял всё и так. «Мы здесь только затем, чтобы поебаться, а потом я выкину тебя за ненадобностью». Закономерно, чё. Хидану хотелось что-нибудь сломать, но второй руки было жаль. Похоже, звёзды в небе над его головой, сделав круг, опять сложились в Большой Астрономический Хуй. И, Господь, какое же это было знакомое созвездие. Дела, судя по всему, шли по пизде не у него одного. Когда они ехали через мост, Дейдара поделился новостями: мелкий Учиха сбежал из дома, и с самого утра Итачи с Кисаме вдвоём шарахаются по городу в поисках этого говнюка. Хидан был уверен, Дейдару волнует не столько пацан, сколько тот факт, что Итачи на подмогу призвал не его. И Хидан злорадно подумал: так им всем и надо. Не одному же страдать. Надо будет захватить в магазине чего-нибудь покрепче, ужраться в хлам и от души натрахаться — короче, взять от этой ебучей поездочки всё, что можно. Когда они с Какузу стояли в очереди на кассу, Хидан пиздецки хотел двух противоположных вещей: обнять его и свалить в неизвестном направлении навсегда. Но он не сделал ни того, ни другого.

***

После ужина они вернулись к себе. — Хочешь костёр? — вдруг спросил Какузу. Хидан хотел: он бы с радостью поджёг этот дом, лес вокруг и весь этот город, а потом бы прыгнул в огонь сам. — Давай, — ответил он. Солнце уже село, с озера тянуло холодом и влагой. Хидан надел куртку, оставив один рукав болтаться, накинул капюшон толстовки, вышел на улицу. Было тихо, изо рта вырывался и сразу рассеивался пар. Хидан пошёл к воде. За бетонной подпорной стенкой берега начиналась небольшая полоса песка; он спрыгнул вниз и сделал пару шагов к самой кромке, чавкая кроссовками по пружинисто-мокрому. Сумерки сгущались стремительно, но бухту всё ещё было видно вдаль. Какое-то время Хидан просто стоял, глядя на спокойную, темнеющую поверхность воды, и сам не заметил, как его постепенно обволокло безмятежностью. Негромкий, ласковый плеск волн даровал утешение. Хидан вдруг странным образом почувствовал себя частью мира, который лежал перед ним. Как будто он был сделан из той же ткани бытия, что и озеро, и небо… Недавние переживания словно смешались с большим объёмом воды — перестали быть такими концентрированными и болезненными. Будто на самом деле они принадлежали не ему лично, а были фрагментом всего, что его окружало, и оттого становились возвышенно уместными. Как грустный фильм. Как воспоминания о давно ушедшем друге. Как детство, которого не вернуть. Как осень или неизбежный конец чего-то красивого. Хидан почувствовал, что изнутри он настолько огромен, что может вместить в себя вообще всё — и радость, и любую печаль, и страх, и боль. Сейчас легко было поверить, что всё происходит, потому что для этого есть свои, непостижимые причины. Потому что оно должно происходить именно так, а не иначе. Хидан словно видел себя со стороны, как в кино или книге: что-то с ним случилось такое — он встретил человека, который вызвал в нём сильные чувства, и, что бы там ни было дальше, они, эти чувства, были по-своему хороши. Он не собирался от них открещиваться или спешить избавиться. Может, не так уж важно, сколько времени им с Какузу отведено вместе. Может, сегодняшний день — это уже целая жизнь. Хидан ещё постоял, ощущая в голове и теле приятную пустоту, потом взобрался обратно на берег и пошёл к костру, где Какузу, сунув руки в карманы, смотрел в огонь так же, как Хидан до этого на воду. Здесь было тепло, даже жарко. Он подошёл вплотную, ткнулся Какузу в плечо. Возможно, этот хмурый, молчаливый человек не испытывал ничего особенного в его адрес, но так ли это было важно? То, что происходило в эту самую секунду, было настоящим. Они соприкасались, и сердцу Хидана было тесно в груди. — Ну, как там? — спросил Какузу. — Холодно. Какузу повернулся и кивнул позади себя, туда, где на одном из плетёных кресел лежала бутылка Егермейстера. — Мы что, эту хуйню прям так пить будем? — Возражения? — Да вкус его насмерть выносит. — Только слабаков, — ухмыльнулся Какузу. Вызов был принят, и Хидан бухнулся в кресло, отвинчивая крышку.

КАКУЗУ

Какузу сел рядом. От близости костра лицо сделалось горячим. Весь этот треск, дым, искры, снопами взвивающиеся над поленьями — было в этом какое-то простое удовлетворение, которого обычно лишён житель высотки в большом городе. Какузу ощутил странную благодарность за то, что этот момент с ним разделял именно Хидан. Страсти, бушевавшие в его душе днём, немного улеглись. Раз уж они оба были тут, следовало пользоваться и наслаждаться этим, а не забивать себе голову всякой мрачной ерундой. Какузу наблюдал, как Хидан, морщась, отхлебнул ликёра, и потом тоже протянул руку за бутылкой. Сделал глоток, чувствуя обжигающее тепло в горле и груди. Какое-то время они молча смотрели в огонь. — Откуда у тебя такое необычное имя? — наконец спросил Какузу. Хидан усмехнулся и подкатил глаза. Казалось, этот вопрос уже успел его до смерти утомить. — Мать придумала. — В честь кого-то? — Если я расскажу тебе всю историю, ты решишь, что она ебанутая, а это не так. — Постараюсь не спешить с выводами, — пообещал Какузу. Хидан недоверчиво прищурился, потом снова обратил взгляд в костёр: — Ну, если вкратце, она утверждает, что ей явился ангел и поведал, что вскоре будет даровано дитя, которое непременно нужно назвать Хиданом. — Изящно. — Ей было семнадцать, и она наверняка что-то употребила. Просто не признаётся. Какузу подумал, что это вполне вероятно, но в итоге не так уж и важно. Имя было красивым. Единственным в своём роде, как и его обладатель. Что бы ни сподвигло девчонку придумать его, вышло гармонично. — Почему всё время только я про себя рассказываю? — нахохлился Хидан. — У тебя хорошо получается, — пожал плечами Какузу. — Я так себе рассказчик. Хидан сделал ещё глоток из бутылки, вытянул ноги и запрокинул голову, глядя в тёмное небо. — Неплохо здесь. Звёзды видно. Сто лет нигде не был. — Я тоже, — признался Какузу. Хидан молчал долго, потом вздохнул: — Ты странный. Не в плохом смысле. Просто. Какузу это говорили и раньше. Впрочем, чаще в качестве обвинения. Сам он, однако, себя странным не считал. Не оправдывающим чужих ожиданий — да, пожалуй. Но не странным. Услышать подобное от чувака вроде Хидана было неожиданно. — Что же во мне странного? — полюбопытствовал он. — Ну… — Хидан призадумался. — Ты вроде как максимально закрыт, и вдруг едешь куда-то с человеком, которого едва знаешь. Разве не странно? — Ты тоже едешь куда-то с человеком, которого едва знаешь. — Ну да. При первой встрече я вообще принял тебя за маньяка, — улыбнулся он. — Да и сейчас не покидает чувство, что меня могут расчленить и закопать в лесочке. — И ты всегда игнорируешь инстинкт самосохранения? — уточнил Какузу. Хидан поглядел на него с сомнением, словно прикидывал, стоило ли сознаваться в своих грехах. — Чему быть, того не миновать, — он улыбнулся самой расслабленной из улыбок, которая не позволяла точно сказать: то ли он и впрямь истово веровал в божественный замысел, то ли попросту был феерическим распиздяем. — Может, не стоит специально лезть на рожон? — резонно заметил Какузу. — Если бы я не лез, мы бы сейчас не сидели тут вместе, правда? — Хидан вопросительно приподнял брови, ожидая, что с ним согласятся. Но Какузу возразил: — На моём месте мог оказаться какой-нибудь мудила. — Но ведь не оказался. Крыть было нечем. Хидан и голос разума, похоже, находились в параллельных плоскостях. И потом, нельзя было не признать: отчасти он был прав. Посиделки затянулись. Говорить с Хиданом было легко. Всю основную работу он брал на себя, а Какузу мог просто изредка вбрасывать вопросы или реплики — ровно в том объёме, в каком ему самому было комфортно. Хидана явно не смущала чужая немногословность. Хидана как будто вообще невозможно было смутить. Любую неловкость он моментально развеивал своей дурацкой улыбкой, которая с каждым глотком алкоголя становилась всё шире и греховнее. Или это только казалось? В отсветах костра он был таким… Какузу не мог подобрать нужного слова, но почему-то вдруг подумал: это не он пригласил случайного любовника в поездку, это древний демон разврата затащил его в свои сети и теперь будет делать с ним всё, что захочет. Ничто не было под контролем с самого начала. С той самой улыбки возле бара. Демон поведал ему много. О своём детстве: о том, как рос в дороге, на фестивалях, репетиционных базах. О том, что у него было три отца вместо одного, двое из которых научили его игре на гитаре, и один — на барабанах. О переездах, о школе, о том, как бестолково лишился девственности. Какузу не знал, почему с такой жадностью впитывает в себя чужую жизнь. Он и сам жил не уныло, через многое прошёл, многое повидал — ему было что рассказать и чем удивить других. Правда, Какузу никогда к этому не стремился, как и до чужих историй ему не было никакого дела — он находил их скучными и лишними. Уважением его пользовались люди, которые не трепали языком почём зря и не обременяли окружающих, вываливая на них тонну бесполезных сведений. Он терпеть не мог болтливых выскочек. И вот, предавая свои идеалы, он сидел у костра с парнем на семнадцать лет младше и хотел слушать его бесконечно. И Хидан явно не собирался останавливаться — свои рассказы он перемежал с внезапными вопросами, которые самым бесцеремонным образом нарушали личные границы. «Это неприемлемо», — думал Какузу и отвечал. И делился зачем-то фактами своей биографии, и доставал из недр памяти давно и намертво упакованное. А потом вдруг Хидан заявил, что информация вообще не имеет никакого значения, потому что человек тебе либо нравится, либо нет, и ты всё равно подгоняешь услышанное под своё отношение. Логика в этом была. Во всём, что делал и говорил Хидан, была своя, восхитительно-спонтанная логика. В безветренной темноте дым от костра поднимался ровно вверх; Какузу чувствовал прохладу затылком и тепло огня — лицом. Эти ощущения навевали всякое. Он подумал рассеянно: было бы здорово, если бы тогда, давно, в их взводе был такой, как Хидан. Он бы привносил жизнь туда, где её совсем не осталось. Война ломает всяких, но в этом парне было что-то неуловимое. Как будто он слишком гибок, чтобы сломаться. Его альтернативное восприятие действительности делало его непохожим ни на кого из тех, кого Какузу знал. Хидан не сочувствовал там, где другие испытывали жалость. Восхищался тем, что пугало нормальных людей. Лез напролом туда, где остальные боязливо поджимали хвосты. Смеялся над тем, на что принято обижаться. Он как будто был неуязвим. Как сама жизнь, которая пробивается через асфальт, не задумываясь, зачем ей это. — … и у меня возникло чувство, как будто я тебя уже встречал, — закончил Хидан мысль, которую Какузу, к сожалению, прослушал. Он попытался наспех воссоздать последние несколько предложений, но безуспешно — слишком глубоко погрузился в собственные раздумья. — Мы точно не встречались, я бы запомнил, — сказал Какузу. — В этой жизни точно нет, — серьёзно кивнул Хидан. Какузу скептически покосился на него: — В прошлой? — не мог же Хидан верить в подобную ахинею. Или мог? — Не, — тот лениво отмахнулся, — время нелинейно. Нет никаких прошлых жизней, — он оживился, — у меня есть теория. Хочешь, толкну? — Толкни. Хидан довольно улыбнулся, как будто возможность отказа и не предполагал. — Ну смотри, — он провёл левой рукой перед собой, — времени нет, это, я надеюсь, понятно? Такую абстракцию Какузу мог допустить. — Например, — кивнул он. — Хорошо, — Хидан продолжил. — Поскольку нет ни прошлого, ни будущего, то всё происходит сейчас. Так? В заданных рамках звучало логично. Какузу согласился. — Квантовая механика неиллюзорно намекает нам, что существует бесконечное число состояний частиц, то есть вселенная многовариантна. Из этого можно сделать вывод, что прямо сейчас есть одновременно бесконечное число реальностей, в которых я — и ты тоже — существуем в самом разном качестве. С точки зрения Какузу звучало как бред, но у него не было достаточной доказательной базы, чтобы опровергнуть версию Хидана. Тот, в свою очередь, с энтузиазмом развивал мысль: — И ни одна из этих реальностей не является первичной, они все равноценны. Так что в эту самую секунду где-то мы с тобой напарники, где-то враги, или служим в полиции, или убиваем ни в чём не повинный народ. Да хуй знает — вообще что угодно. В космос летим. Или всю жизнь прожили и не встретились. Существует всё одновременно, — подытожил Хидан эту часть своего выступления и перешёл к следующей. — Так вот, поскольку наш мозг — самая хитровыебанная штука во вселенной, я уверен, что сознание едино для всех этих реальностей. Понятно? — Нет, — честно признался Какузу. Хидан нетерпеливо вздохнул. — Сознание проходит сквозь все реальности. Как бы смотрит бесконечно много фильмов одновременно. И иногда мы видим, что там происходит, в параллельном кино — когда дежавю, или сон, или какие-то картинки яркие. Или ты узнаёшь человека, с которым не знаком, или вспоминаешь то, чего с тобой не было. Всякое такое, знаешь. Убеждённость Хидана умиляла. Он явно верил в пургу, которую нёс, но его вера не представляла угрозы жизненным устоям Какузу, поэтому ни возражать, ни спорить не хотелось. Парень пересмотрел Ютьюба, молодёжь сейчас повёрнута на подобной фигне — это Какузу знал, потому что в клубе все были младше него. — Этому нет никаких доказательств, — тем не менее, пожал плечами он. — Их дохуя! — вскликнул Хидан. — Ты просто не интересовался. Но согласись, звучит неплохо. — Пожалуй. Только не понятно, в чём практическое применение. Хидан картинно закатил глаза: — Какое применение небу? Оно просто есть. Чувак, не всё обязано быть полезным тебе лично. — Окей. Твоя теория — как небо, — заключил Какузу. — Именно! — Хидан улыбнулся, широко и ясно, оттого, что наконец-то был понят. Какузу захотел его. Он вдруг ощутил, что все эти Хидановы фантазии, изложенные с таким азартом, безмерно его возбуждают. Хидан не боялся открываться, даже с самых странных сторон, в этом было столько ранимости, и в то же время — необузданной силы. Страсти. Какузу встал, подошёл, потянул его за руку из кресла: — Иди сюда. Дважды просить не пришлось. Хидан поднырнул рукой Какузу под расстёгнутую куртку, забрался под толстовку, повёл холодной ладонью по голой спине. Какузу неровно вздохнул, лизнул его приоткрытый рот, потом ещё, ещё, Хидан улыбался, закрыв глаза, ждал, дышал. Обжигающая волна прокатилась по телу Какузу сверху вниз, разлилась сладкой тяжестью в груди, в животе, в паху. Какузу проник в его рот, горячий, влажный. Всё-таки целовался Хидан мастерски. «Как кто-то может быть настолько порочным и невинным одновременно?» — думал Какузу. — Пойдём в дом? — оторвался на миг Хидан. — Или хочешь прямо тут, у деревца? — Он задиристо обвёл языком зубы. — Задницу отморозишь, — ухмыльнулся Какузу, хотя, ей-богу, был близок к тому, чтобы стянуть с него джинсы сию же секунду.

***

Какузу подумал, что это будет что-то вроде алкогольного запоя — он всю неделю не вылезет из постели, не сможет ни на секунду оторваться от этого восхитительного, живого тела, дойдёт до той стадии, когда секс полезет из ушей, до изнеможения, до отвращения, и завершится всё это чувством абсолютной пустоты. Да пусть так, плевать. Плевать. Хотелось поставить Хидана на четвереньки и выдолбить, нахрен, звёзды у него из глаз, но пришлось сдерживаться и действовать вполсилы. Со своим гипсом Хидан был не столь ловок, как хотелось бы — впрочем, он с лихвой компенсировал это воодушевлением. Не было смысла растягивать прелюдию, у них в запасе была куча времени и попыток, чтобы перепробовать вообще всё — Какузу вдруг захлестнула волна вседозволенности, потрясающее чувство всеобъемлющего эгоизма: он может делать что угодно, и ему за это ничего не будет. Он хотел быть эгоистом. Хотел быть мудаком — он и был им. Просто Хидан ещё этого не знал, но он должен был, наконец, понять. Какузу и чувства — вещи такие же несовместимые, как Хидан и голос разума. Ничего у них не выйдет. Никакого больше самообмана. Какузу уложил его на бок, подтянул задницу к себе, пару раз ткнулся, приноравливаясь, и вошёл. Чёрт. Почему раньше секс не вызывал у него головокружения? Может, у Хидана была какая-то по-особенному уникальная жопа? Или дело было в том, как он стонал — настолько естественно и не наигранно, что обрывалось сердце. Или, может, кровеносная система уж не та… — Не хочу спиной, хочу смотреть, — запротестовал Хидан, поворачиваясь к нему через плечо, но Какузу было не остановить. Свет внутри него погас, осталась только тьма. Он упёрся взглядом Хидану между лопаток, ничего не понимал, ни о чём не думал, ничего не чувствовал, кроме мучительного возбуждения внизу, которое нужно было разрядить как можно скорее. Он толкался яростно, поймал чудесный темп и амплитуду, всё было идеально и почти готово… — Блин, подожди, подожди, ну, — Хидан заёрзал, притормаживая. — Стой. Какузу не хотел останавливаться, крепче стиснул его за бедро, но Хидан подался вперёд, разъединяясь. — Хочу смотреть, — повторил он, укладываясь на спину. Вот упрямый. Что ж, зло подумал Какузу. Хочешь смотреть — смотри. Возбуждают тебя изуродованные лица — ради бога. Он перелез через него, поднял одну ногу Хидана под колено и снова рывком вошёл. Тот удивлённо охнул, засмеялся, свёл брови. Пришлось начинать заново. Впрочем, перемена позы оказалось кстати. Отлетевшее лицо Хидана возводило удовольствие на невиданные доселе высоты. Он так обдолбанно улыбался, словно ничего лучше с ним в жизни не приключалось. Какузу чувствовал себя богом секса. Безжалостным и непреклонным. Он был уже близок, взгляд снова устремился куда-то сквозь пространство, но тут Хидан поймал его глазами. Какузу не понял этого выражения — жадного, просящего. Хидан вдруг перехватил одну руку Какузу, заставляя перенести вес на вторую. Переплёл пальцы на секунду, не сводя с Какузу глаз. И положил его ладонь себе на горло. Какузу сбился с ритма, сердце почему-то бешено застучало. Хидан продолжал странно на него смотреть. Убрал свою ладонь. Возбуждённо вздохнул. Какузу сжал пальцы. Его захлестнуло волнением. Жаром. Безумием. Стало ясно: Хидан хотел именно этого, он дышал широко открытым ртом, взгляд его выражал что-то необъяснимое. Горло мягко, упруго пульсировало под пальцами; Какузу стиснул их сильнее. Кровь прилила Хидану к лицу, глаза заблестели влагой. Какузу продолжал размашистые толчки, но не ради собственного освобождения, а по какой-то другой причине. Что-то мрачное, необузданное вырвалось на свободу — то, что было заперто в клетке много лет. Ты увидишь, подумал Какузу. Что я не добрый. Что я другой. Ты испугаешься. И сдавил его шею ещё крепче, чувствуя под ладонью подвижный кадык. Он уже делал это. Он умел. Тогда он довёл начатое до конца. На лице Хидана, однако, было что угодно, только не испуг. С полубезумной улыбкой он закатил глаза, схватился за член, лихорадочно двигая рукой. Ну нет, подумал Какузу. Нет. Сжал сильнее, вдавливая его в матрас. Прекратил движение тазом. Ну, теперь ты видишь? Видишь? Хидан видел. Видел, да. И ничего не имел против. Он задыхался. Совсем покраснел, хватал ртом воздух, как рыба. Но, чёрт бы его побрал, он и не думал бояться. Рефлекторно он выкручивался, но как будто сам себе сопротивлялся в этом. Вдруг пережатое горло исторгло хриплый, задушенный стон, и Хидан кончил. Мать его, он кончил. Вместо того, чтобы волноваться за свою жизнь. Какузу стиснул пальцы в стальном захвате, Хидан вцепился в его запястье; в лице его мелькнул гнев, и Какузу понял: бесполезно. Его ничем не пронять, страха в этих глазах он не увидит. Он отпустил шею Хидана, упёрся в кровать по обе стороны от него и, пока тот приходил в себя, трахал его, податливого, расслабленного, невменяемо-довольного. Похоже, Хидану всё нравилось. За сорок два года жизни Какузу впервые чувствовал себя принятым — таким, какой он есть. Даже оргазм не мог сравниться с этим чувством.

ХИДАН

Наверное, если бы Какузу захотел придушить его прямо здесь, Хидан бы умер счастливым. Он не мог себе объяснить, что сейчас произошло, в голове всё ещё сверкала россыпь звёзд, но его затопило благодарностью — безбрежной, чистой. Он попросил. Какузу понял. И не послал к хуям. Дал ему то, чего он хотел. Хидан впервые открывал кому-то эту сторону себя. Более того, впервые видел её сам. Он отвёл загипсованную руку в сторону, и Какузу, тяжело дыша, лёг на него всем телом. Было слышно, как гулко отбивает его сердце, так, словно оно у Хидана в груди. Дракон был сыт, приручен и обессилен. Хидан зарылся пальцами в его блестящие чёрные волосы, перебирал их, ворошил аккуратно. — Охуеть, конечно, — его переполняло. — Чёртов псих, — буркнул Какузу ему в шею, но получилось не очень убедительно. Беззлобно и не обидно. Хидан усмехнулся. Чуть отстранился и повернул голову, чтобы видеть его лицо. Погладил щёку. — Не бесит, когда так трогаю? Какузу смотрел на него, долго и пристально, своими по-кошачьи зелёными глазами. Хер его знает, о чём думал. — Нет. Хидан поцеловал. Подбородок, губы. Втянул Какузу в поцелуй, ленивый и глубокий, и чуть было не заснул прямо в процессе — настолько было хорошо, и тепло, и безопасно, но Какузу оторвался и встал. Пока он принимал душ, Хидан сгрёб с пола джинсы и вытащил из кармана телефон. Мессенджер был забит сообщениями от Дейдары. «Чел, ты ни за что не угадаешь, где мы с Тоби нашли этого пиздюка!» Очевидно, речь шла об Учихе-младшем. Не получив должной реакции, Дейдара продолжал: «В сраном притоне у этих двух алкашей! Орочи и как его там, обсос в очках? Кабито? Кубато? Никогда не знал» Судя по разрыву во времени, далее последовали какие-то события, и через полтора часа Дей разразился неожиданными откровениями: «В общем Прямо сейчас Итачи у меня и мы бухаем Не спрашивай Он Бог Точка» Ещё через час, по логике, должно было случиться непоправимое, но ветер переменился: «Возможно, я не хочу его и что-то напутал Пока не понял» Хидан так и представил, как Дейдара в сомнениях обкусывает нижнюю губу — он всегда так делал, когда не мог с чем-то определиться. Сидит на диване рядом с бухим Учихой, смеётся, а сам сверлит его взглядом, кусает губу и думает: «Хочу я его, блять, или не хочу?». И уже складывает новый трек в голове под свои терзания. Творческие люди, ёпта. Полчаса спустя Дей пришёл к некоторым глобальным выводам: «Знаешь, чел, иногда совершенство должно остаться нетронутым Прекрасным и далёким Согласен, м?» Отлегло: Дейдару понесло в философию, значит, крен выровнялся. Напоследок он вбросил в чат пространное: «Как свет далёких звёзд», — и на этом угомонился. Похоже, встреча с Богом подкинула кому-то пищи для размышлений. Хидан ухмыльнулся и отложил телефон. Сил не осталось, он закрыл глаза и провалился в сон; потом услышал, как Какузу забирается в кровать и выключает свет. — Не пойду в душ, — пробубнил Хидан, подползая к Какузу, и окончательно отрубился.

КАКУЗУ

Какузу проснулся, потому что его перестало греть сзади. Прищурив один глаз, он обернулся: Хидана не было. Давненько Какузу так не выматывался, даже не почувствовал, как тот вставал. Телефон показывал половину шестого, и подниматься в такую рань не было никакого резона. Какузу ещё полежал в ожидании, что Хидан сейчас вернётся из туалета, или куда он там отправился, но никто не шёл. Звуков в доме тоже слышно не было. Какузу приподнялся на локте, глядя по другую сторону от кровати — одежда Хидана исчезла. Мать его, ну не мог же он смыться вот так? Какузу вдруг охватила совсем простая, детская обида, и он ещё не понял, что с ней делать, как вдруг заметил в углу за креслом Хиданову сумку. Только услышав собственный вздох облегчения, он понял, насколько напрягся. Какузу откинулся на подушку. Какой стыд. В его-то годы. Со всех сторон подступала непривычная тишина — ни гула машин, ни воя сирен, даже ветер за окном не шумел в деревьях. Тусклый молочный свет тёк сквозь щель в занавесках. Ночью, пока они с Хиданом предавались своим забавам, он не обращал на эту тишину внимания, но сейчас почувствовал себя неуютно. Он слишком привык к постоянному фону. Нужно было время, чтобы адаптироваться. Какузу встал, натянул спортивный костюм, вышел в гостиную, потом на кухню. Хидана нигде не было. Спать расхотелось. Какузу полазил по ящикам, нашёл фильтр, вставил в кофеварку. Засыпал кофе. Зевнул так, что свело челюсть. Потом пошёл к раковине набрать воды и, подняв взгляд в окно, заметил Хидана. Тот сидел в плетёном кресле перед домом и курил, стряхивая пепел в сырую траву. Какузу чётко видел его профиль в предрассветной дымке. С озера полз туман — мягкий, тонкий. Призрачный, подумал Какузу. Хидан выглядел одиноким и умиротворённым. Захотелось понаблюдать за ним — посмотреть, каким он был, когда ни с кем не взаимодействовал. Хидан затягивался и выдыхал дым, чуть приподнимая подбородок. Смотрел вдаль, качал коленом. Вдруг он чуть повернул голову в ту сторону, где лес уходил за дом, и замер. Какузу проследил за направлением его взгляда и увидел: из-за кустов на лужайку выступил белохвостый олень, совсем молодой — маленькие рога, изящные ноги, длинная шея. Хидан не двигался. Олень шёл вперёд, время от времени останавливаясь и опуская голову к траве. Наконец он увидел Хидана и встал всего в каких-то метрах десяти от него, совсем рядом. Какузу не заметил, как и сам задержал дыхание, боясь спугнуть. Олени редко подходят так близко. У Какузу возникло чувство, что ему позволили стать свидетелем чего-то волшебного, сокровенного — того, что не предназначалось для его глаз. Всё было окутано серебристой дымкой — озеро, деревья, трава в росе, и посреди этого полусна происходило маленькое чудо. Хидан и олень смотрели друг на друга, Какузу смотрел на них. Хидан приоткрыл рот, как будто хотел заговорить, и так и застыл со странной, восхищённой улыбкой. Он чуть склонил голову — и олень сделал шаг вперёд, хотя по всей логике должен был сорваться с места и удрать. Эти двое будто общались без слов, и Какузу не знал, кто из них был прекраснее. Два существа с неизъяснимой грацией, две чистых души, две таких разных формы жизни, которые заметили друг друга в предрассветной тишине. По старой армейской привычке Какузу взглянул на часы, как делал всегда, когда происходило что-то особенное, — было 5:49. Сигарета тлела в пальцах Хидана, и, вспомнив об этом, он медленно, насколько мог, затушил её о подлокотник. Положил окурок и так же медленно стал вытягивать руку в сторону оленя. На секунду показалось, что тот пойдёт ему навстречу и даст себя погладить. Олень пригнул голову к земле, будто кланяясь, но вдруг выпрямился и в несколько лёгких скачков скрылся в лесу. Хидан смотрел ему вслед. Какузу вздохнул. Волшебство рассеялось и остатками пыльцы витало в воздухе. В груди разливалась странная, светлая печаль. Какузу что-то чувствовал, но не получалось ухватить суть. Как будто он долго был лишён чего-то важного, но чего именно — понять никак не мог. Какузу не привык так глубоко копать, он путался и терялся, его грубые пальцы не подходили для таких тонких материй, но, может, здесь и не нужно было ничего понимать? Может, всё уже и так происходило с ним, оставалось только впустить это? Перестать сопротивляться. Хидан уже был здесь. Необъяснимый, совершенный и не подозревающий об этом. Какузу вдруг ощутил себя до смешного жалким в своих попытках удержаться за привычную, размеренную жизнь, не впустить в неё то новое, что ощущалось как угроза спокойствию. Сколько ему, девяносто? Когда он успел стать таким слабаком? Когда приучился только брать, заботиться только о себе одном, так, словно внутри у него бедно и пусто? Он не был пустым. Он мог быть щедрым. Отдавать. Мог бы любить. Он совершенно точно мог бы любить. Какузу залил воды в кофеварку, нажал кнопку и пошёл умываться. Он думал о том, как было бы интересно увидеть Хидана и в других ситуациях. В разных. Злого. Уставшего. Промокшего под дождём. Зимой — втягивающего голову в плечи и жмурящего глаза от летящего в лицо снега. Увидеть, как он общается с другими людьми. Как играет на гитаре. Как водит машину. Готовит. Закидывает вещи в стирку. Узнать, какой у него почерк. Как он выглядел в детстве. О каких подарках мечтал на Рождество и сбылись ли эти мечты. Когда Какузу вышел из ванной, Хидан уже налил кофе в чашки и рыскал по кухне в поисках сахара. — Привет, — улыбнулся он, взглянув на Какузу. — Прикинь, олень приходил. — Я видел, — отозвался Какузу. — Видел? Такой спокойный. Они ж пугливые пиздец, а этот, даже думал, подойти даст. — Это редкость. — Ага, — Хидан, наконец, обнаружил пачку с сахаром и бухнул себе две с горкой ложки. Помешал энергично и продолжил, — раньше, когда ещё жил в Висконсине, постоянно в местных новостях передавали. Когда где-то стройка или новый участок дороги открывают — они с ума сходят. То под машины кидаются, то вламываются в витрины магазинов, в кафе. Сами ранятся и людей задевают. Тут постоянно чё-то такое происходит. Тебе с сахаром? — Нет, спасибо. — Короче, олени классные, но от них дохрена проблем. Ты знал, что здесь снова развелись волки, и аварий с оленями стало меньше? И, типа, ущерб от волков в несколько раз меньше ущерба от оленей, и все довольны. Вывод: волки — это круто. Но не в лесочке, когда ты поссать забрёл. Хидан подошёл и вручил Какузу чашку. — Выходит, выбор невелик, — нахмурился Какузу. — Либо волки, либо бешеные олени. — Всё так… — покивал Хидан, вставая вплотную. — Опасность на каждом шагу. — Непростые времена, — подтвердил Какузу. Хидан пристально смотрел ему в глаза. — И мы в самой глуши. Что ж нам делать? Какузу отставил кофе на стол. — Пока не знаю, — он качнул головой. — Но лучше держаться вместе.