5:49 в Стерджен-Бей

КАКУЗУ

Он проснулся и вылез из кровати, не глядя на Хидана. Не хотелось снова залипать на его лицо и, в частности, рот, бессмысленное дело. Какузу злился: опять тащил в свою жизнь этого малолетку, как будто на что-то рассчитывая. Пытался убедить себя, что это инвестиции в секс, но, ей-богу, кого он хотел обмануть? Устроил тут приют для пострадавших. Укладывал в свою постель. Носился с ним, как старушка с бездомным щенком, ощущая себя до тошноты навязчивым. Хидан не был щенком и не был бездомным. И даже со сломанной рукой беспомощным не выглядел. При мысли о том, что кто-то вызывает в нём приступы заботы, Какузу снова и снова испытывал глубинное, тёмное недовольство. Он не был добрым самаритянином. Он был одиночкой и мизантропом — все это знали. Какузу это знал. Не знал этого только долбаный Хидан, который, как ни в чём не бывало, дрых на его простынях под его одеялом и сопел, точно ребёнок. Он не ребёнок, поправил себя Какузу. Даже не девушка. Он, блядь, взрослый и крепкий лось, и вообще не понятно, с чего вдруг Какузу стрельнуло в голову, что ему требуется помощь. Он выкрутил душ на холодную.

***

Поставив чашку под кофемашину, Какузу с изрядным злорадством нажал кнопку. Гул наверняка разбудит Хидана — и слава богу. Нечего разлёживаться. Пусть собирается и валит в свой Чайнатаунский бардак, к своим гитарам и вороху презервативов. Мысль вдруг хаотично перескочила на бытовое: сейчас Хидан встанет и пойдёт умываться — дать ему зубную щётку? В прошлый раз Какузу дал, но после его ухода сразу её выбросил, не хранить же. Достать новую? Обойдётся, пусть чистит пальцем. С другой стороны, вдруг захочется его поцеловать, тогда уж лучше, чтобы зубы у него были почищены нормально. А впрочем, если собрался его выставить поскорее, зачем целовать? Какузу сердито сдёрнул резинку с запястья, перетянул влажные волосы. Всё-таки пошёл в ванную, кинул на раковину новую запечатанную щётку. Он не хранил гостевых — это был его личный запас, для себя. Невиданная щедрость. Вернувшись на кухню, Какузу взял кофе и сел за стол. Предаваться мрачному раздражению после ночи с Хиданом становилось дурацкой традицией. Он разблокировал телефон и сосредоточился на новостях. Где-то между сообщением об очередных инициативах Конгресса и лисой-мутантом, пойманной в Висконсине, Какузу услышал звуки и поднял глаза. Хидан нарисовался в дверном проёме — заспанный, взлохмаченный, в боксерах и футболке, которую вчера даже не пытался снять, с загипсованной рукой в фиксирующей повязке. — Привет, — он рассеянно улыбнулся. — Как рука? — вместо приветствия поинтересовался Какузу. — Да норм. Чешется, — Хидан зевнул. — Пойду умоюсь? Какузу неопределённо махнул, мол, валяй. Хидан исчез в недрах ванной, и хотелось верить, что он не сломает вторую руку, ногу или хребет. Какузу вздохнул. Злиться на этого придурка почему-то не получалось. Да и не было для этого уважительных причин — Хидан ничего ему не сделал. Источником своих мучений был сам Какузу и только он. И нужно было, как взрослому человеку, нести ответственность за своё состояние. Перестать уже заниматься непродуктивным самобичеванием и принять какие-то решения. А решений могло быть только два: распрощаться с Хиданом насовсем, пусть даже это будет не очень красиво, или чётко обозначить границы их взаимодействия. Второе, как подразумевал про себя Какузу, выглядело так: Хидан периодически заезжал к нему, они весело трахались и расходились без взаимных претензий и каких-либо ожиданий. Точка. Да. Это ему подходило. Какузу прихлебнул из чашки, чувствуя, как прибывает решимости разрубить этот гордиев узел. Хидан не должен остаться в накладе, уговаривал он себя. В конце концов, это путь зрелого взаимодействия ради обоюдного удовлетворения, разве нет? В первый раз секс им удался, и имелись все основания полагать, что и дальше он будет неплох. Влечение было взаимным, в этом Какузу уже успел убедиться, так зачем усложнять? Хидан снова появился на кухне. Он уже оделся и привёл себя в порядок. — Можно мне тоже кофе? — взмолился он. Какузу кивнул на шкаф с чашками и погрузился в наблюдение за тем, как Хидан, согнувшись, пытается разобраться, в какую кнопку ткнуть. — На работу я написал, но надо ещё с начальником перетереть, — продолжая изучение кофемашины, поведал Хидан так, словно Какузу это могло заинтересовать, — может, уговорю его, чтобы что-то делать в офисе, а то вообще без работы болтаться пиздец неохота. Хотя офис — это дно, — мрачно заключил он. По существу сказанного Какузу был согласен, но промолчал. Хидан наконец определился и нажал на кнопку. — Ну так что? — он повернулся к Какузу, пока машинка, фырча, исторгала кофе. — Хочешь сходить поесть? Я плачу, не бойся, ты и так дохуя мне помог. Я бы намутил тебе в благодарность романтический завтрак, но одной рукой… Хотя можно попробовать, — Хидан беспечно улыбнулся. — Продукты есть? Какузу качнул головой. Холодильник его был печально пуст, и прямо сейчас он немного пожалел об этом, потому что увидеть, как Хидан готовит, представлялось интересным. Что ответить на поступившее предложение, Какузу не знал. Пять минут назад он чётко решил, что их не должно связывать ничего за пределами постели. Сейчас Хидан звал его завтракать, и нужно было как-то отказать — либо выдумать несуществующую причину, либо завести прямой разговор о том, каким он видит их дальнейшее партнёрство. Пока Какузу балансировал между этими двумя возможностями, Хидан вдруг заинтересованно посмотрел на него. Прикусил губу, глаза стали серьёзными. — Я заметил у тебя фотку, — наконец сообщил он, словно не был до конца уверен, стоило ли признаваться. — Ты бывший рейнджер, да? Какузу резко вернулся из пространства вариантов в настоящее и усмехнулся про себя, мысленно поправив: «Бывших рейнджеров не бывает». Но в ответ просто кивнул. В глазах Хидана вспыхнул огонь интереса. Он подошёл, присел на стол. — Был на войне? — что-то в его голосе поменялось, из него ушла присущая Хидану легкомысленность. — Официально это не было войной. — Но на самом деле было? — Было. — Убивал людей? Какузу свёл брови. Он смотрел в живые глаза Хидана и не понимал. Чего он хочет? Зачем ему знать? Секунду назад он нёс какую-то фигню про работу и завтрак, а теперь безо всяких предисловий расспрашивает про войну. Своей службы Какузу не стыдился, к тому, что приходилось делать, относился философски. Но обсуждать это не любил. — Да, — после паузы ответил он. Хидан чуть приоткрыл рот и закрыл обратно. Какузу не был уверен, что он только что увидел, но ему показалось, это была тень возбуждения. Следом во взгляде Хидана мелькнула печаль, потом понимание, восторг, нежность — чёрт возьми, от этого безумного коктейля эмоций можно было запутаться вконец. Как вообще парень выдерживал этот внутренний фестиваль? Хидан дотронулся свободной рукой до щеки Какузу: — Это тоже оттуда? — Да. — Расскажи. Не было в этом «расскажи» ни заигрывания, ни страха, ни жалости. Какузу вдруг понял: рассказать хотелось. Хотелось отвечать на все вопросы Хидана. Ловить его реакции. Хотелось становиться ближе против всякой логики. Истоков этого желания Какузу себе объяснить не мог. — Один умник накинул на лицо колючую проволоку, — ответил он. — Ёбаная сука! — воскликнул Хидан, и в глазах его запылал такой праведный гнев, будто любой, кто нанёс Какузу ущерб, по умолчанию становился его личным врагом. Это было забавно. И трогательно. Да, Какузу был тронут. — Я сам виноват, — пояснил он. — Небрежно отнёсся к проверке здания. — Полагаю, он не выжил? — нахмурился Хидан. Какузу усмехнулся. Может, его бедовый любовник и был молод, но зрил в корень. Считав немой ответ, Хидан перекинул через его колени ногу и уселся Какузу на бёдра, вклинившись между ним и столом. Уткнулся в щёку приоткрытыми губами, лизнул шрам. Какузу обожгло горячим дыханием. — Больно было? — Да. Хидан почему-то тяжело задышал, попытался прижаться, но мешала повязка. Может, его возбуждали такие вот истории? Может, он был из тех отмороженных, кто дрочит на кровавые видео из интернета? Какузу внезапно с удивлением обнаружил, что эта странная, запрятанная глубоко внутри Хидана дикость ему самому как будто совсем не претит. Он поцеловал Хидана в губы, тот со стоном ответил. Это было так хорошо, что вдруг стало предельно ясно: дальше будет только хуже. Какузу не сможет оставаться нейтральным, не сможет сохранять голову холодной. Хидан слишком глубоко проникал, слишком живого касался, слишком много задевал струн. Так нельзя. Следовало положить этому конец. — Сколько тебе лет? — зачем-то спросил Какузу. — Двадцать пять, — ответил Хидан, водя носом по его щеке.

ХИДАН

Хидан отчаянно не желал выбирать между завтраком и сексом, он хотел всё и сразу. Ну, ладно, не одновременно, по очереди. Какой-нибудь большущий омлет с беконом или сэндвич, который не влезал в рот, или, хрен с ним, сразу бургер с нечеловеческой порцией картошки, потому что Хидан, блядь, не ел уже часов пятнадцать. От голода мутило. Но стоило сесть на Какузу и тыкнуться ему в щёку, вдыхая его запах, как потребности бренного желудка показались ничтожными. Хидан воспарил. Душа не больше ли пищи, и тело одежды? Прав был Иисус, кругом прав. Жрать, конечно, хотелось бесовски, но это могло и подождать. Эмоции нахлынули. Хидан понимал, что дело прошлое, но образ Какузу с пораненным лицом вспыхнул перед глазами так ярко, что ему самому сделалось невыносимо. Какузу был живым. Ему было больно. Текла кровь. Всё внутри так и сжималось, хотя крови Хидан не боялся, да и вообще сейчас перед ним сидел спокойный мужик с давно зажившими швами. Даже не было похоже, чтобы он получил моральную травму. Говорил об этом как-то буднично. Бровью не повёл. От этого мурашки шли по телу — Какузу не походил ни на одного из тех, кого Хидан знал. Он смотрел в лицо смерти и выдержал этот взгляд. Более того, смерть выбрала его своим орудием, и даже это он нёс с достоинством. Даже после этого клеил пластырь на разбитую бровь малознакомого человека. Помогал там, где, казалось, не было никакой выгоды. Хидан ждал, когда же Какузу начнёт вести себя как мудак, но этого никак не происходило. Правда как будто состояла в том, что Какузу мудаком не был. Он был непостижимым миром, заключённым в этом крепком, смуглом теле. Опытом, недоступным Хиданову пониманию. Огромным, глубоким, непроницаемым. Внутрь него хотелось смотреть. К этой глубине хотелось прикоснуться. В ней было и успокаивающе доброе, и смутно опасное, тёмное. И мягкое, как бок хищника, и острое, как его зубы. Об него можно было пораниться, Хидан чувствовал это, но… он был кем угодно, только не трусом. Сейчас Какузу целовал его, и мягкие, неторопливые движения его языка во рту Хидана стоили любого возможного пиздеца. Хидан понимал, к чему Какузу клонил, когда спрашивал про возраст: к тому, что между ними нет ничего общего. К тому, что нет смысла и пытаться. Но наперёд думать было преступлением — всё равно что воровать у себя что-то ценное прямо сейчас, пока ещё можно просто ловить кайф от запаха, вкуса и тепла другого человека. Хидан наскоро прикинул, как бы изловчиться на секс. Выбор поз и действий был несколько ограничен. Впрочем, если лежать на спине и попросить Какузу без резких движений… — Я завтра уезжаю из города, — сумрачным тоном сообщил Какузу, отстранившись. Кто его знает, куда и зачем он собрался, но этот внезапный разговор явно был ему не по душе. Он ещё и завис, словно не решил окончательно, продолжать или собеседник сам ухватит суть. В чтении подтекстов Хидан не был силён и осваивать этот спорт не собирался, поэтому вопросительно поднял брови, ожидая дальнейших пояснений, но их всё не поступало. По меркам Хидана молчание затянулось. — Насовсем что ли? — нахмурился он. — На неделю, — ответил Какузу, глядя ему в грудь. — Эм… окей? — Хидан вздохнул и нетерпеливо закатил глаза. — Слушай, если решил порвать, так сразу и скажи, чё ты. Какузу поднял на него нечитаемый взгляд: — Хочешь поехать со мной? — судя по голосу, это была угроза. «Только попробуй согласиться». Или: «Только попробуй отказаться». Трудно было сказать наверняка. Хотел ли Хидан поехать с ним? Блядь, да конечно же хотел. Даже если это семинар по изучению муравьёв, серия лекций по бухучёту, благотворительный сбор мусора или волонтёрство в доме престарелых — ей-богу, с Какузу он готов был отправиться куда угодно без лишних вопросов. Хидан ни на секунду не задумался, когда и почему этот мужик успел отхватить от него такой огромный кредит доверия. — Ну… — протянул он. — Всё равно сейчас ничего интереснее мне не светит. Так что можно потерпеть тебя несколько дней. Какузу усмехнулся. Это даже улыбкой было не назвать — просто его губы коротко дрогнули уголками, на щеках появились и пропали вертикальные морщинки — прикольные — подумал Хидан. Наверное, стоило бы поинтересоваться куда и с какой целью его позвали, но в данный момент это не играло роли. С минуты на минуту ему грозила голодная смерть, и в истощённом мозгу отпечатался основной, системообразующий факт — Какузу предложил куда-то поехать вместе. Это было странно, непонятно и волнующе. Всё как Хидан любил.

КАКУЗУ

От дома Какузу до Стерджен-Бей было двести сорок миль. Двести сорок одна, если точнее, — около четырёх часов езды. Когда Хидан узнал, что путь их проляжет через Милуоки, он оживился, как дитё: тут же сообщил, куда они завернут на ланч, не желая слушать, что четыре часа вполне можно выдержать и без еды. Перечислил точки с лучшим крафтовым пивом. Пустился в воспоминания. Обещал показать свой дом и школу. — Но вообще-то вырос я не там, — продолжал он, сваливая одной рукой вещи в сумку, когда они заехали к нему, чтобы собраться. — А где? — спросил Какузу, стараясь не выглядеть чрезмерно заинтересованным. — Да везде. Мать родила меня в семнадцать, и мы погнали по стране с её друзьями-музыкантами. Ну, первые три года я не помню, конечно. — Твоя мать певица? — Уже нет. Раньше пела и рисовала, потом переключилась на татухи, сейчас у неё свой салон. Какузу приподнял бровь: — Как же вышло, что у тебя нет татуировок? Хидан удивлённо улыбнулся, словно не ожидал, что придётся объяснять очевидное: — Это ж больно! Слушать про жизнь Хидана было до чертей любопытно, хотя сознаваться в этом Какузу не собирался. Благо, вытягивать из него силой не приходилось — он сам трындел без умолку. Какузу только диву давался: как у него так получается легко и ненапряжно болтать обо всём подряд — и о мелочах, и о серьёзном? Каждая новая деталь в образе Хидана была удивительной, даже если по факту являлась банальностью. Просто Какузу неосязаемо нравилось вот так открывать его… Он любовался им, как любуются морем или горами — без ожиданий и претензий, полностью принимая то, какой он есть по своей природе. Словно тот факт, что отношения между ними невозможны, освобождал Какузу от необходимости искать в Хидане изъяны. Какая разница? Всё равно с ними не придётся иметь дела. Ему не нужно будет мириться с тем, что Хидан тусовщик, что он любит то и не любит это, что у него сомнительная история половых связей и явное неумение грамотно распоряжаться деньгами. На расстоянии всё это превращалось в жемчужины, которые бескрайнее море выбрасывало на берег, чтобы потом слизнуть их волнами обратно. Первый шок от того, какую глупость Какузу отколол утром, позвав Хидана с собой, прошёл. В принципе ладно, успокаивал он себя. Это будет приятно — им обоим. И ничего это не значит. Просто, мать её, поездка, а не предложение руки и сердца. Наконец-то нормальная возможность двум взрослым людям спокойно потрахаться. Впрочем, таковая предоставилась этим же вечером. Какузу рассудил, что будет разумно, если Хидан заночует у него, и утром они выдвинутся вместе, не теряя времени на дополнительные заезды. Да, это звучало вполне логично, не подкопаться. Хидан не спорил. Смотрел ему в глаза и был согласен. Улыбнулся, сглотнул. Какузу повело. И вело всю дорогу — пока целовал Хидана в лифте, пока прижимал к двери в прихожей, и позже, в спальне, когда входил в него рывками и двигался внутри, ничего не соображая от сладостного напряжения. Когда вдыхал чужие стоны и сдерживал свои. Когда бездумно, с первобытным удовольствием размазывал сперму по его животу, а потом засовывал свои липкие пальцы ему в рот. Его не отпустило даже когда он засыпал. Хидан был тяжёлым наркотиком. Какузу подсел. Он жёстко, совсем не нежно обнял его, приноровившись к ненавистному гипсу, и отключился, пропитанный запахом Хидана и ощущением какого-то злого, голодного счастья.

ХИДАН

Хорошо было чувствовать его руку поперёк своего тела. Хидан подумал, что давно не стремился остаться ни в чьей постели до утра — только если совсем уж был пьян. Но с Какузу нравилось. Притираться к нему, ощущать кожей кожу. Хотеть его. Увидеть, как он просыпается — первый, смутный взгляд. Вся эта фигня была почему-то охренительно приятной. Хидан спросил себя, что происходит, и ответ ему не понравился. Он знал, что не годится для отношений. Нет, не так: знал, что не годится для отношений с Какузу. Хидан не мог придумать ни одной причины, кроме секса, по которой этот мужик мог бы захотеть быть с ним. А секс — ну, такое. Угар схлынет, останутся голые факты: Хидану не место в его жизни. И всё равно его тянуло к Какузу как металлическую стружку на огромный магнит. Несмотря на смутную печаль, Хидан ощущал с ним странный комфорт — так, словно они давно уже сработались, словно можно перепрыгнуть через ступеньки неловкости, стеснения, недоумения, не тратить времени на расшаркивания, а сразу перейти к сути. Хидану казалось, Какузу тоже это чувствует — во всяком случае, в постели. На заправке Хидан взял им кофе. Пока ждал, подумал: там, в клубе, даже не представлял, что до такого дойдёт. Хидан привык бросаться в омут с головой, не особо заботясь о последствиях, и порой последствия чертовски сильно били по башке. Его почему-то то и дело подмывало сделать себе больно — не тем, так иным способом. Хидан как будто не мог в полной мере положиться на себя, потому что знал, что в любой момент может сам себя подвести — остаться без денег, без работы, без жилья, без конечностей, чёрт возьми. Почему так получалось, он не особенно понимал. Но Какузу… Он выглядел так, словно подвести не мог по определению, а лихорадочная переменчивость мыслей и чувств вовсе не была прописана в его настройках. И потому Хидана влекло к нему со страшной силой. Какузу казался человеком, который точно знает, что делает и зачем. Он не был надёжным — он был самой надёжностью. Скалой посреди тревожного моря. Несгораемым шкафом в языках пламени. Возможно, жаждущая натура Хидана сильно преувеличивала, придумывая и дорисовывая то, чего не было в реальности, и заставляя закрывать глаза на неугодные детали, но кого это волновало? Правда то, во что веришь. Так? Он забрал стаканчики со стойки. Один, как и полагалось, был подписан его именем, а другой вконец оглохший бариста окрестил просто: «Кузу». Сначала Хидан разозлился и хотел потребовать переделать, но, слегка остыв, счёл это даже забавным. Звучало мило. Кузу. Он усмехнулся. — Зацени, — Хидан сел в машину и протянул Какузу кофе. Строгие губы дрогнули в улыбке, и в принципе этого было достаточно. Наверное, пора было назвать вещи своими именами? Признать, что влюбился? Хидан не боялся взглянуть фактам в лицо. Не очень понимал только, что с этим делать. Хотелось расчёсывать Какузу волосы, отсасывать ему и бренчать на гитаре баллады.

КАКУЗУ

Он и под пытками не выдал бы, что сходит с ума по этому голосу. Порой Какузу терял нить и даже толком не вслушивался — просто впитывал интонации, глядя на дорогу. Хидан то говорил негромко, с некоторой ленцой растягивая слова. То переходил на поспешный пересказ каких-то драматических событий, перебивая сам себя. Иногда срывался в смех, так, что Какузу не мог разобрать ни слова, а потом вдруг замолкал, прикусив губу и глядя в окно на деревья, поля и торговые центры. За первый час пути Хидан успел обогатить жизнь своего собеседника таким количеством информации, что Какузу едва ли не физически ощутил, как череп стал тесноват для мозга. — Поставь свою музыку, — сказал он. — Я тебя достал? — улыбнулся Хидан. — Нет, — Какузу не врал. Просто хотелось узнать Хидана и с этой стороны тоже. Остаток дороги до Милуоки они проделали под плейлист, за который Какузу мысленно поблагодарил небеса. В груди встрепенулось что-то забытое. Музыка сопровождалась поясняющими комментариями Хидана и его подпеванием (подвыванием?) самым достойным, на его взгляд, моментам. Какузу вдруг почувствовал, что ему и самому будто… весело? Как когда-то давно, когда он ещё не растерял способность радоваться простым вещам. Хидан жмурил глаза и пел в потолок, мотая головой и ни капли не стесняясь — словно они были знакомы тысячу лет. Какузу ещё не встречал людей, которые вели бы себя так непринуждённо в самом начале отношений. Отношений? Нет, одёрнул он себя. Нет. Ведь если быть честным, всё это было чересчур — не песни, вообще всё: слишком громко, слишком быстро, слишком много. Как будто в момент встречи с Хиданом кто-то выкрутил эмоции на максимум, и передышка никак не наступала. Какузу понимал, что такими темпами его не хватит надолго — он не привык жить настолько интенсивно, он знал, что скоро устанет и возненавидит Хидана. Не за музыку и шум, конечно. За ту бурю чувств, что контакт с ним рождал внутри. И всё же Какузу шёл по этому тонкому льду под гулкий хруст, не в силах повернуть назад. Огонь Хидана ослеплял, влёк к себе; его хотелось испить до дна, пусть даже итогом этого стала бы неминуемая горечь. В Милуоки, вопреки всякой логике, Какузу потратил дополнительные полчаса, чтобы проехать мимо школы и дома Хидана, и едва не согласился на знакомство с его матерью (которую тот разрекламировал как «самую охеренную на свете»), но вовремя опомнился. Хидан, кажется, не расстроился — он просто бесперебойно накидывал варианты действий как накидывают товары в корзину на распродаже, с пониманием того, что половину придётся выложить на кассе. Но на «лучших в городе бургерах» он всё-таки настоял, и Какузу вынужденно признал — было и правда вкусно. Впрочем, обедай он в одиночку, счёл бы их вполне стандартными. Это общество Хидана придавало всему насыщенный окрас. Он словно был светоотражателем, чьё присутствие меняло всю картинку — делало её ярче, светлее. — Давай я поведу, если устал? — предложил Хидан, когда они возвращались к машине. Какузу не был готов доверить управление вспыльчивому пиздюку вроде него, но сам факт такой заботы окутал его умилением. Этот кофе, эти бургеры, это «давай поведу» — незаметные, на первый взгляд, мелочи выдавали желание Хидана вкладываться в процесс, и это рождало в Какузу какое-то прозрачное, не поддающееся объяснению чувство, будто они… могли быть друзьями? Какузу отогнал от себя ненужные надежды и сел в машину. Вторую половину пути Хидан оставался каким-то задумчивым — то ли его сморило после еды, то ли он просто выдохся за два с лишним часа беспрестанной болтовни. С внутренней улыбкой Какузу отметил: значит, пределы всё-таки имелись и у него. При всех своих отличиях… здесь, в машине, Хидан почему-то не казался инородным элементом. Он вписывался весьма органично, как визуально, так и по ощущениям. Словно это пассажирское место было создано для него. Какузу зачем-то представил, как приходит домой с работы под утро, а Хидан дрыхнет в его кровати. Глупо, но приятно. Потом пошёл дальше — представил весь его хлам в своей квартире. Усилитель, гитары, провода посреди гостиной. Даже приставку. Многовато. Впрочем, терпимо. Представил свою неубранную кухню и грязную посуду в мойке. Крошки чипсов на диване. Потом, во все тяжкие: как Хидан разливает пиво на обивку и ковёр. С этим, конечно, могла помочь миссис Муньос и химчистка… Какузу не мог остановиться, он должен был избавиться от иллюзий. Он представил десятки друзей Хидана, которых не знает. Представил, как Хидан тусуется где-то вечерами и не отвечает на звонки, а Какузу бесится от ревности и невозможности предъявить претензии — ведь с самого начала было понятно, с кем связался. Представил засосы неизвестного происхождения на его шее, презервативы в его карманах. Представил ссоры и тягостное молчание днями напролёт. Как Хидан, наигравшись, просто уходит к кому-то своего возраста и круга, оставив Какузу наедине с пустыми сожалениями. Это лишь вопрос времени. Это неизбежность. Вселенная схлопнулась. Какузу сбросил скорость и включил поворотник, съезжая на обочину. Хидан ожил и вопросительно посмотрел на него. Они остановились. Тело стало по-дурацки холодным и тяжёлым, каким-то колючим изнутри, словно по венам вместо крови потекла ртуть, а все сосуды превратились в ломкие трубки. Какузу отпустил руль и положил руки на колени. Смотрел перед собой и избегал смотреть на Хидана. — Я хочу быть честен с тобой, — выдавил он наконец. — Просто чтобы прояснить… — Да не надо, — перебил его Хидан. — Не порть хороший день, ну. Какузу взглянул на него — тот невесело улыбнулся. — Я просто не хочу — — Ты собираешься меня высадить прямо здесь? — снова не дал договорить Хидан, начиная закипать. — Нет. — Тогда хватит пиздеть и поехали, у меня уже жопа затекла. Какузу смотрел ему в глаза — Хидан отвечал жёстко и упрямо. Какузу кивнул и снова выехал на дорогу. Этот засранец всё понимал. И явно был умнее, чем казался.