Планы на вечер

      Волшебные существа слишком высокого мнения о себе. Особенно ведьмы, которые решили, что вправе решать, как сложится судьба людей в ночь Хэллоуина.       Ещё очень давно — не сосчитать даже, насколько — эти хитрые дамы наложили на людей заклятие: с тридцать первого октября по первое ноября все люди оказываются в их мире. Не для того, чтобы просто напакостить. По легенде магические твари жили со смертными бок о бок, но их так боялись, что начали ущемлять. Ну знаете, сначала их сжигали, позже переставали обеспечивать едой. Ведьмами было решено создать потусторонний мир, и вам могло бы показаться, что проблема на этом решилась. Вместо этого последовала сотня других, и твари были вынуждены обратиться за помощью к смертным. А люди только рассмеялись им в лицо, сказали: «Вы такие могущественные, но такие жалкие». И вот тогда ведьмы, разозлившись, решили показать людям, как сложно живётся в ином мире.       Спустя много лет, когда на дворе был двадцать первый век, а у подростков в моде «ТикТок», это заклятие всё ещё работает. Люди не возмущаются, им даже нравится этот процесс — какое-никакое разнообразие в жизни. Не устраивает только то, что это происходит спонтанно — ты не знаешь, когда окажешься в лесу с оборотнями.       В пластмассовом стаканчике красиво плещется джин с тоником, из колонки рычит Раммштайн, настоящие тыквы со свечами внутри угрожающе пялятся, а вокруг танцуют привидения, вампиры и зомби. Точнее, люди, переодетые во всё это безобразие. И среди всего этого хаоса одиноко сидит Скотт, раздумывая: куда в этот раз он попадёт? За все двадцать пять лет ему никогда не везло. Он как раз оказывался в лесу, где воют оборотни на луну; на кладбище с мертвецами; в башне циклопа. Нет, это не было опасно — волшебные твари не убивают, — но очень неприятно: однажды Скотта вытошнило прямо на могилу, когда мёртвая девушка, надеясь покорить его сердце и подойдя к нему вплотную, опалила его лицо дыханием. Было неловко и перед мадам, и перед усопшим, которому принадлежала могила.       — Ты чего без костюма? — спросила Долл, подлетая к Скотту.       Тот оглядел её: на её макушке забавно болтались длинные белые уши, галстук развязался и грозился вот-вот упасть с шеи, а синий пиджак был заметно больше нужного для Долл размера, отчего свисал с её худых плеч.       Она была Белым Кроликом из «Алисы в Стране чудес».       — Посмотри на моё бледное лицо и эти синяки, — Скотт слегка оттянул кожу под глазами пальцами. — Мне не нужен костюм — я сам как монстр.       — Действительно, — съедая весь сыр с канапе и возвращая шпажки на место, согласилась Долл и поддерживающе похлопала Скотта по плечу. — Ладно. Я тебя прикрою, а ты иди домой. Только быстро, а то вряд ли им захочется смотреть на мои танцы в пятый раз подряд.       Скотт улыбнулся коллеге, поблагодарил её и, схватив куртку, ринулся из здания. Корпоративы — это весело, но это не в стиле Скотта. В его стиле — это сидеть дома и смотреть сериалы, набивая желудок конфетами. В последнее время Скотт ими объедался, как мразь.       Хэллоуин он не любит не из-за того, что он старый, вредный дед (ведь он ещё не дед, пусть иногда и ворчит, как старик), а из-за заклятия. Каждый год он думает, что станет седым под конец ночи из-за праздничных визитов в другой мир, но пока что ему везёт и краску покупать не приходится.       Так же позитивно нельзя отозваться о его нервной системе: он стал настоящим параноиком. Он действительно думает, что гномы могут выпрыгнуть из его шкафа, или в ванной из под пены появится сирена.       Улицы полностью украшены. Это удивляет Скотта: какой смысл проделывать такую масштабную работу, если это, во-первых, только на одну ночь, а во-вторых, тебя этой ночью здесь не будет? Но выглядит всё очень красиво: оранжево-красные гирлянды на крышах домов освещают дорогу, некоторые картонные монстры выглядят как настоящие, а декоративная паутина с резиновыми пауками напоминают сахарную вату с мармеладом.       Пора переставать есть сладкое — мозг уже автоматически кидает ассоциации с сахаром.       Скотт напряжённо оглядывается, пока идёт, редко моргает, а потом нервно поворачивает ключом в замочной скважине. Зажмурившись, он резко открывает дверь в свой дом и... видит свой дом.       Ничего?       Он включает и выключает свет в прихожей, чтобы убедиться — это не галлюцинации, а действительно домашний коридор. Вот и шкаф с верхней одеждой, и дурацкий коврик около двери, и лестница на второй этаж, на которой Скотт не раз подворачивал лодыжку. Что происходит? Не будет никаких магов, зомби и циклопов?       Скотт не знал, бывало ли так, что человек оставался в своём мире в ночь Хэллоуина, но почему-то думал, что это возможно. Надежда внутри него истерично билась и уверяла: не все семь миллиардов людей поместятся в Мире ведьм (у них плохо с фантазией), да и кому нужны эти семь миллиардов? Своих проблем полно: попробуй прокорми вечно голодных оборотней, или зомби, которые едят только мозги.       Потоптавшись ещё немного, Скотт облегчённо вздыхает, вешает куртку на крючок, в предвкушении отдыха и марафона «Отчаянных домохозяек» открывает дверь в спальню...       Ну конечно.       Впрочем, он не успел достаточно расслабиться, чтобы впадать в истерику, а потом молить богов вернуть его назад. А открывать дверь снова, надеясь увидеть за ней коридор и прихожую со смешным ковром, бесполезно — он уже так делал и за дверью его встретил вампир, заваливающий его весьма сомнительными комплиментами.       Вздыхая, Скотт находит маленькую табуретку и начинает молча смотреть на парня в костюме ведьмы. Прямо как в сказках: вот тебе и острая чёрная шляпа с такой же тёмной мантией, и котелок с зельем, и волшебная палочка в руке. Единственная странность (и то, вряд ли это можно считать странным — ты же в Мире ведьм) — это фиолетовая кожа ведьмака. Но выглядит она лучше, чем мертвенно-зелёная, так что Скотт тактично молчит и ждёт, пока на него обратят внимание.       Пацан палочкой тыкает в полуживого мохнатого паука — Скотту кажется, что он просто играется с ним, а не терзает для надобности, — и зверёк лапами хватается за неё, пытается убежать, но на него пальцами давят сильнее, заставляя замереть. Скотт наклоняется вперёд и под его весом начинает скрипеть пол, заставляя ведьмака, наконец, оторваться от своего занятия.       Он поднимает голову, не переставая ухмыляться, а потом от неожиданности роняет паука и недовольно косится на гостя.       — Эй, — зовёт его так, будто это Скотт его не видел всю минуту. — Ты как сюда попал?       Вопрос сбивает столку и Скотт не сразу находится с ответом.       — Я просто открыл дверь в свою спальню и оказался... в твоей.       — Это не спальня, а хижина, — сразу огрызается фиолетовый, выгнув бровь от возмущения. — И... Чего? — искренне удивляется, и теперь ухмыляется уже Скотт.       — Очевидно же: Хэллоуин.       — Уже? — поражается ещё сильнее ведьмак и вздыхает, получая кивок в ответ. — Ладно. И чего же ты хочешь?       Он разводит руками, чтобы в следующий момент невозмутимо скрестить их на груди. Паук благополучно уползает в укрытие, снаружи хихикают другие ведьмы, в котле слабо кипит вода.       — В смысле?       Ведьмак цокает языком.       — Не зря же ты сюда пришёл.       — Я случайно оказался здесь, — повторяет Скотт, мысленно сомневаясь в адекватности нового знакомого. — И я понятия не имею, чем ты тут занимаешься.       Фиолетовый оценивающе оглядывает Скотта — с ног до головы — и улыбается, по-лисьи щурясь. Скотту начинает казаться, что пацан играется с ним: на самом деле, он не забыл про Хэллоуин и ему просто требовалось услышать от простого человека то, что он и так знает. С другой стороны, он так испугался Скотта, когда заметил его. Может, это просто характер у ведьмака такой?       Все ведьмы противные.       — Не видно? — спрашивает с сарказмом и демонстративно стучит палочкой по котелку два раза. — Я вообще-то зелья варю.       — То есть, ты всё-таки ведьма?       — А у тебя были сомнения?       — Нельзя верить всему, что видишь в Мире ведьм.       — И то верно, — ведьмак пожимает плечами.       Разговор он больше не продолжает, и Скотту, наконец, даётся возможность всё рассмотреть. Первое, что он видит — кота у себя под ногами. И где он был раньше? Обычно их сразу замечаешь.       — Как зовут пушистого?       — Черкаш, — отвечает, не отрываясь от переливания жидкости в колбу.       — Черкаш? Он же не чёрный, — искренне удивляется Скотт, рассматривая абсолютно рыжего кота, и чувствует себя глупым. Вдруг у ведьм свои локальные мемы, а он так нелепо пытается понять их?       — И что? — отвечает фиолетовый снова грубо, будто его достаёт ребёнок. — Не существует правила, обязывающего называть Черкашами только чёрных котов.       Скотт молча закатывает глаза, но ловит себя на том, что согласен с парнем — у него самого есть змея, но зовут её не Горыныч или Зелёнка, а нежным именем Эльза.       Следующее, что привлекает его внимание — полки сзади ведьмы. Они полностью заполнены склянками, травами, завязанными в большие пучки, свечами (и далеко не все из них чёрные) и прочими ведьминскими вещами. Выглядит всё интересно и отталкивающе одновременно: в одной из банок Скотт рассмотрел лапки крыс.       В хижине не пахнет гнилью или чем-то ещё противным, как пишут в книгах. В воздухе витали запахи пряностей и воска. Необычно, но приятно. И было здесь тепло, даже жарковато, что странно — Скотт ведь такой мерзляк, а по рассказам в домах ведьм всегда могильный холод. Коутон не отрицал никогда, что это всё могли быть глупые стереотипы, но в конце концов: ведьмы живут в соседнем мире, кто-то ежегодно оказывается у них в гостях, а потом пишет такие вещи. Настоящая клевета, получается.       Скотт с интересом заглядывает в котёл.       — А какое зелье ты бы мог сварить для меня?       Ведьмак пожимает плечами и задумчиво чешет затылок.       — Любое. Подумай сам, чего бы ты хотел. Только не на любовь, — предупреждает он и кривится.       — Потому что у тебя нет любви и тебе будет обидно, что она появится у меня? — предполагает Скотт.       — Не все ведьмы одиноки.       — Не умеешь варить?       Ведьмак хрипло смеётся. Скотту передаётся его улыбка.       — Такого зелья не существует, — делает настоящее открытие парень. — Нет зелий, которые влияют на чувства людей. Есть привороты всякие, талисманы, которые притягивали бы человека к тебе, но это другое. Никто не в силах повлиять на ваши эмоции, понимаешь?       — Правда? — голос у Скотта дрогнул, а глаза блеснули, как у ребёнка, которому пообещали приход Санты на Рождество.       — Да.       — Тогда не знаю.       Ведьмак заметно расстраивается, и Скотт виновато смотрит. Разумеется, он не хотел просить зелье о любви. Но ему ничего и не нужно.       — Может, богатство? — не сдаётся парень. — Успеха в работе? Знаменитости? Или, наоборот, спокойной жизни, — поправляет он себя, усмехаясь, когда Скотт на последнее предложение хмурится. — Или, может, хочешь избавиться от какой-то болезни?       Видя, как горят серые глаза напротив, Скотту становится физически тяжело отказывать и он вымученно улыбается, качая головой. Напряжённые плечи ведьмака опускаются и сам он весь поникает.       — Не знаю. Ничего не хочу.       — Да ну как так? Знаешь, что? Не мои проблемы — выбирай.       И пока Скотт не знает, что отвечать на такую наглость, пацан уже готовит какие-то предметы для будущего зелья, да с таким энтузиазмом, что становится понятно: даже когда Хэллоуин закончится, без волшебной жидкости Коутона не выпустят. Единственное, что он спрашивает, это:       — И какая цена?       — Твоя душа, — просто отвечает фиолетовый.       Скотт прыскает.       — Кому ты заливаешь? — он ловит на себе косой взгляд ведьмака и в упор смотрит. — Ты ведьма, а не дьявол. Да я даже сомневаюсь, что дьяволы сейчас душу просят.       — А я смотрю: вы все такие умные, — язвит и от злости сжимает палочку до хруста.       — Какие есть.       Не найдя, что сказать, ведьмак фыркает.       — Ладно, потом заплатишь. Деньгами. Настоящими, — уточняет, грозно смотря. — Но сначала погадаем на таро.       Весь боевой настрой Скотта передаётся ведьмаку в эту же секунду. Он почти возбуждённо достаёт колоду карт и начинает тасовать их. Перед Скоттом быстро мелькают красивые картинки, но он не успевает рассмотреть их.       — А это обязательно? — вяло уточняет он.       — Узнаем твою судьбу, — игриво отвечает ведьмак и цокает языком, потому что Скотт закатывает глаза. — Не веришь в гадания? Зачем тогда пришёл ко мне?       — Я пришёл к тебе не по своей воле, — в третий раз за вечер повторяет Скотт и устало вздыхает.       — Глупости какие.       Самоуверенная ухмылка не сползает с лиловых потрескавшихся губ. Скотт смотрит на них и думает, что хочет как можно быстрее помазать их гигиенической помадой — на повреждённую кожу смотреть больно. Потом он думает, что у парня очень красивая ухмылка — и уже эта мысль его настораживает.       Не каждый день считаешь ведьминскую улыбку красивой. Впрочем, не каждый день видишь ведьму, можно и полюбоваться.       Черкаш мурчит на коленях, виляя хвостом, зелёные, переливающиеся в голубой, языки пламени под котлом приятно трещат, а ведьмак перебирает таро. Скотту начинает казаться, что впервые ночь Хэллоуина пройдёт неплохо. По крайней мере, дверь в свою спальню он откроет не впопыхах и ему не будут сниться кошмары ещё неделю.       — Выбирай.       Ведьмак протягивает Скотту карты красивым веером, рубашкой вверх. Они чёрные, но края блестят золотым, красиво переливаясь. Скотт касается одной наугад, не задумываясь — не верит же.       Откладывая все остальные, фиолетовый сначала сам смотрит на карту, а потом показывает её Скотту. Два скелета в тёмных мантиях. Один скрестил свои руки вокруг «талии» другого, а тот прикасается кистью к его «лицу». Углы карты украшает листва с запрятанными в ней символами, а готичности к скелетам добавляет змея в цвет листвы — она хвостом обвивает шеи скелетов.       — Это карта «Дьявол», — информирует ведьмак, будто Скотт сам не видит надписи внизу карты.       — И что она означает?       — Не важно, что она значит, — упрямо отвечает парень и прячет карту в колоду. — Главное, что я знаю её значение.       — Да ты издеваешься, — не спрашивает даже, а утверждает Скотт, чувствуя, как начинает раздражаться.       К таро он теперь относится с ещё большей неприязнью.       Ведьмак довольно фыркает и снова тасует карты.       — Как тебя зовут? — без особого интереса спрашивает Коутон.       Ведьмак смотрит на него, как на дурака.       — Какая разница, как меня зовут? Главное, что я выполняю свою работу, — он снова протягивает карты. — Давай попробуем ещё раз.       Скотт с презрением смотрит на вытянутый веер, потом — на своего таролога. А глаза у того честные-честные, невинные даже. И Скотт, уже жалея об этом, выбирает карту и на этот раз сам вытягивает её, смотрит первым.       Ничего не понятно, ну конечно.       — И что это значит? — спрашивает он снова, возвращая карту.       Ведьмак задумчиво царапает рубашку, улыбается и молчит. Скотт выжидающе смотрит, уже надеется, что ему расскажут все тайны, даже наклоняется к фиолетовому чуть ближе.       — Это неважно, — только и выдаёт тот. — Главное, что это понял я.       Скотт закатывает глаза, что-то бормочет, но, кажется, не злится. На этого пацана вообще больше не хочется злиться почему-то.       На дураков ведь не злятся.       Таро, наконец, убрано на место, в котёл залита свежая вода (ведьмак решил позаботиться о здоровье Скотта и не поить его водой, которая кипятилась чёрт знает сколько времени), Черкаш убежал ловить мышь. Обстановка как раз для приготовления зелья.       — Начнём с простого, — начинает озвучивать свои действия ведьмак, позабыв, что Скотт всё равно ничего не поймёт — это как объяснять тригонометрию гуманитарию.       — Зачем ты добавляешь розовый кварц?       — Он повышает интуицию, поэтому подходит для любого зелья. Везде его кидаю.       — Ладно.       Скотт наблюдает, как ведьмак бросает в воду четыре маленьких камня, из-за прозрачности похожих на стекло. Они довольно быстро растворяются, и фиолетовый снова помешивает воду. Скотт всматривается в черты его лица: у него есть скулы — не слишком впалые и оттого красивые, — подбородок не был острым, а глаза казались темнее из-за падающей тени от шляпы. Из под неё, кстати, на плечи рассыпались лиловые волосы, а на лоб падала отросшая чёлка.       Скотту кажется, что парень очень красивый, несмотря на нестандартный цвет кожи. Не то чтобы это был его типаж, совсем нет: Скотту всегда нравились люди с какой-то грубой внешностью. У Фионы, например, был виден кадык, а плечи были довольно широкими по сравнению с обычными женскими плечами. У Эдварда была горбинка на носу, мощная шея и большие мускулы.       Не будем напоминать ему, что оба этих человека были ужасны.       Ведьмак казался стройным, но не слишком худым — пояс от мантии очерчивал тонкую талию, при этом закатанные рукава позволяли рассматривать сильные, рельефные руки. Он был едва ниже Скотта, но всё равно высоким. В целом, если не кривляется, он действительно симпатичный.       Скотт опомнился, когда увидел в руках ведьмака баночку с маленькими цветами. Он так засмотрелся красотой, что совсем позабыл: надо следить за процессом варения — мало ли, что пацан захочет кинуть в воду? Ну, и ещё Скотту действительно было интересно наблюдать.       — Красивые цветы, — подмечает Скотт, потому что засохшие лепестки правда показались ему привлекательными.       Ведьмак закатывает глаза и усмехается.       — Что с вас взять, — театрально вздыхает. — Это сухоцветы.       Скотт не выглядит расстроенным или злым из-за очередной колкости, но подавленным — вполне. Ему кажется, что он действительно глупый: ну какие цветочки в Мире ведьм?       Под его носом внезапно оказывается эта банка. Мёртвые, но не потерявшие от этого белый цвет, сухоцветы смотрят на него и приятно пахнут. Скотт поднимает голову, удивлённо покосившись на ведьмака, и встречается с его улыбкой и добрыми глазами. Он кивком показывает, что тот действительно может взять банку и рассмотреть «цветочки», без всякого подвоха, и Скотт берёт, попутно замечая, что у фиолетового, оказывается, наманикюренные пальцы. Звучало бы это смешно, если бы не было красиво: ногти не слишком длинные и строго чёрные — лак даже не ободран.       Он недолго перебирает цветы, просит разрешения взять себе один — и ему легко разрешают — и возвращает банку. В воду попадает совсем мало сухоцветов, и ведьмак поясняет — они просто для вида.       — Сейчас будет что-то менее нежное, я искренне надеюсь, что ты не испугаешься.       Пацан уверенно смотрит в глаза Скотту, как бы доказывая, что говорит правду, но блеск в его серых не внушает Коутону никакого доверия.       В руках у фиолетового внезапно появляется мёртвый паук — тот самый, который, как казалось Скотту, уполз в укрытие. Скотт не морщится, а ведьмак достаёт ещё одного паука, кидает обоих в котёл и в отличие от гостя показывает отвращение — кривится, издавая протяжное «иу».       — Я думал, тебе нравится такое, — улыбается Скотт и тут же осекается, видя перед собой недовольное лицо. — Глупые стереотипы, я понял.       — Я скорее привык к таким зрелищам, но мне ни капельки такое не нравится. Гадость, согласись? — ведьмак подхватывает улыбку гостя. — И даже не тянись ко мне. Всё это выглядит мерзко, поэтому ты не видишь, что происходит в котле.       Спустя пару минут помешивания бурлящей воды ведьмак оборачивается к полкам и начинает копаться в корзинке. Скотт старательно тянется вперёд, пытаясь рассмотреть предметы, но вместе с ведьмаком почти отпрыгивает назад от испуга.       — В подвале бы тебя закрыть, — ругается пацан, отбрасывая палочкой шипящую змею, а потом пихая её ногой — та отлетает в сторону и замирает.       Он протягивает Скотту красивое, красное яблоко. Оно очень приятно пахнет — приторно даже, — и Коутон смотрит с недоверием.       — Мы не в «Белоснежке», я не старая карга в чёрном одеянии, — ведьмак осекается, оглядывает себя и нелепо машет рукой. — Не важно. Запасись умом и не проглатывай. Мне нужен один маленький, пережёванный тобой, кусочек. Всего один, — повторяет он и упорно протягивает фрукт.       Когда Скотт откусывает, пережёвывает и аккуратно плюёт яблоко в протянутое деревянное блюдце (за чем ведьмак не наблюдает, объясняя это тем, что слишком брезгливый, чтобы смотреть на подобное), оно сразу попадает в воду — и оттуда вспыхивает что-то цветное. Скотт, который никогда не любил химию в школе, смотрит с восторгом, а потом с восхищением на ведьмака.       — Что? — сконфуженно спрашивает тот, не ожидая такой реакции.       — Ты серьёзно? Это ж так круто. То есть, да, ты делаешь такое каждый день, но ты не можешь отрицать, что это выглядит круто и красиво, — ярко, как эта секундная вспышка, улыбается Скотт.       — Да, наверное, — продолжает смущаться ведьмак, медленно помешивая будущее зелье, и неловко кашляет. — А ты брезгливый?       — Немного.       — Соболезную. Ты знаешь, зелья пьют обычно, — обыденно говорит он и, видя настороженность Скотта, улыбается. — Мне нужно кинуть кое-какие добавки сюда. Они довольно... специфичные.       — Мои вкусы тоже специфичные.       — Какая отвратительная шутка.       Оба пялятся друг на друга — а потом заливисто смеются, нарушая относительную тишину. Черкаш, до этого сопевший, испуганно поднял голову и недовольно посмотрел прищуренными глазами на нарушителей сна.       — Если серьёзно, я бы заставил тебя не смотреть на такое, но ты, кажется, не до конца веришь мне, так что — наслаждайся видом.       Скотт шутит, что ведьмак сейчас достанет глаза — и тот действительно достаёт их. Обоим противно, но деваться некуда, нужно обязательно добавить один. Пацан даже разрешает выбрать цвет глаза — Скотт выбирает зелёный. Потому что фиолетового не было.       — Один лопнул, смотри.       — Фу, нет, убери! — смеётся Скотт и убирает протянутую банку с глазами от себя.       — Мы придём за тобо-о-ой! — угрожает ведьмак и издаёт страшные звуки, которые на самом деле звучали очень смешно.       Они снова смеются, начинают баловаться и почти рассыпают глаза — Скотт вовремя ловит банку, а потом умоляюще просит забрать её, потому что банка была испачкана в липкой жиже и Коутон даже знать не хочет, что это такое.       — Сколько ты этим занимаешься? — интересуется Скотт, когда ведьмак отвлекается на помешивание воды.       — Около восьми лет.       — Долго. А сколько тебе?       Пацан на секунду отрывает взгляд от котла. Задумчиво жуёт нижнюю губу, выдерживая паузу.       — Сколько мне сейчас? — с интригой в голосе уточняет, но, поймав взгляд не-начинай-даже, усмехается. — Мне девятнадцать. Не соток и не тысячелетий. Просто девятнадцать.       — Понятно.       Когда Скотт устало прикрывает глаза — не спать ночами он не привык, — в его лицо снова что-то суют. Он чувствует отвратительный запах гнили и вздрагивает, когда понимает, что так пахнет чьё-то сердце в банке, которую ему протягивают. Настоящее такое, только уже не бьющееся.       — Ну что ты так пугаешься? Ты просто засыпал, я хотел подбодрить, — просто говорит ведьмак, будто в органе нет ничего страшного.       — У кого украл? — шутит Скотт, пусть и всё ещё скривив лицо.       — Не скажу, — вредничает ведьмак и вдруг подмигивает. — Скоро твоё украду.       — Ты флиртуешь?       — Ага. Я сегодня игривый, как шампанское. Не каждый Хэллоуин такие красавчики приходят.       — Оно игристое, — пропуская комплимент мимо ушей, занудствует Скотт.       — Да и не важно.       После ведьмак ведёт себя неожиданно отстранённо и тихо. Он только единожды обращается к Скотту, когда хочет показать ему очень мерзких мокрых червей кровавого цвета. Потом он не разговаривает, не шутит и даже не поглядывает краем глаз на гостя.       Скотт в свою очередь снова изучает внешний вид нового знакомого. Если его, конечно, можно так назвать — упрямый ведьмак до сих пор не хочет называть своего имени.       Он во второй раз убеждается, что тот красивый. Действительно красивый — появляется желание коснуться его лица. Скотт чувствует себя очень странно, смотря на парня, но в хорошем смысле — это, кажется, не бабочки в животе, но всё равно что-то приятное. Но подумает Коутон обо всём этом чуть позже.       Сейчас безумно клонит в сон. За окном темно, но это потому, что в Мире ведьм в Хэллоуин всегда темно, так что не поймёшь, скоро ли утро. Впрочем, Скотт не уверен, что хочет уйти, потому что единственная радость оказаться дома — это возможность поспать. Дальше Скотт проваляется целый день, снова пойдёт на работу, чтобы заговаривать людей всякой ерундой — такова работа менеджера, — вернуться домой поздно вечером, лечь спать. И так по кругу. А тут его хотя бы ведьмак развлекает.       — Если тебе скучно, можешь взять книги сзади тебя. Или мой дневник. Он как книга.       — А ты не хочешь поболтать? — усмехается Скотт.       — Мне некогда, — отрезает фиолетовый, сосредоточившись на травах — не сухоцветах.       Скотт пожимает плечами, начинает рассматривать полку с книгами и действительно находит дневник ведьмака. Там записаны рецепты зелий, заклинания, описания разных ингредиентов для зелий и ни одной личной записи. Напоминает записки волшебника. Читать это всё, впрочем, интересно. Скотт узнал, где ведьмак берёт глаза.       — Держи.       Фиолетовый, наконец, протягивает красивую колбу с готовым зельем. Выглядит оно далеко не как в мультиках: не светилось, не яркого цвета — скорее грязно-коричневого, — и пахло кошмарно. Скотт с ужасом посмотрел на колбу, понимая, что это предстоит ему выпить.       — Знаю-знаю: это ужасно. Я бы сам никогда такое не выпил, — уверяет ведьмак. — Впрочем, дело твоё и решение ты примешь у себя дома.       — Что? Почему?       Пацан кивает, показывая за спину Скотта. Тот оборачивается: дверь в его дом приветливо открылась, подсвечивая синим цветом.       — Оу.       — Ага. Тебе пора.       Он смотрит на ведьмака и понимает — тот расстроен не меньше. Ночь пролетела незаметно. И пусть Скотт не узнал имени у своего таролога и зельетворца, расставаться было немного грустно. Совсем чуть-чуть.       На самом деле, ужасно. Невыносимо.       — До скорой встречи? — спрашивает Скотт, совсем не надеясь на положительный ответ.       — Наверное, — ведьмак ободряюще улыбается. — Удачи, милый.       — Да. И тебе.       Дверь закрывается и тут же растворяется в воздухе. В руках колба с зельем, в комнате тихо, за окном светает — и никаких ведьм. Странное чувство: они были знакомы всего несколько часов, а ощущение у Скотта было такое, будто у него отняли десять лет дружбы, не меньше.       Он ставит колбу на тумбу, решая выпить отвар потом, с трудом переодевается и устало падает на кровать. И только тогда в его голову врезается десяток мыслей.       Милый?