К тебе, спустя две тысячи лет.

Он и не думал что так много помнит о своём детстве и юности. Отчего-то так легко вспоминался отец с его рассказами, уроки, которые он вёл. Неприятие со стороны одноклассников, которые настороженно относились к сыну учителя. Книги, которыми он восполнял пробелы в своём взрослении. Да, мальчишки с улицы знали о разбитых коленях не понаслышке, но он, безупречный Эрвин Смит, знал пятнадцать способов остановить инфекционные поражения на повреждённой коже при помощи сорных, на вид, растений, уныло влачащих своё существование у обочин дорог и мощённых камнем улочек. Его отец погиб в цветущем мае и Эрвин остался совсем один в жестоком мире, на попечении своих сердобольных соседей, воспитывающих двух дочерей. К Альберте, которую он звал Бертой, он относился как и всякий мальчик-подросток: с лёгким презрением и снисхождением. Мистер и миссис Штайнер были к нему добры. Младшая из дочерей, Алоиза донимала его так, словно он был её братом и портила его учебники и книги, рисуя на полях принцесс. Чем старше он становился, тем чаще в школу стали приходить представители разных профессий, чтобы помочь детям определиться с дальнейшей судьбой. Среди них были аптекари, торговцы, ищущие работников, адвокаты, работники газет и армейские. Кадетство совершенно не впечатлило Эрвина, но подействовало на Альберту каким-то совсем немыслимым образом. Всё эти речи о посвящении сердец человечеству звучали, по его мнению, как отборная ересь. Девочка загорелась идеей и ничто на свете было не способно разубедить её. Об этом она сообщила своим родителям, сияя, как начищенный королевский медяк. Тогда они серьёзно повздорили, но Берта, тот человек, который, вопреки всему, стал почти родным, твёрдо решила стать кадетом, и ему ничего не оставалось, кроме как махнуть ей рукой на прощание и отправить её туда, где из детей лепили преданных королю и его семье солдат. Эрвин предпочёл другой путь и отучился в школе, которую, без особого труда закончил с отличием. Он отчаянно желал пойти по стопам отца, могилу которого навещал так исправно, что любой из живущих на земле родителей мог бы позавидовать. На его выпускной явилась и Берта, изменившаяся за три года в кадетском корпусе до неузнаваемости. Лицо девушки стало острее и серьёзней, а из движений исчезла излишняя хаотичность, сменившись скупой плавностью. — С выпуском, Эрвин, — хмуро поздравила его она, обнимая. — Спасибо, Берта. Ты изменилась, — он обнял её в ответ. — Знаешь, а ты нисколько. — Что ты имеешь в виду? — То, что ты вытянулся в длину, а мозгов не добавил. Посмотри на моих родителей. Они стараются как могут. Думают, что смогли дать троим детям всё, что нужно, но тем не менее они ограничены стенами. — Как и ты. — Как и я. Он смерил девушку тяжёлым взглядом. — Знаешь, когда я слушала тебя в детстве то думала, что ты из тех, кто выходит за рамки дозволенного, не боится сказать людям правду, видит дальше и глубже, чем другие. А ты, вместо этого, решил говорить детям то, что велит правительство. Ты никогда не думал, Эрвин, почему твой отец погиб? — Ты хочешь услышать правду, Альберта? — Да. Хочу. — Мой отец погиб потому что я был слишком самонадеян и глуп, рассказывая о его теории всем желающим. Ничего хорошего это не принесло, — он крепко ухватил её за отвороты форменной куртки кадета. — А может быть его убили потому что он говорил правду? — она схватила его за пиджак в ответ, — и тебе следовало сделать что-то большее, нежели поддаться общим правилам? — Мне следовало молчать. Она разжала пальцы и оттолкнула его. — Ты жалок, Эрвин. Твой отец всегда старался показать нам как важно думать головой и искать правду самим. Ты совсем не похож на него и это очень больно признавать.

***

Когда сошёл снег и наступила весна, Эрвин, сам не понимая что он тут делает, стоял среди детей-кадетов, выделяясь своим ростом и возрастом, раздумывая над тем, что сказала ему Берта. Он пробыл стажёром-учителем полгода прежде, чем его начали тяготить правила, где ему следовало начинать урок с восхваления идей первого короля в стенах насчёт важности поддержания мира. Мир поддерживать было важно, только вот среди титанов не было тех, кто разводил долгие политические беседы, полные воды, как лужи Троста в мае. Разочароваться в жизни в семнадцать — редкое качество. Только не для него, человека, который разочаровался в жизни много раньше. — Какая твоя цель, кадет? — Узнать об этом мире всё, сэр. — Имя? — Эрвин Смит, сэр. — Отлично, Эрвин Смит. Ты первым узнаешь, что в этом мире есть неприглядного. Отправишься чистить нужник, умник. В толпе раздался чей-то хохот. — Тебе смешно, новобранец? Имя? — Найл Док, сэр, — тон кадета изменился. — Отлично. Поможешь мистеру Смиту. — Несправедливо! Какого хрена меня заставили тебе помогать? — Найл в сердцах швырнул тряпку в спину Эрвина. — Прекрати вести себя как ребёнок. Разве ты не понимаешь что это наказание призвано унизить нас и показать нам, что мы здесь никто? И пока ты будешь психовать и реагировать так — тебя продолжат унижать. — Я в армию не за унижениями пришёл. Этого мне и дома с лихвой хватило, — злобно сверкнул глазами его невольный напарник. — Вот как. Несчастное детство? — Не твоего ума дело, умник, — огрызнулся Найл, — по твоей гнусной слащавой роже видно, что ты маменькин сынок. Эрвин не выдержал и рассмеялся. — И чего ты смеёшься? Я видел как тебя провожали. Всё эти слёзы гордости за сына, что пошёл в кадеты и сестра, виснущая на твоей шее, — Найл скривил лицо в неподдельном отвращении. — Ага. Так и было. Сколько тебе лет, Найл? Тринадцать? — Вообще-то, мне пятнадцать. Просто я плохо питался. По разным причинам. Не то что ты. Вон какой ты длинный вымахал, поди мясо каждый день жрал. Знаю я таких. Грезите об идеальной жизни, имея хороших родителей, а потом дохнете за стенами пачками. Тупые малолетние идеалисты. — Мне будет восемнадцать осенью. Решение стать солдатом было осознанным, — Эрвин выразительно поднял бровь, — и эти люди — не мои родители. И да, мясо я видел только по праздникам, если тебя это успокоит. А теперь, просто давай закончим и вернёмся к остальным. Как-то незаметно из взаимной неприязни родилась дружба. За год в кадетском, Найл подрос и перестал быть таким угрюмым, обрастая идеалами и идеями. Их привезли на помощь местному гарнизону, где они совершали обход стен, поднимались наверх, используя УПМ и учились заряжать орудия. Там Эрвин и встретил Берту, которая уже год служила в гарнизоне. — Эрвин? Привет! — она приветливо махнула ему рукой, — как у тебя дела? Мы не виделись с самого моего выпуска! Какой ты стал, — она восторженно похлопала его по щекам. — Всё хорошо, Берта, — он улыбнулся, — как твоя служба? Надеюсь, что всё хорошо? — Ага. Ты представляешь, я даже видела их. Титанов. Они просто жуткие, — в зелёных глазах блеснул огонёк былого задора, — хочешь посмотреть? Она увлекла их к противоположному краю стены, села и похлопала с собой рядом, приглашая сесть рядом. — И поэтому мне не хотелось бы туда, — угрюмо хмыкнул Найл, усаживаясь рядом и свешивая ноги со стены, обозревая просторы, простирающиеся вдалеке, — хотя там красиво. Наверное. — Ого, мне кажется, или я вижу будущего солдата гарнизона? Как твоё имя? — Найл Док. И я не хочу в гарнизон. Если вдруг что-то случится, то вы станете вторыми, после разведки, кто пойдёт на корм им, — он кивнул вниз. Под стеной, опершись на дерево, сидел титан, не сводя внимательного взора с них троих. — А что может случиться, Найл? — хмыкнула Берта. Он пожал плечами, а Эрвин усмехнулся. — Ты-то уже явно выбрал свой путь, а, Эрвин? Эрвин поднял брови. — С чего ты взяла? Может я хочу в полицию. — Я сильно в этом сомневаюсь. Вот только и в гарнизон ты не пойдёшь. Ты переосмыслил свою жизнь пробыв учителем, как твой отец, верно? Эрвин уставился вдаль. — Кто знает, Берта…кто знает…. — Твой отец был учителем? Я не знал, — Найл удивлённо посмотрел на Эрвина, — а ещё друг называется. — Мой отец был умным человеком. И у него была одна теория. — И какая же? Титаны это люди, а все люди братья? — всё ещё обиженный Найл скрестил руки на груди. — Сказки, Найл. Рассказы от бабушек и дедушек. Мы скрылись за стенами около ста лет назад. Что было «до», откуда пришли титаны, что случилось перед тем как они пришли? — Тебе не кажется, что ты задаёшь вопросы, на которые ни у кого нет ответа? — Да. Вот только я считаю, что память людей изменилась. Никто не помнит о прошлом. Никто о нём не говорит, а меж тем, наш мир огромен. Тот мир, что не находится в стенах, — он обвёл рукой пространство вокруг, — а что если не всё человечество исчезло? Что, если там есть не только они, но и другие люди? — Знаешь. Я тут подумал…хорошо, что ты не стал учителем. Наверняка тебя закрыли бы в бедламе, где держат умалишённых. Эрвин насмешливо блеснул глазами. — Смотри шире, Найл. Таких любопытных, как я ждёт смерть. Кто-то в этих стенах очень не хочет, чтобы люди знали правду. Он замолчал, продолжая смотреть вдаль. — И всё-таки. Почему ты оказался в приёмной семье? И где сейчас твой отец? — Погиб. Нашли его далеко от дома, неделю спустя. — Ну, это не то, чтобы редкость. Фермера из моей деревни закололи по дороге на рынок, где он продавал молоко, — Найл пожал плечами, — но это не значит, что я не сочувствую тебе, Эрвин. Я тогда, помню, здорово струсил. Ведь именно я обнаружил его тело в лесу, когда собирал хворост. — Скажи мне, Найл. А у того фермера были вырваны ногти на руках? Или были ожоги на груди? Найл поднял брови так высоко, что они слились с линией роста волос. — Что ты говоришь такое? Конечно же нет. Ясно, как день, его ограбили местные бандиты. А почему ты спросил? — Да так, — уклончиво ответил Эрвин, — просто проверял насколько ты наблюдателен.

***

Они шагали по улицам Каранеса. Выходной день в честь дня основания королевства всегда был желанным праздником. Найл, который поначалу был настроен скептически по отношению к разведке, за три года заметно изменил своё мнение. Лидерские качества и талант Эрвина вдохновлять окружающих его людей заражали. Его безумные идеи очаровывали всякого, кто попадал под его влияние и Найл Док, изменившийся за время кадетства до неузнаваемости, не был исключением. Он больше не напоминал того деревенского мальчика, которого колотил родной отец. Он вытянулся и приобрёл присущую любому образцовому солдату выправку. Стоял жаркий день, палило солнце и совсем скоро их спокойной жизни должен был прийти конец. Впереди зима, а следующая за ней весна должна была определить их дальнейшую судьбу. Эрвин, казалось, совершенно не замечал жары и бодро шагал впереди. — Эрвин! — Что такое? Я хотел зайти в книжную лавку и купить кое-что. — Неужели ты не чувствуешь, как палит солнце? Я просто умираю от жары, — в качестве доказательства он расстегнул свою шинель, демонстрируя другу прилипшую к груди рубашку. — И что ты предлагаешь? Пойти на речку и искупаться? Мы потратим весь отведённый нам день на ерунду, а в следующий раз нас отпустят только зимой, когда всё вокруг заметёт так, что в столовую лишний раз не сунешься, не говоря уже о вылазках в город. Найл воровато огляделся. — Вообще-то, я хотел предложить тебе что-то поинтереснее речки и скучных пыльных книг, которых итак полно в библиотеке. Смит насмешливо выгнул густую бровь и скрестил руки на груди. Жест, который всегда бесил его друга. — Удиви меня, Найл. — Вот тебе сколько лет? Двадцать? — Ты прекрасно знаешь сколько мне лет, Найл. К чему этот вопрос? — А сколько раз ты пил пиво в своей жизни? — Так вот куда ты клонишь. Как примитивно. — Подумать можно, как примитивно. Ведь я, великий Эрвин Смит, что раскроет все тайны мира вместе с разведчиками, но никогда не сделает ничего ради друга, который готов пойти за мной куда угодно. Эрвин удивился. Натурально, он стоял растерянно хлопая глазами и растеряв весь свой флёр безупречности. На мгновение Найл решил, что сейчас кулак Эрвина врежется ему в челюсть и он упадёт на пыльную мостовую. Но то, что он просто рассмеётся и согласится пойти с ним вместе он никак не ожидал. — Вот как. Извини меня, Найл. Я иногда забываю о твоей горячности. В какую таверну ты хотел бы зайти? — В любую, чёрт возьми, — он крепко ухватил своего долговязого спутника за рукав и решительно направился на другую сторону улицы, где было менее оживлённо и рос здоровенный дуб. — «Дуб и ленточка», — прочитал Эрвин название, — мне нравится. Давай зайдём пока ты не сварился заживо. В помещении было прохладнее, чем на улице и очень шумно. В углу сидела развесёлая компания, громко распевающая песни нестройным хором пьяных голосов, а возле стойки яблоку было негде упасть. Они протиснулись туда, где трактирщик разливал напитки. — Что будете пить, молодые люди? — Пиво, пожалуйста, — пытаясь перекричать гул голосов произнёс Эрвин, — две кружки. — Может возьмёте кувшин? В честь праздника и потому что вы солдаты отдам со скидкой, — мужчина, стоящий за стойкой улыбнулся Эрвину. — Отлично. Тогда мы возьмём ещё две порции картофеля с сардельками. Эрвин достал из кармана кошель и расплатился. Он взял кувшин, а Найл взял кружки. — Ты заказал картофель с сардельками? Ты в своём уме, Эрвин? Это же целое состояние, — прошипел Найл. — У меня не так много друзей, Найл. Могу я позволить себе хоть один раз почувствовать себя человеком большого достатка? К тому же, я недавно продал квартиру в которой жил вместе с отцом. Большую часть денег я отдал своим опекунам в благодарность за их самоотверженный труд по воспитанию меня и оставил немного себе на карманные расходы. — Зачем ты продал жильё? Ты в своём уме, Эрвин? — бурчал Найл, разливая пиво по кружкам. — А зачем мне жильё, Найл? Едва ли я смогу часто бывать дома, когда пойду на службу в разведку, а дом, в котором тебя некому ждать будет обречён ветшать и покрываться пылью, — он пожал плечами и сделал глоток. — А ты не думал о том, что когда-нибудь женишься? Может даже обзаведёшься парой-тройкой бровастых оболтусов вроде тебя? — Это вряд ли, я не из тех, кто… — его прервал тонкий голос. — Простите, что прерываю вашу беседу, но я принесла ваш заказ. В этот момент Найлу казалось, что само время остановило свой вечный бег. Девушка поставила тарелки на их столик, а он впервые в жизни не смотрел на еду. В падающем из окна свете её волосы выглядели золотыми, а танцующие в светло-карих глазах смешинки заставили щёки покрыться румянцем. — Большое спасибо, — вежливо сказал Эрвин и улыбнулся девушке. — Приятного аппетита. — С-спасибо, — только и смог выдавить Найл. — Ешь, а то остынет. — Ты совсем ничего не заметил, да? — А что я должен был заметить? Найл закатил глаза. — Какой же ты непроходимый идиот, Эрвин. Эта девушка просто красавица, а ты даже не заметил. — Красота. Субъективное понятие, Найл. Красоту человека следует искать в его поступках, а не в смазливых лицах. — У тебя, Эрвин, смазливое лицо. Ах, эти голубые, как лёд глаза и волосы, как золото, — он пропищал это на манер шушукающихся в углу девчонок, — а эта девушка светится изнутри, тогда как за твоей красотой кроется глыба из льда, не источающая эмоций. Он задумчиво потёр подбородок. — Да что во мне такого красивого? Лицо как лицо, — Эрвин равнодушно пожал плечами. — Да ну? А пойди и спроси у неё как её зовут и пригласи на прогулку! Уверен, она тебе не откажет. Смит закатил глаза. В его планы совершенно не входили прогулки, но чтобы Найл прекратил его донимать он сделал так, как он просил. Девушка как раз собирала черепки от разбитой кружки у столика развесёлой компании. Один остряк шлёпнул её по заднице и остальные залились громким смехом. Он, в несколько шагов, преодолел расстояние и крепко ухватил весельчака за ухо, заставляя его завопить. — Эй, солдатик, ты в своём уме? Ты что себе позволяешь? Или забыл на чьи налоги существуешь? — Извинись перед девушкой, — холодно потребовал Эрвин. — А если не извинюсь? Тогда что? — Тогда я выведу тебя отсюда и покажу на что ушли твои налоги, — он крепче сжал ухо негодяя, делая предупреждающий жест его друзьям, — будете мешать и вам достанется. — А сил-то хватит, сопляк? Нас четверо, а ты один? — А кто вам сказал что он один? К ним спешно приближался трактирщик и Найл. — Если вы не извинитесь, то вами займётся полиция. Отпустите его, юноша, — попросил трактирщик Эрвина, — а вам должно быть стыдно. Напились, разбили кружки и пристаёте к девушке. Всё ещё гневно сопя мужчина пробормотал: — Извините. — Что-то плохо тебя слышно. Когда ты ржал весь бар тебя слышал. — Извините, — сказал мужчина громче, краснея от стыда. Когда компания весельчаков расплатилась с трактирщиком и ушла, мужчина им улыбнулся. — Смелый поступок, молодые люди. На свете не так много смельчаков, желающих вступиться за девушку в беде. — Папа, перестань. Мне неудобно. Этот солдат мог пострадать из-за меня. К тому же, такие, как этот хам встречаются каждый день. — Ну что ты такое говоришь, Мария? — Я говорю как есть. Сегодня он спас меня от хамов, а завтра кто-нибудь снова сочтёт забавным ущипнуть меня, или свистнуть мне вслед. Таковы уж мужчины. — Тогда вы можете сказать, что вы под моей защитой, Мария. Уверяю, несмотря на байки о налогах, которые нас содержат, мало кто рискнёт вступить в прямую конфронтацию с такими, как я. Девушка хмыкнула и хитро сощурила глаза. — Вот как. Значит, вы решили стать моим рыцарем? И как ваше имя? — Меня зовут Эрвин. Эрвин Смит. — А ваш друг? Вы не представите его? Эрвин улыбнулся. — Я думаю, что он и сам может представиться. Обещание — это нелегко. И тем не менее, Эрвин и Найл частенько ускользали по вечерам в город, чтобы пропустить кружку-другую пива и проводить закончившую работу Марию домой. Обычно они рассказывали ей байки из кадетской жизни, а она рассказывала им о посетителях таверны, а потом все трое весело хохотали. Осень пролетела незаметно и на смену ей пришла зима. Найл схватил простуду и его закрыли в лазарете, а Эрвин, верный своему обещанию, пришёл в таверну. — Эрвин? Ты сегодня рано, — Мария улыбнулась ему, — Найл не с тобой? — Он схватил простуду и передавал свои глубочайшие сожаления. — Вот как. Скажи, ты составишь мне компанию? Я хотела сходить за покупками, но боюсь, что одна всё не донесу. Они шли по рынку и он испытывал странное чувство, которое и прежде посещало его в её присутствии. То, что началось как забавная игра незаметно переросло в желание видеть Марию чаще и дольше. На улице кружился снег, оседая искристыми крупинками на её светлых волосах, а нос и щёки раскраснелись от мороза, когда она крепко схватила его за руку и потащила к палатке, где торговали яблоками в карамели. — Тебе нравится? — спросила она, с хрустом откусывая румяный бок фрукта с тонкой корочкой. — Нравится, — улыбнулся он в ответ, — никогда не ел ничего подобного. — Эрвин, ты что, прежде не ел яблок в карамели? — она весело рассмеялась. — Честно говоря, я никогда не жил богато. Мой отец был школьным учителем, а у приёмных родителей нас было трое. Если кому-то из нас и перепадало сладкое, то это Алоизе — она младшая. В её глазах танцевали смешинки. — А девушка у тебя есть? — Что? Нет. Я же кадет, Мария. — Ну, там ведь и девушки есть. — Есть. Вот только их воспринимаешь как таких же солдат. Они совсем другие, Мария. Не такие, как ты. — У тебя прилипла карамель. — Что? Где? Она поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Эрвин задохнулся от нахлынувших на него эмоций. Контраст мороза и тепла её лёгкого дыхания, пахнущего яблоками и карамелью. Земля словно ушла у него из-под ног. — Так-то лучше, — улыбнулась девушка, отстраняясь. Он потянул её на себя и поцеловал ещё раз. Мария вздохнула и он углубил поцелуй, крепче сжимая ладони на её талии. Мир вокруг перестал существовать. Никакого снега и колючего ветра, пробирающегося за воротник шинели. Только они двое. Наконец, поцелуй закончился и Эрвин отпустил её. — Вот теперь и правда замечательно, — он взял её под руку и они продолжили путь. В один из дней его побег едва не провалился. Не в меру любопытный Майк Закариас подкараулил его у места, откуда Эрвин обычно совершал побег. — Так-так-так. Это же образцовый кадет Эрвин Смит. Какого ты тут забыл так поздно? — Привет, Майк. Сам-то, чего не спишь? — Инструктор попросил меня сходить в город за выпивкой, — пожал он плечами. — Тогда отчего не выйти через ворота? Тебе ведь наверняка дали пропуск? — Я увидел тебя и решил посмотреть, куда ты пойдешь. Я и не думал, что кто-то вроде тебя сбегает по ночам. — У меня есть дела. Могу составить тебе компанию, если хочешь. Вдвоём идти явно веселее. — Я думал, что тебе больше по душе компания Найла. Удивлён, что он не увязался за тобой. — Я соврал ему, что сегодня помогаю в библиотеке, а он терпеть не может книг. — Всё интереснее и интереснее. А что если я тебя сдам? Их взгляды встретились в немом поединке. — Думаю, что в таком случае, я должен буду доложить руководству кадетского училища о злоупотреблении алкоголем на рабочем месте инструктора Харрисона. — Как ты, чёрт возьми, узнал? — Наблюдательность, Майк. Только и всего. У него постоянно дрожат руки, да и выглядит он не лучшим образом. — Ладно, идём со мной, я скажу что мы вместе по его поручению. Эрвин покачал головой. — Иди, встретимся по ту сторону забора. — Ты знал, что Харрисон бывший разведчик? — Да. Помнится, он и сам об этом упоминал. — А о том, что он один выжил из отряда и вернулся знал? — Нет. О таких подробностях мне не известно. Теперь понятно, отчего он всё время ругает новобранцев и пьёт, как проклятый. — Ты уже решил куда будешь вступать? Ходят слухи что ты займёшь в этом выпуске первое место по всем фронтам. — Разведка, — спокойно ответил Эрвин. — И все эти рассказы о титанах не пугают тебя? — Пугают, Майк. Как и любого нормального человека. Но у меня есть свои причины выйти за стены. — И какие же это? Ты хочешь доказать что люди за стенами не вымерли? Узнать что внутри у титанов? Или за этим кроется что-то ещё? — Кто знает? — задумчиво протянул Эрвин, — может всё и сразу? Майк неожиданно склонился к нему и обнюхал. — Эй! Ты что творишь? — Извини. Просто хотел кое-что проверить. — И что же? Парень замялся, словно ему было неудобно об этом говорить. — Знаешь, у меня есть особенность. Я чувствую от каждого свой особый запах. Мой папаша был охотником и с детства приучал меня к своему ремеслу, да только вот он заболел и умер, а одному мне стало тяжко, вот я и решил податься в солдаты. И тогда я понял, что каждый человек имеет свой собственный запах. Эрвин поднял брови. — Как интересно. И что ты чувствуешь, когда я рядом? Какой запах преобладает? — Никакого. Ты совершенно не имеешь запаха и это интересно. Никогда не встречал человека, которого так трудно прочесть и понять. Кстати, зачем ты идёшь в город? Какое у тебя дело? — Девушка, Майк. У меня там девушка. На утреннем построении Майк, стоящий справа от него, негромко хмыкнул. — Ты не соврал, когда сказал мне о девушке, Эрвин. Ценю твою честность. И знаешь, я подумал о том, что ты сказал вчера…я тоже хочу в разведку. — О чём вы там шушукались с Майком? И почему тебя не было всю ночь? — мрачно пробурчал Найл. — Извини, я зачитался. Пока убирал нашёл очень интересную книгу. Хочешь о ней послушать? — Нет уж, избавь меня от такой чести, Эрвин. Мне это совсем не интересно. Я хотел предложить тебе сбежать в город, но ты явно пойдёшь отсыпаться после отбоя. И ты не ответил, что от тебя нужно Закариасу? — Ничего. Он просто спросил нет ли у меня конспекта по титанологии. — Тц. И кому они нужны? Месяц-другой и мы покинем это место, заступив на службу в разные ведомства. Ты, кстати, не передумал? — Нет, Найл. Я остался верен своему выбору. Найл выглядел удивлённым. — Ты….разве ты не заметил, как она смотрит на тебя, Эрвин? Ты нужен ей, — он неловко схватил его за отвороты шинели, словно не мог поверить в то, что кто-то способен выбрать титанов. — Она мне тоже нужна, — щёки залил предательский румянец. — И именно поэтому ты выберешь их? Титанов, Эрвин? Да кто в здравом уме поступит так глупо как ты? — в глазах Найла блеснули злые слёзы, — я бы всё отдал, чтобы она выбрала меня, но даже когда я рядом с ней, то она смотрит только на тебя. Он замахнулся и ударил Эрвина в челюсть. — Эй, Найл, да что на тебя нашло? — Майк крепко схватил его, не давая нанести второй удар. — Пусти, Закариас, я ещё не всё сказал! — Какого дьявола здесь происходит? От безделья вы решили затеять драку? Док, будешь наказан. — Сэр. Это моя вина. Найл ни при чём, — Эрвин встал, потирая челюсть, — я спровоцировал его, и если кто-то и должен понести наказание, то это я. Инструктор удивлённо поднял брови. — Странно. Среди прочего быдла ты всегда был самым рассудительным, Смит. Но раз ты утверждаешь, что виноват, значит будешь наказан. Расходитесь. — Как благородно, Эрвин. Спас убогого? Только вот мне не нужно твоё благородство, — прошипел Найл. Эрвин пожал плечами. — В этом нет никакого благородства. И жалости тоже, но если ты считаешь себя убогим, то отговаривать тебя я не стану, — он развернулся на каблуках и ушёл. — Дурак ты, Найл, — беззлобно буркнул Майк. — Да ну? Я бы поспорил с этим, Закариас. Зима закончилась, а вместе со снегом и ледяными покровами, казалось, истаяла и злость Найла на Эрвина. Возможно, в немалой степени этому способствовала Мария, которая уговаривала Найла сменить гнев на милость, хоть и не была посвящена в суть их конфликта, но не могла не заметить как напряжённо они держатся рядом друг с другом, изредка обмениваясь репликами через губу. Эрвин сидел под раскидистым деревом и читал книгу, сосредоточенно нахмурив брови. Осторожно, стараясь не выдать себя Найл шёл через тренировочное поле, когда заметил, что Смит не один. Рядом с ним сидел, привалившись к дереву Майк и тоже что-то увлечённо читал. Найл замялся. С одной стороны, ему до ужаса хотелось подойти к своему другу, а с другой — он немного побаивался странноватого Закариаса. Единственного кадета, который был старше, чем Эрвин. Он перевёлся к ним год назад из южного кадетского корпуса и быстро нашёл общий язык с Эрвином, что вызывало в душе Найла, считавшего себя его лучшим другом какую-то почти иррациональную ревность. — Найл! Чего ты там мнёшься? Давай к нам, — за своими раздумьями он не заметил, что на него обращены два пристальных взгляда. Эрвин улыбался ему так, словно не было несколько месяцев отчуждения. — Привет. — Привет. Рад, что ты снова решил начать говорить со мной. — Думаю, что и со мной ты знаком не лучшим образом, Найл. Я Майк Закариас, — здоровяк протянул ему руку, — будем знакомы. — Эрвин. Прости, я вёл себя как непроходимый идиот. Мне не стоило бить тебя. Мир? — он протянул своему другу ладонь. — Мир, — Эрвин пожал его ладонь, — давай договоримся с тобой доверять друг другу. В конце концов, скоро наш выпуск и нам предстоит служить всем вместе. Найл неловко плюхнулся рядом и опёрся на дерево. — Как думаешь, какая жизнь нас ждёт, Эрвин? — Думаю, что на этот вопрос никто не в состоянии дать внятного ответа, Найл. Нелёгкая — это точно. А дальше всё зависит только от нас. Выпуск кадетского корпуса был размашистым и громким. В Каранесе нигде нельзя было скрыться от будущих защитников стен. Всё, как один, сегодня были весёлыми и пьяными. Одних впереди ждала безопасная жизнь за стенами, хорошее довольствие и столичные улицы, где единственным мрачным пятном было существование Кенни-Потрошителя: городской страшилки, гуляющей среди полицейских. Других ждала защита стен в приграничных районах, а третьи должны были выйти за их пределы и сразиться с титанами. Но не сегодня. Сегодня воздух полнился залихватский музыкой и морем пива, танцами при луне и последними дружескими потасовками вчерашних однокашников. Эрвин и Найл, по очереди, старались украсть внимание Марии, лавирующей меж длинными столами с подносами. Наконец, когда первый голод вчерашних кадетов был утолён, девушка смогла позволить себе потанцевать со своими дорогими друзьями. Раскрасневшаяся после танца с Найлом, она упала на скамью рядом с Эрвином и отобрала у него кружку, чтобы промочить горло. — А может и со мной выпьешь, красавица? — кто-то из толпы весело присвистнул, но красноречивый взгляд Эрвина, увлекающего девушку на улицу, несколько охладил пыл весельчака. — Как романтично. Ты спас меня от толпы пьяных дураков в первую встречу, а теперь оберегаешь от ненужного внимания толпы на свежем воздухе, — девушка хихикнула и уткнулась лбом в его плечо. — Я бы делал это всю оставшуюся жизнь. — Лучше потанцуй со мной. Он кружил в танце Марию, наслаждаясь уютом вечера и её глубокими блестящими глазами. Он признается ей. Скажет о своих чувствах. Сегодня или никогда. — Ты такой задумчивый, Эрвин. Ты стал лучшим кадетом, тебе есть чем гордиться, а ты молчишь весь вечер, — Мария мягко рассмеялась и он улыбнулся ей в ответ. — Я просто не знаю с чего начать разговор. Даже то, что я стал первым и то рассказал тебе Найл. — Вот уж не поверю. Тот Эрвин, которого я знаю никогда не лезет за словом в карман. Эрвин, который никогда не лез за словом в карман растерял все патетичные речи, что были заготовлены им, по случаю, и сейчас краснел, как мальчишка, ворующий груши в саду у соседей и пойманный с поличным. — Я…хотел признаться тебе, Мария, — слова застревали комом в горле, слипаясь в безобразного монстра, несвойственного ему косноязычия. Сейчас ему казалось, что приказать людям пойти и умереть во имя его мнимых идеалов и то проще, чем признаться одной единственной девушке на свете в том, что она ему дорога и он хочет защищать её до последнего вздоха. — В чём же это? — девушка лукаво сощурила глаза и, дразнясь, поцеловала его в длинный нос. Он внезапно посерьёзнел и взял её за руку. Глубоко вдохнул, так, словно собрался нырнуть на большую глубину и негромко произнёс: — Ты мне очень дорога. И я…думаю…нет, не так. Я люблю тебя, Мария, — его признание прозвучало крайне неловким, а щёки тронул румянец невесть откуда взявшегося стыда. Щёки девушки порозовели. — Боже правый, Эрвин. Я…ты мне тоже очень дорог. — Значит, ты согласишься стать моей женой? Я не смогу тебе пообещать огней столицы и несметных богатств, но отдам тебе всего себя. Все мои тайны станут твоими, — сейчас или никогда. Сердце отбивало залихватскую чечётку где-то у острого кадыка. Вдруг его опрометчивое предложение истолкуют неверно, а его самого поднимут насмех? Она поцеловала его, не давая договорить, а потом резко отстранилась и серьёзно взглянула на него. — Я согласна стать твоей женой, Эрвин…. Он почувствовал, как тепло наполняет его душу. А через секунду, в майскую духоту, ворвался холод января, пробирающий до костей вместе со следующей фразой: — Но пообещай мне, что выберешь полицию. Я не хочу выйти замуж за идею. Прости. Он легко сжал её ладонь своей и кивнул, наслаждаясь последними минутами близости. Эрвин Смит мог принять многое и на многое был готов ради тех, кто был ему дорог. Когда-то он хотел стать учителем истории и остаться в стенах, чтобы сеять в умы детей светлые мысли, но как оказалось, его идеям нет места в школьных стенах. Только сейчас было в разы больнее. Он пустил девушку в своё сердце, готов был разделить с ней тайны мира, которые он, несомненно, откроет, а получил в ответ признание в том, что Мария не из тех, кто горит желанием знаний и тайн мира, сокрытых за стенами. В её глазах читалось желание семейного уюта и тихих вечеров, где она будет встречать его с работы и делиться с ним новостями. Видит небо, он любил эту девушку и мог бы изменить мир даже став полицейским. Вот только перед глазами тотчас рисовался образ отца, изувеченного неизвестными до неузнаваемости. В его душе шла нешуточная борьба. Вправе ли он ставить под удар жизнь женщины, которую любил и детей, которые у него неминуемо появятся, если он сейчас сдастся? Ответ он нашёл в её глазах, что в противовес его ледяным были тёплыми. Нет, не в праве, поэтому, скрепя сердце, он поцеловал ей руки и произнёс так холодно, как только мог: — Тогда желаю тебе найти того, кто сделает тебя счастливой.