В любви и на войне все средства хороши

      Если бы когда-нибудь Аято спросили, что он любит больше всего, мужчина бы без колебаний ответил: «Своих близких. И чай с шариками.» Не сказать, что он был беззаботным, — глава Комиссии Ясиро просто не может быть беззаботным, — но редкие моменты отдыха, и любимый чай скрашивали серые будни. Он был безмерно благодарен Аяке, взвалившей на свои хрупкие плечи часть его обязанностей, но после всех разборов документов, бесконечных переговоров и потягивания за ниточки в нужный момент, у него просто не оставалось никаких сил встречаться с народом. От обмороков переутомления его спасали лишь стабильные, силами Томы, тащившего его в постель едва ли не за ноги, пять часов сна, и бодрящий напиток, приготовленный все тем же Томой. Честно, иногда Аято не представлял, как они с Аякой жили без него ранее.       Однако, вот уже месяц, ни Томы, ни Аяки в поместье не было.       Примерно полтора месяца назад Путешественница неожиданно, как и всегда, возникла у ворот поместья, широко улыбаясь, а за ее плечом парила ее маленькая подруга. Аяка, сдерживаясь из последних сил и стараясь сохранить лицо «юной госпожи Камисато», поприветствовала ее и тут же утащила в свою комнату, обустраиваться. Аято был рад за сестру, у которой наконец появилась настоящая подруга, не пытавшаяся примазаться к их клану, как это было иногда раньше, когда его сестра была совсем маленькой, и не слишком хорошо разбиралась в людях.       Они с Томой снова играли в сёги, и снова Тома проигрывал. Люмин, увлекаемая Аякой в сторону дома, помахала Аято, он лишь улыбнулся и махнул ей в ответ, слегка отвлекшись от игры.       — Вака, может вы уже признаетесь Путешественнице? — рука главы Ясиро с фигурой замерла в воздухе, не коснувшись доски. На лицо мужчины легла тонкая улыбка, от которой у людей обычно по спине пробегал холодок, но Тома, сейчас внимательно смотрящий на доску, совершенно не замечал её.       — В чём же я должен признаться? — он установил фигуру на положенное место, заставив слугу прикусить губу и глубоко задуматься над своим следующим ходом.       — Уже несколько месяцев вся Инадзума делает ставки встречаетесь вы, или нет, — фигура Томы щелкнула по доске, и Аято тут же «съел» её, обернув на свою сторону. — Ай… Всё поместье Камисато поставило на «Да». Даже госпожа.       — Хо-о-о, как интересно, — последний ход завершился и Тома, отправился в глубины отчаяния, понимая, что теперь ему придется, по условиям спора, съесть очередное странное блюдо, которое Аято найдет для него. — А теперь, пожалуйста, подробнее, что там за спор?       В тот же момент Тому, от взгляда на лицо комиссара прошиб холодный пот, ведь он ненароком, задумавшись над игрой, выдал информацию, которую Аяка ему строго-настрого запретила говорить брату. В голове парня лишь звучал безостановочный крик, и, несмотря на Глаз Бога, который у него был, он ощущал себя кроликом перед удавом, который медленно сжимался вокруг него. Несмотря, на то, что он уже проболтался, решился включить идиота, ведь принимала ставки Гудзи Яэ, а ее он боялся больше, чем даже комиссара в моменты гнева.       — А какой такой спор? Я ничего такого не слышал.       — Тома…       — Ой-ой, кажется я пришла как раз вовремя, — управляющий вздрогнул, медленно оборачиваясь.       Прямо за его спиной, хитро улыбаясь, стояла никто иная как та самая Гудзи Яэ, главная жрица храма Наруками. Женщина слегка прикрыла улыбку томиком очередного легкого романа, не сводя предупреждающего взгляда с Томы. Парень уже понял, что попал между молотом и наковальней, ведь Яэ Мико совершенно не переваривала Аято, с которым была вынуждена контактировать по делам комиссии, но лишь потому, что в хитрости он ничуть не уступал ей, пятисотлетнему ёкаю. Впрочем, молодой комиссар отвечал ей полной взаимностью.       — Ох, госпожа Гудзи, какими судьбами? — Аято оперся локтями на стол и положил подбородок на сплетенные между собой пальцы. — Не ожидал увидеть вас так скоро, вы ведь только недавно прибыли из Сумеру. Дорога должна была быть долгой, неужели вы не устали?       — Я тронута вашей заботой, комиссар Ясиро, однако дела, к сожалению, не ждут, — женщина лишь хихикнула, снова прищуриваясь — эта сцена крайне развлекала её. — К тому же, здесь разворачивается нечно интересное, как я погляжу.       — Что вы, госпожа Яэ, происходит не более чем разговор господина со слугой. Который проговорился, что вот уже некоторое время вся наша прекрасная Инадзума занята в некоем споре, касающемся непосредственно меня и Путешественницы, — Аято заметил еще один колкий взгляд кицуне, от которого Тома вспотел еще сильнее и попытался слиться с местностью. — И по вашей реакции я могу судить, что вы более чем замешаны в этом. Не могли бы вы объясниться, госпожа Яэ? — на последних словах с лица мужчины исчезла всяческая напускная доброжелательность, а его взгляд пронзал жрицу, будто тысяча раскаленных ножей.       — Ох, помилуйте, комиссар, у меня и в мыслях не было пускать слухи, подрывающие репутацию клана Камисато, — впрочем, женщину этот взгляд ничуть не смутил, она все еще продолжала расслабленно ухмыляться. — Однако, я никоим образом не удивлена появлению этих слухов. К тому же, после вашего участия в делах клана Хиираги, молва о вас с путешественницей, спасшей Инадзуму разлетелась буквально со скоростью света, и как можно винить людей в том, что они желают вам счастья? — она театрально развела руками, на что у Аято едва заметно дернулся глаз. Оставалось лишь надеяться, что сама Люмин ничего не знает об этих слухах.       Вечером того же дня, когда жрица, порази ее молния, вернулась в храм, а Тома очень долго извинялся, рассказав также, что ставки принимает именно Гудзи, после чего раздраженный Аято отослал его прочь, мужчина сидел в своем кабинете, разбирая остатки документов на сегодня и размышлял. Нужно было пресечь эти слухи раньше, когда Цукаса впервые доложил ему о них. Да, изображать неведение было непросто, однако о ставках он действительно не знал. И если нашлись те, кто рад этому, то найдутся и те, кому их предполагаемые отношения встанут поперек горла.       — Саю.       После мгновения тишины в комнате возникла девочка в костюме мудзины. Она лишь слегка зевнула, но тут же заняла место на татами перед столом в кабинете комиссара, склонив голову и ожидая указаний.       — Ты должна охранять Люмин, но так, чтобы она ничего не заподозрила. В бой не вмешиваться без крайней необходимости, обо всех подозрительных личностях сообщать лично мне, ясно? — Саю лишь кивнула, снова тихонько зевая. Несмотря на ее любовь ко сну и отлыниванию от заданий, Аято знал, что она будет лучшим выбором в этом деле, тем более если приказ отдаст он лично. — Свободна.       Лишь когда куноити исчезла с глаз, мужчина позволил себе расслабиться. Мало кто знал, что Путешественница действительно была ему небезразлична. Она была доброй, самоотверженной, не жалела жизни, если кто-то нуждался в ее помощи и всегда отвечала на зов. А главное, что для неё все — люди и нелюди, боги и смертные — были абсолютно равны. Но он прекрасно знал, что она не задержится в этом мире надолго. Может, у него в запасе было еще несколько лет, чтобы быть с ней, но как только, по словам Аяки, она найдет своего брата, они уйдут из Тейвата в поисках нового мира.       Когда он был ребенком, а Аяка родилась совсем недавно, то спросил отца, почему они с мамой поженились. Отец ответил лишь, что понял, что хочет быть с этой женщиной до самой смерти, едва увидев ее. На вопрос же Аято о том, что было бы, если бы мама ему отказала, мужчина ответил, что отпустил бы, если бы она того пожелала.       — Но ты ведь любишь маму. Как бы ты смог отпустить её?       — Надеюсь, однажды ты сможешь понять это, сын, — отец лишь вздохнул и посмотрел на жену, сидящую в саду и играющую с крошечной дочерью, из чьего свертка раздавались громкие радостные визги. — Порой, если любишь кого-то, тебе достаточно просто знать, что он в порядке, жив и у него все хорошо, несмотря на то, что вы не можете быть вместе, — он погладил Аято по голове и улыбнулся. — Я бы ни за что не захотел привязывать Каё к этому месту, если бы на то не была её воля. Даже перед свадьбой предложил ей отказаться в последний момент. Но она тогда меня чуть не ударила и сказала, что уже пообещала быть со мной до конца. Даже болваном назвала, — мужчина улыбался такой мечтательной глупой улыбкой, что маленькому Аято тогда стало даже чуток противно, но он не мог забыть отцовские слова с того дня, как бы ему ни хотелось.       Ведь теперь прекрасно понимал, о чем он говорил.       Он знал, что не сможет подрезать ей крылья и усадить в золотую клетку, лишь бы она осталась с ним, ведь, стань она его женой, хозяйкой этого поместья, лишилась бы всего остального мира, что был открыт перед ней сейчас, не смогла бы покинуть Тейват с единственным близким ей человеком, и, скорее всего, рано или поздно возненавидела бы Аято. Она считала его другом, который примет ее в любое время, позволяя отвлечь себя от работы, чтобы выпить немного чая с шариками и поговорить о том, что творится за пределами Инадзумы, куда у Аято не было хода. И пусть всякий раз, когда она ступала за ворота поместья, чтобы продолжить свои приключения, его чувства собственничества, ревности и страха, что она больше сюда не вернется, поднимали свои уродливые головы в груди, скручивая внутренности в тугой комок, он давил, давил и давил их, чтобы не осталось и следа, чтобы не сорваться и действительно не отрубить ей крылья накорню, оставляя подле себя. Аято сам себя боялся в такие моменты, но все продолжал бороться с отвратительными чувствами, с каждым разом все больше мешавшими ему жить.       После отбытия Люмин с Аякой и Томой, а так же Саю, которая по его приказу навязалась им в попутчики под предлогом быть от него как можно дальше и спать до посинения, отбыли из Инадзумы, его от этих чувств, грозивших поглотить с головой, спасали лишь письма сестры, первое из которых пришло через неделю после прибытия их компании в Гавань Ли Юэ, судя по дате в верхнем уголке. К письму прилагалось несколько снимков, некоторые из которых были сделаны явно посторонними. Вот Люмин с Аякой рассматривают карту города, чтобы остановиться на ночлег, после чего напроситься к кому-нибудь в попутчики до Мондштадта. Глядя на возбужденное настроение сестры Аято неволько улыбается, ведь это первый для неё опыт ночевки вне дома, не считая каюты «Алькора», разумеется. Путешественница сосредоточенно прикусила губу, что-то разглядывая, а Тома…       В груди Аято вспыхнуло мерзкое чувство ревности, ведь Тома, стоя чуть позади, разговаривал с неизвестным темноволосым мужчиной с серьгой в левом ухе, который, явно зная, что собеседник не обратит внимания, смотрел на Люмин невероятно нежным взглядом. Таким, каким нередко его отец смотрел на мать. Лишь усилием воли он снова, в неизвестно какой раз за эти дни, раздавил и это чувство, ведь самому себе уже сотню раз обещал, что не станет заставлять её. Да и, будь у неё кто-нибудь, Паймон давно бы проболталась об этом. Немного, но это вселяло надежду.       К счастью, на других фото были только Аяка, Люмин и Тома. Изредка в кадр влезала Паймон, было много снимков города, а также несколько фото с борта Алькора, показывающих улыбающуюся компанию, вместе с Бэйдоу и Казухой, который еще на фестивале Иродори догадался о чувствах Аято к Путешественнице, и точно не стал бы пытаться завести с ней отношения. Не таким человеком он был, несмотря на то, что Люмин ему тоже нравилась.       Аято убрал фотографии в шкатулку к остальным, и спрятал ее в одно из потайных отделений своего небольшого шкафа. Письма сестры он хранил на виду, чтобы никому не приходило в голову искать что-то еще, ему не нужно, чтобы у Люмин были проблемы из-за него, тем более, что скоро, как говорилось в последнем письме Аяки, они должны были вернуться, и с большими новостями из Сумеру.       Почему он так легко отпустил сестру? Она упрашивала его отпустить её с Люмин и Томой еще с самого снятия указа Сакоку, но из-за фестивала дел было невпроворот, к тому же пришлось срочно разбираться с Мацуурой и всей этой подставой со свадьбой Чисато и Камадзи, хотя поначалу он был даже рад за этих двоих, ведь уже давно знал, что они влюблены друг в друга, и надеялся, что рано или поздно у них всё получится. Лишь когда всё улеглось, у них с Аякой состоялся серьезный разговор о поездке, и сестра убедила его, что разберется как следует со всеми делами, и недавно писала подруге, сейчас находившейся в Сумеру, что хотела бы принять ее предложение о совместном путешествии. А добавив, что хотела бы побывать на родине Томы, густо покраснела и спрятала лицо за веером. Тогда Аято окончательно всё понял, но возражать не стал. В конце-концов, Тома был едва ли не единственным человеком, которому он мог без опаски доверить сестру. К тому же, Аяка была счастлива и буквально светилась, а ее счастье было для него одним из приоритетов.       Но, у судьбы были собственные планы на его жизнь, а потому, когда компания наконец вернулась в Инадзуму, встретить их Аято не смог, хотя ему очень сильно хотелось наконец увидеть Люмин и сестру, поскольку его вызвала к себе сама Её Превосходительство, для срочного разговора, который как говорилось в письме, не требовал отлагательств, и Аято был вынужден подчиниться.       Когда он вошел в Тэнсюкаку, то, к своему удивлению, увидел Сёгуна Рай… нет, саму Электро Архонта сидящей за низким столиком в сэйдза, по правую руку от нее находилась Яэ Мико, на мгновение ухмыльнувшаяся самой дьявольской улыбкой, какая только могла быть в ее арсенале, а на самом столике лежало несколько листов, чем-то исписанных. Аято поприветствовал Архонта, поклонившись, и ожидая разрешения подойти ближе. Эи легко кивнула и, напротив, улыбнулась самой мягкой улыбкой, которой он никогда не ожидал увидеть у их правительницы.       — Присаживайтесь, Камисато-сан, — она указала на место напротив них обеих и мужчина подчинился, снимая обувь, прежде чем ступить на татами. Все двери были закрыты, но он прекрасно знал, что за каждой из них стоит по два досина, а оружие он сдал еще тогда, когда вошел в главные двери замка. Неизвестно почему, но у Аято вдруг возникло нехорошее предчувствие, словно прямо сейчас решится его судьба, не меньше. Он будто снова стал подростком, только что принявшим обязанности комиссара и получившим первую аудиенцию у Сёгуна Райден. Ладони в перчатках вспотели, но он не подавал вида, продолжая сохранять серьезное лицо, хотя хитрый взгляд, который Яэ то и дело бросала на бумаги, заставлял его нервничать. — Не желаете чая, сладостей?       — Нет, благодарю, — это предложение и нежная улыбка сбивали его с толку, Он что-то натворил? Кто-то из его подчиненных что-то натворил? Неужели кто-то попытался его предать, и всё, над чем он работал долгие годы, пошло прахом? Аято уже почти поддался панике, как вдруг, словно гром среди ясного неба, прозвучал вопрос Её Превосходительства:       — Камисато-сан, вы не задумывались о женитьбе?       Сначала он подумал, что ему послышалось. Галлюцинации от недельного недосыпания, не иначе. Но несколько минут молчания и еще более хитрая улыбка Яэ ясно донесли до него, что этот вызов был не просто вызовом для серьезного разговора по делам комиссии, а все подстроила проклятая лиса! Рука непроизвольно потянулась к мечу, которого при нем не было, и Аято был вынужден сжать руку в кулак, чтобы не придушить ее прямо тут, отчего ногти едва не пропороли кожу перчаток. Он надел одну из своих самых естественных улыбок и лишь покачал головой:       — К несчастью, Ваше Превосходительство, у меня совершенно нет времени думать о таких вещах, — он вздохнул и опустил низко голову, посылая, Яэ самый жуткий взгляд из своего арсенала, как бы говорящий: «Я тебе потом устрою!», и тут же, распрямившись, посмотрел на Архонта. — Но, могу я узнать, чем же вызван Ваш интерес?       — Не так давно Мико рассказала мне о назревающем недовольстве среди вассальных кланов Комиссии Ясиро, — Аято выругался про себя, ведь ему так же недавно доложили о зреющем заговоре, который он надеялся распутать после возвращения Люмин и Аяки. — Причина недовольства у кланов одна — отсутствие в клане Камисато наследника, который, в случае чего, принял бы на себя обязанности комиссара. Я не могу заставлять вас, Камисато-сан, но и попыток внести разлад в Трикомиссию я тоже допустить не могу. Не после того, что Инадзума пережила по моей собственной глупости, — женщина отхлебнула маття и быстро съела всю шпажку трехцветных данго. — Потому, несмотря на ваш ответ, я вынуждена спросить, есть ли у вас кто-то достойный на роль вашей жены? Ведь даже если у вас не было времени думать о свадьбе и отношениях, подходящий кандидат все же должен быть.       Вот оно. Вот тот самый момент, к которому явно вела эта чертова кицуне, которая сейчас спокойненько пила чай, даже не смотря в его сторону. Он вспомнил о том споре и, несмотря на весь здравый смысл, ему хотелось стукнуться головой о стол: Яэ ведь явно тоже поставила сумму, и сумму немаленькую. Если она поставила на то, что Аято и Люмин не имеют отношений, то точно загрызет его, если он сейчас скажет, что у него есть на примете кое-кто, и эта дрянь точно знает, чье имя он назовет. Если же она поставила на то, что у них есть отношения, то будет всячески портить ему жизнь весь его оставшийся век, если он скажет, что кандидатов нет, но тогда ему придется жениться на выбранной Архонтом девушке, чего он очень не хотел, ведь тогда он уже не смог бы объясниться в своих чувствах к Люмин. Хоть он и здраво понимал, что вряд ли сможет жениться по любви, как его родители, он должен был сделать хотя бы одну попытку и признаться Путешественнице. И тогда он решился пойти ва-банк.       — Вы правы, Ваше Превосходительство. Такой человек на примете у меня действительно есть.       — О, — Архонт округлила глаза в лёгком удивлении, но ее лицо тут же вернулось к умиротворенной улыбке. — Могу ли я узнать её имя, если вы, конечно не против? — впрочем, уже по тону можно было понять, что это не просьба, однако Аято был готов к этому, поскольку был уверен, что кандидат будет безоговорочно одобрен. А еще потому, что впервые за свою жизнь, заметил на лице Яэ Мико выражение глубочайшего замешательства с примесью паники, и это зрелище он не мог упустить ни в коем случае.       — Разумеется. Тем более, вы прекрасно с ней знакомы, и даже имели возможность сразиться, — паника в глазах жрицы нарастала с каждым мгновением, и Аято с трудом удалось сдержать триумфальную улыбку. — Это Путешественница, больше известная как Люмин, а так же Почетный Рыцарь Мондштадта, Спасительница Лиюэ, и теперь так же Первый мудрец Буэр.       Тишину нарушил лишь звук разбившегося глиняного стакана, выпавшего из рук Яэ.