Часть 3
11 декабря 2022 г., 15:23
Начинаются каникулы, едкие, холодные и наполненные рождественским весельем, которого Уэнсдей не понимает и, честно говоря, никогда в жизни не поймёт.
Накануне они собираются навестить семью Уэнсдей на неделю. Эта идея родилась из-за того, что брюнетка подумала, что её мать, обладающая Голубиным видением, может дать ответы на её предсказания, которые могут быть полезны. А также из-за того, что Уэнсдей сразу же отвергла идею Энид навестить родителей той, потому что: «В каких бы жалких извинениях они ни хотели тебя утопить, Энид, ты заслуживаешь лучшего». И блондинка растаяла на месте, не в силах раздумывать о страхе перед каникулами, когда Уэнсдей так оберегает её.
И если бы Уэнсдей не обращала внимания на своё абсолютное презрение к семье Энид, она смогла бы заметить, что её видения сбавляют обороты, почти до полной остановки.
Прошло целых сорок пять минут хоррора, который смотрели девочки, и ни одно отвлекающее видение не потрясло сердце Уэнсдей. Большую половину фильма Энид просто прижималась к её боку, в страхе уткнувшись лицом в плечо брюнетки.
У неё есть ощущение, что это связано: с тех пор, как Энид и Уэнсдей поцеловались, предсказания стали редкими и туманными; блондинка теперь почти не появляется в них. Но время от времени она получает крошечные проблески, которые длятся едва ли пару секунд.
Энид ушибла палец на ноге, Энид сожгла волосы на плойке, за Энид гонится белка, на которую она в шутку порычала и погавкала, Энид толкает дверь и врезается в неё лбом.
И это совершенно сбивает Уэнсдей с толку, потому что, чёрт возьми, что она могла упустить?
Они вместе, Уэнсдей призналась в своих чувствах, всё это должно исчезнуть, как намекала книга. Как и сейчас, она даже нехотя иногда надевает пастельные свитера Энид, когда блондинка соглашается на ночь ужасов; так что же она упускает из виду? Что ещё её видения хотят, чтобы она обнаружила?
Из уныния и напряжённого разглядывания телевизора в их общей комнате её вырывает высокочастотный визг Энид, сжимающая ткань своей толстовки, которую надела Уэнсдей, пряча лицо в плечо.
Они делят розовый и пушистый кресло-мешок, утопая друг в друге в маленьком пространстве, их локти стучат от близости, ноги соприкасаются. Горят гирлянды. На коленях Энид стоит наполовину съеденная миска попкорна, разбросанного по полу от её испуга.
На статичном экране Дженнифер Чек на полу кухни Ниди Лесники ест тушку цыплёнка, а затем извергает чёрную, мерзкую кровь на свою лучшую подругу. Несмотря на то, что «Тело Дженнифер» – это ужасы в стиле кэмп-хоррор и определённо не её любимый фильм, Уэнсдей согласилась на него, когда Энид хныкала даже от одной мысли о сцене из «Пилы».
Уэнсдей, привыкшая к панике, просто смотрит на блондинку и старается не обращать внимания на то, как её тело превозносит себя в качестве щита от всего, что пугает Энид. Оборотень, прячущийся в груди Уэнсдей из-за фильма ужасов. Её губы дёргаются в улыбке от этой мысли, от того, что иногда, как сейчас, она думает, что, возможно, она вонзила нож в живот ради Энид Синклер, а не ради так называемого общего блага.
Вещь, сидящий на плече Энид, сползает на пол и убавляет громкость ради своей подруги.
— Ты же говорила, что это не страшно! — восклицает Энид, приглушённая тканью одежды Уэнсдей. Брюнетка поворачивает голову и говорит, глядя, как светлые волосы другой девушки щекочут её губы.
— Это не страшно. — говорит она, и внутренне ухмыляется, когда Энид, надувшись, отстраняется от её плеча; клыки той немного острее из-за страха, и Уэнсдей очарована этим. — Я считаю, что это прекрасный комментарий к скуке и голоду девочек-подростков, а также к желанию мужчин воспользоваться нами, не понимая, что это чревато последствиями. — проницательно говорит Уэнсдей, и Энид смягчается, видя, как другая девушка снова смотрит на экран и слегка подстраивается.
(Энид замечает, что та делает это, и движение позволяет ей прижаться ближе к Уэнсдей, прямо к её рёбрам.)
— В основном, мне нравится, что она каннибализирует мальчиков. — Уэнсдей твёрдо шутит, а Энид тихонько хихикает, не заметив, как губы брюнетки слегка наклоняются влево.
— Ну, она не единственная, — поддразнивает Энид, складывая руки. — Я уже делала это.
Уэнсдей расширяет глаза в полном восторге.
— Ты кого-то съела? В волчьей форме или в человеческой? — спрашивает она с нетерпением.
— Нет! Фу! Уэнсдей! — визжит она, задыхаясь от отвращения. Энид садится, дрожа от этого понятия. Даже чёрный, цвета вороньего крыла, свитер другой девушки, который она надела, не согревает её. — Это была шутка. — говорит она, улыбаясь и закатывая глаза, когда на лице Уэнсдей снова появляется едва скрываемое разочарование. Затем Энид с сожалением морщится и бормочет. — Лучшее, что я сделала, это ранила одного.
Уэнсдей хмыкает, глаза тёплые и довольные, несколько влюблённые.
— Да, это так.
Энид застенчиво улыбается, еще глубже погружаясь в мешок и под бок Уэнсдей. Они погружаются в комфортную тишину, в которой Энид просто предпочитает схватить руку Уэнсдей и закрыть свои глаза, когда Дженнифер разжимает челюсть, разрывая конечности и плоть. Уэнсдей позволяет ей, не обращая внимания на то, что её рука теперь висит в воздухе в качестве некого щита для более высокой девушки.
Разноцветные когти Энид в стрессе выползают, царапая руку Уэнсдей и её джемпер, заставляя её нахмурить брови и дёрнуть шеей от восхитительного ощущения.
— Ой. — она говорит монотонно, но её сердце трепещет в груди от этого ощущения.
— Прости! — Энид краснеет, когда выглядывает из-за руки Уэнсдей, и тут же отпуская её, бросив извиняющийся взгляд в сторону той. Уэнсдей постукивает ногтем по бедру, чтобы успокоить прерывистое дыхание Энид, её желудок сжимается от этой мысли.
Когда Энид успокаивается и тянется за попкорном со своих коленей (в её руке такое большое количество, что это почти вызывает беспокойство), глаза Уэнсдей расширяются, и она тут же хватает другую девочку за запястье, останавливая Энид, когда блондинка моргает и надувает губы. Брови нахмурены; она бросает вопросительный взгляд на руки Уэнсдей.
«Раздражает, — думает Уэнсдей. — Она очаровательна.»
— Эй! — Энид безуспешно пытается с открытым ртом протянуть руку к себе против хватки Уэнсдей, язык высовывается за горсткой попкорна. Когда брюнетка просто оттаскивает её дальше от рта, Энид недовольно хрипит.
— Я съем это, Уэнсдей. — скулит она.
— Нет. — она отвечает, а затем просто слегка сжимает запястье Энид, заставляя её выронить попкорн из ладони. Блондинка пискнула от этого действия, выпятив нижнюю губу. — Видение. — объясняет Уэнсдей, заставляя Энид перестать обижаться из-за осознания. — Сегодня утром я видела, как ты подавилась зёрнышком. Пожалуйста, воздержись от своего волчьего голода. — Уэнсдей наклоняет голову, пренебрежительно прищурив глаза. — Прости за непреднамеренный каламбур.
Энид только хихикает, кивает и подмигивает, засовывая в рот одно зёрнышко попкорна. Уэнсдей внимательно следит за этим движением, наблюдая за тем, как девушка глотает, с обеспокоенными глазами под чёрными волосами.
— О-о, у тебя всё ещё появляются видения обо мне? — поддразнивает Энид, заставляя Уэнсдей закатить глаза. Энид знает, что если бы Уэнс была физически способна на это, она бы сейчас покраснела. Оглянувшись на телевизор, брюнетка поясняет:
— Да. Но не так... — она подыскивает слово, переводя взгляд с Энид на экран. — Часто. Если что, они почти полностью исчезли.
Энид разочарованно дуется и бросает в рот ещё одно зёрнышко попкорна, когда ей приходит в голову неожиданная мысль. Повернувшись прямо к Уэнсдей, она расширяет глаза и глотает попкорн. Когда она берёт руку брюнетки в тиски, волнуясь и заботясь, Уэнсдей обнаруживает, что начинает привыкать к тому, как Энид проявляет свою любовь. Прикосновения – это что-то новое, но они не пугают её так сильно, как она думала.
— Подожди, — говорит Энид, слегка наклонив голову, и её голубые глаза выглядят мягкими и умоляющими. — Видения не причиняют тебе боли, да?
Её голос немного дрожит, словно если бы она узнала, что видения Уэнсдей всё это время причиняли ей боль, она бы расплакалась на месте. Уэнсдей смотрит на фильм, брови смягчаются от тона Энид.
— Нет, — она слегка покачивает головой, нежно сжимает руку Энид в своей, как бы говоря, что всё в порядке, не волнуйся обо мне. И Энид выпускает воздушный вздох облегчения, идущий откуда-то из глубины её оборотня, из той части, которая завыла бы от дискомфорта при мысли о причинении боли людям, которых она любит. — Не физически. — говорит Уэнсдей, наклоняя голову. — Хотя, мне интересно, умирал ли когда-нибудь провидец от смерти, связанной с видением. — её глаза расширяются в нездоровом любопытстве, когда она наклоняется немного ближе к очень обеспокоенной Энид. — Как ты думаешь, насколько сильно я должна свернуть себе шею во время видения, чтобы мгновенно перебить позвоночник?
— Уэнсдей! — пискнула блондинка, её лицо напряглось от беспокойства. Голубые глаза немного блестят от грусти. — Я бы очень хотела не думать о твоей смерти. — Энид подчёркивает; Уэнсдей замечает, что когти той выпущены от страха. Уэнсдей смотрит вниз на их руки, не упуская из виду, как приятно чувствовать, что она её любит. Затем голос Энид переходит на что-то более мягкое, что-то похожее на тёплые, тягучие объятия горя — Однажды я уже чуть не потеряла тебя.
Брюнетка поднимает глаза, ощущая прямо в животе то леденящее душу чувство вины, потому что в этих сапфировых озёрах синего цвета – грусть и тоска. Это совершенно новая и чуждая концепция, это похоже на то, как она оттолкнула Энид от дружбы, когда ей казалось, что у неё больше никогда не будет тошнотворных пастельных тонов, в которых можно утонуть, потому что Уэнсдей поняла, слишком, слишком поздно, что быть любимой Энид – это не то понятие, которого ей следовало избегать.
Острая? Да. Властная? Да. Но, как говорила Энид, они как-то работают, и с самого детства мать Уэнсдей её учила, что какой бы драгоценной и бессмертной ни была вещь, никогда не принимай её красоту как должное.
Поэтому, Уэнсдей смягчается, снова сжимая их руки.
— Не волнуйся. — она говорит стоически, но позволяет своему голосу стать немного мягче, когда Энид смотрит на неё, нервно прикусывая нижнюю губу. — Я бы рискнула предположить, что вероятность смерти, связанная с предсказаниями, ничтожно мала.
Энид тихонько посмеивается над тем, как другая девушка утешает её, над тем, что быть любимой Уэнсдей Аддамс – это всё равно что быть пристёгнутой к американским горкам. Ты подписываешь свою жизнь, даже зная заранее о рисках, и Энид с каждым днём всё больше и больше понимает, как странно, но прекрасно она с этим справляется.
— Ха-ха. — невозмутимо говорит Энид, ну, как может, на её лице появляется улыбка. Она бросает попкорн в Уэнсдей и фыркает от смеха, ибо другая девушка даже не моргнула, когда зёрнышки ударили её по лбу. — Так смешно.
Уэнсдей склоняет голову, берёт попкорн с колен и ест его, даже не глядя на свои руки. Она мягко сужает глаза.
— Это был не сарказм. Разве моя интонация не была достаточно очевидной?
Энид только удивлённо качает головой, подавляя желание сказать: «Какая интонация?» как она падает обратно в сторону Уэнсдей.
Её улыбка широка, её сердце наполнено радостью от того, что хотя многое изменилось в её отношениях с Уэнсдей, интересные и странные способы брюнетки заставить её чувствовать себя лучше не изменились. Это успокаивает. Это тепло. Как Энид не пропускает почти неслышный вздох удовлетворения Уэнсдей, когда блондинка возвращается в её пространство и прижимается к грудной клетке.
Здесь Уэнсдей почти чувствует биение сердца блондинки в животе.
Привыкание к этому сбивает с толку, думает Уэнсдей. Она привыкла к меньшему количеству видений и большему количеству физических прикосновений, но она не должна удивляться тому, что Энид никогда не подталкивает её к большему; она довольствуется тем, что даёт ей Уэнсдей, и в восторге от уникального языка любви брюнетки.
Она находит этот факт очаровательным – как же Энид нравятся различия Уэнсдей. Возможно, это потому, что привязанность, которую проявляет Уэнсдей, предназначена только для Энид, и блондинка очень хорошо это осознаёт. Почти гордо самодовольствуется этим.
— Блин, — задыхающийся голос Энид отвлёк Уэнсдей от её мыслей. Она смотрит на девушку, слегка наклонив голову в ответ на смущённый смех Энид и её разгорячённые щёки. — Они... эм... правда... з-занимаются этим, да?
Недоумевая, Уэнсдей переводит взгляд с Энид на экран, моргнув один раз. Ох. Фильм перешёл к сцене поцелуя: Дженнифер и Ниди, освещённые тёплым светом прикроватной лампы в спальне её детства. Движение рук и тел, на экране столько кожи, нарисованной плоскостями плоти и блуждающих рук. Есть дыхание, есть стоны, есть язык, огонь и желание.
Уэнсдей моргнула, оглядываясь на покрасневшую Энид, руки которой внезапно прижались к брюнетке, когда она ещё больше погрузилась в подушку и под бок меньшей.
Но Уэнсдей, невозмутимая этой сценой, выпрямляется, и внезапная ясность охватывает всё её тело.
Здесь, с неудобной тёплой рукой Энид в своей и знанием того, что блондинка любит её, любит её, несмотря на все различия Уэнсдей, она понимает, почему всё ещё тянущиеся «видения с Энид» находятся рядом. Почему они до сих пор не ушли; понимает, что единственное, чего она не понимала в себе до этого момента, это то, что затуманивало её разум видениями и блаженными кошмарами о блондинке в её объятиях.
— Энид, — говорит она, поворачиваясь к другой девушке, которая пискнула, когда к ней обратились. Энид тоже садится, розовый нос и розовые щёки в тон. Она великолепна, близка к оттенку плоти и мышц.
— Да? — отвечает она, хрустальные глаза мелькают по каждому дюйму лица Уэнсдей, и брюнетка обнаруживает, что её не раздражает, когда её так изучают, не тогда, когда это Энид.
Тогда Уэнсдей делает вдох, говорит правду и терпеливо ждёт, пока Энид либо примет её в свои раскрытые ладони, либо бросит.
— Мне нужно кое-что тебе сказать.
Энид энергично кивает, поддерживая её, и по команде Уэнсдей отводит глаза в сторону в нервозности, которую она показывала только Энид Синклер. Она ищет, ищет нужные слова в статике фильма, но ничего не находит. Вместо этого она заглядывает в свою грудь, в основание своего некогда защищённого сердца, и обнаруживает там столько слов, к которым не была готова.
— Когда я думаю о… — Уэнсдей мычит, сжимая челюсть, когда её голос затыкается вокруг слов. Она разочарованно отводит взгляд, раздражённо выдыхая через нос. Энид не давит, просто смотрит мягко в её сторону и терпеливо сидит.
Брюнетка пытается снова, на этот раз мельком встречаясь взглядом с Энид. Она не находит ничего, кроме доброты.
— Мысль о том, что так много моей... — глаза Уэнсдей переходят на экран, затем обратно, и Энид следит за ними терпеливым и внимательным взглядом. — Кожи, которую ты видишь или к которой прикасаешься, оставляет меня... недовольной.
Затем, немного тише, потому что Уэнсдей попыталась смягчить удар своих слов, но всё равно прозвучало так, словно это не вышло. Уэнсдей сглотнула, брови слегка нахмурились, пока она собирала слова, которые хотела сказать вместе, чтобы не быть неправильно услышанной:
— Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду. Надеюсь, это не доставляет тебе дискомфорта.
Энид сразу же оживляется, расширяет глаза, придвигаясь чуть ближе. Уэнсдей не отодвигается, как это было раньше, до их поцелуя. Они погружаются в пушистую розовую подушку, как две лодки в море, которым суждено раскачиваться на носах друг друга.
— Ой! Нет! Всё в порядке, правда, — утешающе говорит блондинка, понимая, и Уэнсдей ослабляет своё жёсткое настроение из-за слов девушки, и от того, как тепло звучит её голос.
Ох. Да. Девушка. Она всё ещё привыкает к этому. Паучки в её животе ползают друг по другу в возбуждении, пока Уэнсдей думает об этом термине. «Должно быть, именно так ощущается переворот в желудке при глубокой привязанности, — думает Уэнсдей. — Как цианид. Как огонь на языке.»
— Тебе не нужно извиняться за то, что я... не привлекаю тебя таким образом. — застенчиво говорит Энид, яростный румянец заливает её щёки, когда она по-совиному моргает в ответ. «Будь она проклята, — думает Уэнсдей, — будь она проклята за свои красивые глаза и солнечную улыбку», потому что, когда её руку взяла Энид в знак поддержки, брюнетка сразу же смягчилась.
Уэнсдей задумчиво хмыкает, позволяя своим глазам проследить каждую чёрточку лица Энид, когда она оглядывается на неё из-под тёмных волос.
— Мне кажется, я не очень хорошо сформулировала свои мысли. — она говорит в пустоту, и Энид наклоняет голову с милым, задумчивым и растерянным выражением. Уэнсдей уточняет, раздвигая губы. — Напротив, ты меня очень привлекаешь. — она говорит, бесстрастно и правдиво. Энид издаёт крошечный звук в задней части горла, как будто она подавилась воздухом, а её щёки алеют. — Я нахожу тебя умной и сильной. Притягательной. Как если бы от автокатастрофы невозможно было отвести взгляд.
Энид с трепетом смотрит на неё в ответ, веснушки на её носу и щеках окрасились в глубокий румянец, к которому Уэнсдей словно приклеилась. Брюнетка предпочитает смотреть только на это, потому что её сердце опасно трепещет внутри грудной клетки от такой обнажённости.
Да, она развивается в отношениях, но это ужасающе шокирует, когда ты чувствуешь, что это происходит на самом деле.
— Думаю, Энид, я окажу твоим эмоциям медвежью услугу, если не скажу, что не могу быть с тобой, как… — её тёмные глаза мелькают по фильму, на котором заканчивается горячая сцена, затем возвращаются к кончику носа Энид. — Это.
Энид расплывается в понимающей улыбке, и Уэнсдей становится всё легче говорить с ней; знать, что чем бы она ни решила поделиться с оборотнем, её встретят только открытые уши и тёплая улыбка. Она не отказывается от неё, Энид держит эту часть Уэнсдей деликатно и доброжелательно.
— Всё в порядке, — мягко говорит она, слегка пожимая плечами и придвигаясь поближе к Уэнсдей. Брюнетка даёт себя толкнуть, ей нравится, что когда их коленки соприкасаются – комфортно и легко. — Я счастлива быть с тобой так, как ты захочешь, Уэнсдей. — говорит она, и кажется, что луна только что притянула волны нижней части живота Уэнсдей. — Если это означает, что мы только целуемся или даже просто держимся за руки и обнимаемся, то я только за! Ты всё ещё моя девушка, это никогда не изменится.
Энид улыбается, делает маленький утверждающий кивок после своего предложения, а Уэнсдей просто смотрит на неё в ответ тающими карими глазами. Она не улыбается, её лицо ровное, но блондинка хорошо знает чувства Уэнсдей, и знает, что то, как блестят и стекленеют её глаза, означает, что слова попали ей прямо в сердце, и что она бесконечно благодарна за то, что Энид её любит.
— Ой! — взволнованно восклицает блондинка, заставляя Уэнсдей моргнуть от вспышки. — Я тоже нахожу тебя очень привлекательной. — Энид поддразнивает, застенчиво улыбаясь; собственные слова заставили её покраснеть.
Брюнетка хмыкнула, наклонив голову, чтобы другая девушка рассказала подробнее. Ей никогда не было важно мнение других, она никогда не задумывалась о своей внешности, кроме цветов, которые она носит. Но ей очень хочется узнать мнение Энид, любопытно узнать, какой угол лица ей нравится больше всего.
Почти не ожидая, что её поставят в тупик, Энид робко уточняет, играя с чёрными и острыми ногтями Уэнсдей. Уэнс смотрит на прикосновения и находит, что это – первое в списке того, чего она не против.
— Я нахожу тебя мучительно красивой. Очаровательной, как... — Энид растягивает слово, нахмурив брови в раздумье, подыскивая параллель, которую поняла бы её девушка.
О, девушка! Девушка! От этого напоминания Энид становится ярче, настолько, что Уэнсдей клянётся, что видит, как над головой той замигала маленькая лампочка, или как метафорический хвост Энид завилял от радости.
— Как операция на открытом сердце! — восклицает она, хихикая, когда Уэнсдей расширяет глаза от эмоций, внезапно нахлынувших на неё при этих словах, от того, как сильно желание Энид берёт верх.
— Когда я смотрю на тебя, — продолжает Энид, хотя от образов, которые она придумывает, ей становится немного плохо. — Мне кажется, что я смотрю на себя с открытой грудью, а ты тыкаешь в моё сердце. Но очень-очень нежно. — говорит Энид, усмехаясь и подмигивая. — Люблю тыкать, я думаю.
Губы Уэнсдей слегка приоткрываются. За тёмными волосами её глаза переходят на нос Энид, затем на её холодные голубые глаза, и она вдруг отчётливо осознаёт, как сильно она не должна пользоваться любовью Энид. Обычно ей было всё равно, она не обращала внимания на то, что в долгосрочной перспективе принесёт ей пользу. Тайлер, Ксавье, Бьянка, даже Юджин. Но она думает о том, чтобы стать вампиром или бесконечно страдать, если это означает, что её девушка будет счастлива, и знает с полной уверенностью, что когда дело касается Энид, она без колебаний поставит нужды девушки выше своих собственных. Как Энид только что сделала для неё.
— Я невыносима, — говорит Уэнсдей с осознанием, шоколадные глаза расширены от желания. Энид напротив неё наклоняет голову. — И всё же, ты... — Уэнс незаметно качает головой, озадаченная тем фактом, который она собирается произнести. — Ты терпишь меня. Ты любишь меня.
Энид краснеет, улыбается и смущённо смотрит на свои колени:
— Да, — Энид слегка покачивает их руки, прикусив губу. — Люблю. И я бы не назвала это терпимостью, — дразнится она. — Скорее... Я люблю, несмотря на недостатки.
Уэнсдей согласно мычит. Да, любить, несмотря на недостатки, потому что она любит Энид, несмотря на её тошнотворные цвета, музыкальный вкус и солнечный нрав. Но она любит её за храбрость и ум, за то, что Энид защищает дорогих ей людей, наполненных огнём, серой и кровью.
Затем Энид крепче сжимает руки, и Уэнсдей смотрит на них снизу вверх, а затем отводит смущённый взгляд, брошенный своей девушке на её светлеющее лицо.
— Ладно, моя очередь! — радостно говорит она, щёлкая пальцами по полу и подпрыгивая на подушке, когда ожившая рука каким-то образом прекрасно общается с Энид, не произнося никаких слов. — Ты сказала, что после фильма, если я досмотрю его до конца, я выберу наше следующее занятие. — говорит блондинка, наклоняясь чуть ближе и прикусывая губу в едва скрываемом волнении. Уэнсдей переводит взгляд на телевизор, понимая, что идёт финальная сцена, и хмыкает.
— Да. — легко соглашается Уэнсдей, она никогда не отказывается от своего слова. Но она немного паникует, когда глаза Энид возбуждённо блестят.
— Ура! — восклицает она, тут же протягивая руку и хватая бледно-розовый и голубой лаки для ногтей, которые принёс Вещь. Уэнсдей замирает, её нижнее веко дёргается в презрении.
Затем Энид берёт их в руки, улыбаясь во все зубы.
— Какой цвет?
Уэнсдей смотрит то на свою девушку, то на лаки для ногтей, и думает о любви, несмотря на недостатки. Думает об Энид, без раздумий и колебаний принимая её такой, какая она есть. Думает о свиных сердцах и пчёлах, об Энид в костюме среди насекомых для неё, даже тогда когда они едва знали сердца друг друга.
— Розовый. — отвечает Уэнсдей, давясь этим словом, как будто проглотила сахарную вату.
И может быть, всё это того стоит, может быть, понимать интересы своей девушки, несмотря на недостатки, и быть рядом с ней после того, как она только что просидела час перед экраном с кровью, означает носить на праздники розовый лак для ногтей цвета жвачки. Может быть, это стоит того, чтобы испытать абсолютную эйфорию, которая появляется на лице Энид через несколько мгновений после того, как Уэнсдей выдавливает слово.
Может быть, видения никогда не исчезнут, и Уэнсдей вдруг с отчаянием обнаруживает, что не хочет этого. Она хочет иметь возможность защищать Энид любым способом, каждый божий день, любым движением, на которое способно смертное тело.
Может быть, этот маленький постоянный огонёк ослепительного света, которым является Энид Синклер, находящийся сейчас в сознании Уэнсдей среди предчувствий крови, смерти и артефактов конца света – именно то, что пыталась сказать ей мать. «Наши экстрасенсорные способности находятся в спектре того, кем мы являемся».
Может быть, Вороны и Голуби не такие уж разные, как думала Уэнсдей.
Может быть, тьме время от времени нужно немного света.
