You're a gazelle, i'm a wounded fawn / Ты газель, а я раненный олень

      Видения, эти яркие электризующие пророчества, не прекращаются даже с началом зимних каникул. Если уж на то пошло, то для Уэнсдей видения с Энид, как с досадой называет их Вещь, становятся ещё более настойчивыми и ещё более яркими и ясными с приближением каникул.       Вчера вечером она согнула позвоночник и напрягла белки глаз от видения Энид в снегу, когда Уэнсдей протянула руку к витражному окну их комнаты, чтобы потрогать падающие снежинки, и небрежно подумала, что она в безопасности. Она думала, что этого краткого ледяного ощущения будет достаточно, чтобы отвлечь её от непрекращающихся и назойливых мыслей о лучшей подруге       Но это не так. Уэнсдей наблюдала в своём видении, как блондинка поскользнулась на льду, и упала прямо на запястье, поморщилась от боли, пронзившей сухожилие, и Энид разрыдалась на пушистом снегу.       Утром, принимая душ, Уэнсдей тянется за мылом, и когда кончики её пальцев касаются подставки, её шея задирается к потолку. Она видит, как Энид в школьном туалете попадает в свой глаз жидким мылом из неисправного дозатора; блондинка бесполезно машет руками и хнычет, а Йоко смеётся над несчастьем подруги.       Они не прекращаются. Кажется, что каждый день Уэнсдей спасает Энид от всё более интересных и странных способов травмировать себя. Её тексты уже стали обычными, иногда у неё возникает искушение просто быть рядом с Энид каждую минуту в качестве профилактики.

Завтра утром ты оставишь на столе своё эссе и провалишь задание. Не забудь его. И ещё, Это просто до смеха глупо.

      Уэнсдей пишет сообщение, всё ещё совершенно ошарашенная этим конкретным видением и телом лучшей подруги, подверженной несчастным случаям.

Ты спотыкаешься возле нашей комнаты и разбиваешь себе нос, заливая пол кровью.

      Затем, как послесловие (которое заставляет её глаз дёргаться от того, насколько это заставляет её чувствовать, что ей не все равно), Уэнсдей добавляет:

Сегодня завяжи шнурки тройным узлом.

      В ответ она всегда получает множество эмодзи с сердечками, которые заставляют её дрожать, и тысячи спасибо от благодарных пальцев Энид.       Суть в том, что видения Уэнсдей по-прежнему с Энид-Энид-Энид; у неё не было ни одного нормального эпизода, не связанного с её лучшей подругой. Уэнсдей обращается к каждой книге, которую может найти, даже попросила Ксавье проверить библиотеку Беладонны на предмет всего, что касается экстрасенсов, медиумов и предсказаний. Ничего. Нет ничего о видениях Ворона. Единственное, что близко к упоминанию чего-то похожего на дилемму Уэнсдей, это глава книги, которую брюнетка нашла в школьной библиотеке.       «Экстрасенсорные явления – тайный дар предчувствия.»       Сейчас она там, в здании, утопая в кожаном зале, сидит напротив Энид. Запах старых книг, кондиционеров и окрашенных деревянных полов переполняет её, но не так сильно, как духи блондинки. Отвратительно сладкие, Уэнсдей чувствует их отсюда. Они вызывают у неё рвотные позывы. Они заставляют её замереть. Уэнсдей жаждет снова обнять её.       Энид, сидящая напротив за одним из столов, в последнюю минуту делает уроки с Ксавье и Йоко перед каникулами. И время от времени, когда Уэнсдей поднимает взгляд, она замечает, что другая девушка смотрит на неё мягкими лазурными глазами.       Энид никогда не пытается скрыть это, она просто улыбается и мягко машет рукой, опуская взгляд к своим книгам, вертя в руках перьевую ручку и выдувая пузырь розовой жевательной резинки, такой же розовой, как её щёки.       Уэнсдей каждый раз моргает в ответ, охлаждая своё лицо, чтобы остаться незатронутой. Её руки сжимают страницы в едва скрываемой привязанности; челюсть сжимается, когда сердце бешено колотится в груди. Вещь на её плече каждый раз машет той в ответ и делает добрые знаки – и это заставляет Энид светиться и стучать коленями друг о друга от счастья.       Уэнсдей вспоминает о другом своем видении утром, когда она натягивала длинные носки и завязывала шнурки. Прикоснувшись к колену, она попала в другое видение, в котором фигурировала единственная и неповторимая Энид Синклер. Она быстро достала свой телефон, зайдя в сообщения, быстро набирая текст, пока не забыла его.

Под столом, над коленом. Жвачка. Много.

      Она смотрит, как Энид получает сообщение, улыбается, посылает ей радостный большой палец вверх, и Уэнсдей вскидывает бровь, давая понять, что его получила. Снова пауки, осознаёт Уэнсдей; они вьются в груди и откладывают яйца, когда Энид прикусывает губу в улыбке.       Опустив взгляд в книгу, Уэнсдей сосредотачивается на словах, проглатывая этих паукообразных обратно в их дом.       В романе говорится: «Если видения провидца начинают привязываться к определённым предметам, будь то животные, члены семьи или мировая политика, эти видения могут быть основаны на желании понять неизвестное.»       Уэнсдей знает много вещей, тысячи. Она точно знает, как снять шкуру с кролика или зарядить отцовское ружье; она знает весь химический состав шершня. Она знает, что Энид не любит чай и пьёт кофе с тремя ложками сахара; она знает, что вчера услышала, как кто-то прокомментировали шрам на лице её лучшей подруги, и чуть не содрала с них кожу живьём со жгучей силой, которая зажгла её душу.       «Экстрасенсы в значительной степени полагаются на то, что они знают, среди пророчеств, которые они не признают – однако не следует истолковывать факты под желания. Если вы видите будущее, наполненное огнём, не думайте сразу, что вода покинула землю.       Поймите, что вы видите конкретное будущее, относящееся к тому, что вы не понимаете, и если видения провидца продолжаются (могут длиться месяцы, недели) с этим определённым объектом желания, это, скорее всего, связано с ментальным или эмоциональным блоком. Это явление не было широко изучено, и, в свою очередь, не пугайтесь, если вы сошли с ума.»       Уэнсдей слегка поджимает губы при этом. Сойти с ума. Заманчиво, но этот маленький отрывок среди моря книг оставляет Уэнсдей в ещё большем недоумении от того, что она испытывает. Вещь опускается на маленький столик перед девушкой, быстро и отрывисто жестикулируя, пока Уэнсдей немного наклоняется вперед, чтобы понять.       «Эмоциональный блок. — говорит он, отстукивая буквы её имени на столе. — Энид.»       Уэнсдей прикусывает язык, ощущая вкус металла, серы и вишни от губной помады. Захлопнув книгу и засунув её в сумку, чтобы взять с собой, она отвечает с опасной монотонностью в голосе.       — Тебе нравится иметь пальцы, Вещь?       Вещь прижимается к столу, как побитый щенок. Уэнсдей вспоминает нож, пронзивший его ладонь, свой ужас, и она смягчается, нахмурив брови от боли при этом воспоминании.       В знак извинения она раскрывает ладонь, чтобы Вещь проскочил по ней. Он подпрыгивает и упирается ей в плечо, похлопывая в знак благодарности.       Затем, не задумываясь, она бежит к столу Энид и остальных. Уэнсдей не замечает, как другая девушка светлеет от её присутствия; всё ещё смущает, что в её жизни есть кто-то, кто не вскрикивает при виде неё. Уэнсдей также не замечает, как собственное сердце сжимается при виде того, как Энид рада её видеть.       — Ксавье, — говорит она, и глаза Энид расширяются, она вопросительно поднимает бровь. Парень напротив неё выглядит ещё более озадаченным, чем лучшая подруга. — Пошли. — безмолвно говорит Уэнсдей, поворачиваясь на каблуках к секции художественной литературы.       Её выбор человека просчитан. Если она хочет сказать это, если она хочет признать это вслух, то сделает это Ксавье. Уэнсдей никогда не примет этого, закрыв себе глаза и заставив смотреть «Идеальный голос», и она всё равно не примет – но они с Ксавье имеют больше общего, чем ей хочется считать.       Когда он следует за ней, крайне сбитый с толку, он закидывает сумку на плечо, почесывая бровь.       — Э-э, что ты…       — Однажды ты сказал, что во мне нет ничего, что могло бы понравиться. — Уэнсдей говорит прямо и наблюдает, как более высокий парень заикается и смущённо смеётся. Они извинились, каждый по-своему, но Ксавье всё ещё съёживается от резких слов, которые он сказал ей в логове Белладонны.       Справедливо, думает Уэнсдей, ведь в конце концов она отправила его в тюрьму. Её губы изогнулись от удовольствия при воспоминании.       — Да, — выдыхает он, поджимая губы. Его волосы стали ещё длиннее, потому что он отрастил их из-за холода. — Разве я уже… не извинился за это?       — Нет, — Уэнсдей сужает глаза. — ты извинился, но ты был прав. — Ксавье в шоке моргает. — Во мне мало того, что привлекает обычного человека. — Уэнсдей говорит без паузы, без колебаний.       Во всяком случае, ее голос окрашивается мыслью о том, что она довольна этим фактом, не раньше, чем она уточнит с задумчивым выражением, единственная эмоция, промелькнувшая на её лице, отразилась в изгибе бровей. Она смотрит немного левее от Ксавье, не встречаясь с ним взглядом.       — Я замкнутая, грубая, хитрая. Сама мораль, которой я придерживаюсь, не взывает к чувствам человека, которому можно доверять.       — Энид доверяет тебе. — фыркает Ксавье, засовывая руку в карман брюк и пожимая плечами.       Против воли Уэнсдей, против её здравого смысла, от этих слов её глаза смягчаются, до невозможности.       — Да, — хмыкает она, переводя взгляд через его плечо. Он следит за её взглядом и улыбается, видя, как расширяются тёмные глаза Уэнсдей, когда смех Энид пробивается сквозь книжные полки, среди которых они находятся.       «Да, — думает он, когда смотрит на них в таком свете, — они будут вместе. Уэнсдей и Энид. Как-то странно поэтично.»       Сверкающие глаза Уэнсдей снова пронзают Ксавье, пристально глядя на него из-под волос. При своём невысоком росте девушка пугающе-устрашающа.       — Я говорю тебе это, потому что хочу понять, почему.       — Что почему? — Ксавье прочищает горло, покачиваясь на пятках.       — Почему мои видения становятся всё более запутанными. — говорит Уэнсдей, и в подростково-мальчишеском мозгу Ксавье вспыхивает лампочка. Шея брюнетки напрягается, словно она глотает желчь; словно слова, вырывающиеся из-за зубов и просящие быть сказанными, причиняют ей физическую боль. — Почему я нравлюсь Энид, — продолжает Уэнсдей, моргнув из-под чёлки. — И почему сам факт этого не вызывает у меня отвращения.       Он ухмыляется, качая головой. Он смотрит на неё терпеливо, пристально, как будто Уэнсдей должна сама понять, что она сказала. Уэнс не нравится, что её безэмоциональный взгляд больше его не трогает. На его лице заведомая улыбка, которую Уэнсдей терпеть не может. Она стискивает зубы, челюсть подчёркивается растущим гневом. Вещь похлопывает её по плечу, чтобы успокоить.       — Уэнсдей... — говорит он, и его улыбка превращается в смех за счёт девушки. — Я думаю, то, что ты испытываешь – чувства.       Уэнсдей слегка отводит взгляд от Ксавье, выражение лица пустое, но глаза выдают, что именно она ощущает. Он видит это. Это смущение Уэнсдей Аддамс, без какого-либо реального румянца, окрашивающего её щёки в болезненно-бледный цвет. Ксавье прислонился к книжной полке, засунув обе руки в карманы, любезно рассматривая свою подругу.       — Энид любит всех. — он пожимает плечами. При этом Уэнсдей чувствует небольшой укол боли в сердце. — Но ты… я не знаю, ты Уэнсдей. — она оглядывается на него, вопросительно склонив голову. — Все это видят, с тобой она другая. Ты ей нравишься, потому что тебя так трудно полюбить.       Уэнсдей внутренне гордится. Хорошо.       Ксавье продолжает, видя, что на губах девушки появилась тень довольной улыбки от его слов.       — Но я думаю, что ты ей очень нравишься, потому что, веришь или нет, Уэнсдей, — пожимает он плечами. — Она знает, что тоже нравится тебе. Сильно.       Уэнсдей смотрит на него, внимательно выискивая правду в его словах; подёргивание мышц его лица, изменение его взгляда. Она не может сказать, что он лжёт, пока что он выглядит так, будто говорит правду. Этот факт привёл Уэнсдей в полное замешательство, что делать с чувствами в её груди, поэтому она просто моргает, провода в её разуме работают вдвойне, чтобы прийти к пониманию.       Да, как она намекнула в тот день, когда обнимала Энид со скальпелем у живота, Уэнсдей... любит её.       Откровение не такое страшное, как она думала.       — Так ты собираешься рассказать мне, что у тебя с видениями? — Ксавье, должно быть, замечает внутреннюю дилемму Уэнсдей, потому что он ухмыляется и складывает руки.       Уэнсдей поворачивает голову и щурится на него. Затем говорит;        — В последнее время единственное, что я вижу в своём будущем – это Энид.       Она замирает. Пытается овладеть своими чертами лица. Слова прозвучали так неумышленно громко, прямо из её сердца. Громко, как стрела в её плече. Громко, как усталое, пропитанное кровью дыхание Энид в её ушах, когда они обнимались. Громко, как вой её лучшей подруги на луну.       Ксавье поднимает бровь. Хм. Впервые с момента знакомства, Уэнсдей кажется неловкой, но он может судить об этом только по тому, как её глаза отводятся от его взгляда, по её подавленному выражению.       — Типа, у тебя видения только о ней? — спрашивает он.       — Да, — уточняет брюнетка, усталый, почти неслышный вздох слетает с её губ. Она благодарна, чертовски благодарна за то, что отвлеклась от того, как оглушительно заныло в груди. — Они всегда связаны с тем, что ей причиняют боль или доставляют небольшие неудобства в течение дня. Раньше я видела в видениях зубы и когти. Теперь только Энид... иногда и то, и другое. — говорит Уэнсдей, наклонив голову, вспоминая. — На прошлой неделе у меня было видение, как она случайно порезала меня своими когтями, когда я напугала её, войдя в комнату.       На губах Уэнсдей мелькнула тень улыбки, когда она вспомнила тот резкий укол волнующей боли, от которого у неё перехватило дыхание, и сколько бы раз Энид ни извинялась, Уэнсдей оставалась невозмутимой. Она подумала о неприязни Энид к крови, ко всему, что с ней связано, и о том, как девушка не подала виду, когда увидела Уэнсдей.       Уэнсдей произносит это не с раздражением, не с презрением, касающимся её слов, а скорее тоном человека, который немного тоскует. Ксавье фыркнул от смеха.       — Ладно. Итак, твои способности... что? — говорит он, приподнимая бровь. — Позволяют тебе защитить твою девушку-оборотня от спотыкания о шнурки? Пореза о бумагу?       Глаза Уэнсдей быстро перебегают по парню, сжимая челюсть, когда она смотрит на него.       — Девушку?       (Уэнсдей в ловушке. Рядом с её ногой лежит книга, которую она случайно пинает, пока это слово оседает у неё в животе. Пауки вплетают её в свою паутину навсегда, они приклеивают её к нижней части грудной клетки Уэнсдей и формируют вокруг неё безопасный, тёплый, красивый кокон.)       Она подходит ближе, заставляя Ксавье резко сглотнуть. Схватив его за лацканы школьного пиджака и сильно толкнув его к книжной полке, Уэнсдей впивается глазами в его душу.       — Меня здесь никогда не было. Если ты хоть слово об этом кому-нибудь скажешь, — угрожает она, — Я сделаю из твоих кишков зверей, как из воздушных шаров.       Прежде чем Ксавье успевает ответить, объект видений Уэнсдей с радостной улыбкой высовывает голову в проход книжных полок. Не успевает брюнетка осознать, как её глаза смягчаются по краям, и в поле зрения появляется Энид. Светлые разноцветные волосы, розовые губы. Голубые глаза. Голубые, как губы трупа.       — Моя волчья стая и клан Йоко только что начали бой снежками! — радостно сообщает Энид, подпрыгивая на носочках, не обращая внимания на то, что девушка угрожает Ксавье.       Уэнсдей думает о тысячах крошечных снежинках, которые попадут в волосы той, думает о том, как они будут смотреться на фоне веснушек Энид.       — Ну что? Давай, Уэнсдей! Ты нужна мне в моей команде. — она умоляет, и прежде чем меньшая девушка успевает отреагировать, её тянут за руку и тёплые пальцы Энид вытаскивают её из дверей библиотеки; море студентов следует за ней, как светлячки за суматохой тотальной войны.       Уэнсдей моргает, когда они оказываются на морозном воздухе площади, наклоняет голову, когда Энид тут же тащит их тела, чтобы укрыться за перевернутым столом. Уэнсдей позволяет наряжать себя в тряпки, зная, что будь на её месте кто-нибудь другой, она бы откусила им пальцы один за другим. Но, как обычно, это Энид.       Уэнсдей была права: когда она смотрит на высокую девушку, в её волосах застрял снег, и это напоминает ей густой пепел от огня, когда горела школа; восхитительное и колючее ощущение, будто тебя пронзили стрелой и чуть не застрелили. Это прекрасно. Она прекрасна.       Затем она понимает, что это точный образ Энид, падающей в снег в её видении. У Уэнсдей незаметно расширяются глаза в беспокойстве, наблюдая почти в замедленной съёмке, как Энид выскакивает из их укрытия, чтобы бросить снежок.       — Энид, — шипит она. — Подожди, ты…       Призыв Уэнсдей прерывается, так как блондинка получает сильный удар в грудь, задыхаясь от силы броска, который повалил её. Она пытается поймать себя, но уже слишком поздно – Энид теряет опору. Она визжит, когда Уэнсдей вскакивает с корточек и тут же протягивает руки, чтобы поймать падающее тело лучшей подруги.       Но земля ледяная, а Уэнсдей подскочила слишком быстро, и вдруг она тяжело приземляется на спину с хрипом, вырвавшимся из лёгких, когда весь вес Энид обрушивается на переднюю часть тела Уэнсдей. Лёжа на спине в снегу, брюнетка моргает от удушающего веса молодого оборотня на её легких и в блаженстве думает, что это гораздо приятнее, чем быть похороненной заживо.       — О боже мой, мне так жаль! — говорит Энид, с беспокойством наклоняясь над телом Уэнсдей.       Её когти в панике вытянулись, вцепившись в снег у головы Уэнсдей. Брюнетка моргает, сглатывая, и её лицо не выдаёт её бьющегося сердца.       — Ты в порядке? Я сделала тебе больно? — Энид вспыхивает, её голубые глаза сияют от тревоги.       Глаза Уэнсдей бегают туда-сюда по лицу блондинки, пока та рассматривает девушку. Уэнс внезапно садится, спина прямая, позвоночник напряжён, как у вампира, пробуждающегося от гробовой дрёмы. Энид быстро отшатывается назад с широко раскрытыми глазами, когда невысокая девушка поворачивает к ней голову.       Они делят один воздух, почти нос к носу, и блондинка яростно краснеет от глубоких глаз Уэнсдей.       — Для оборотня, — говорит девушка, стряхивая снег со своей униформы и рук. — У тебя на удивление жалкие рефлексы.       Энид застенчиво улыбается, откидываясь на корточки, чтобы дать другой девушке место. Она была так близко к её губам, что всё её тело сотряслось.        — Да, я часто это слышу. — она краснеет, поворачивается обратно к снегу и полностью садится за стол. И снова она без слов хватает Уэнсдей за руку, чтобы заставить её следовать за собой, и брюнетка обнаруживает, что каждый раз, когда она это делает, она ожидает, что ярость от того, как с ней обращаются, захлестнёт её. Но этого не происходит. — Но, — Энид собирает снег в ладошки, не обращая внимания на холод, и ухмыляется; в её взгляде появляется блеск предвкушения и соперничества. — Я завалила Хайда, так что, думаю, это как бы отменяет мою неуклюжесть, верно?       Уэнсдей рассеянно хмыкает, слишком занятая волнением, которое нахлынуло на неё, когда Энид показала свою соревновательную сторону, как она лепит снежки и раскачивается на корточках, готовясь к огненному дождю. Уэнсдей обнаруживает, что она влюблена, до отвращения влюблена в очаровательный образ Энид с озорством в глазах.       — Это так весело. Йоко не узнает, что её ударило!       Уэнсдей заворожённо наблюдает, стоя на коленях рядом с Энид, как та перебрасывает снежок через стол и пригибается, визжа от радости. Уэнсдей наклоняет голову, моргает, пытаясь сосредоточиться на чём-нибудь, кроме бушующего внутри неё роя.       Хм. Значит, это и есть любовь, думает Уэнсдей. Вот почему сорокопуты пронзают добычу шипами для своих партнёров; вот почему, когда Уэнсдей смотрит на Энид, она думает, что если бы она могла, то препарировала бы для неё свиные сердца до конца времён.       — Я не понимаю, как это можно считать весельем. — Уэнсдей говорит, как всегда, стоически. — Оставлять бритвы внутри них было бы эффективнее. Так мы с Пагсли играли.       Энид смотрит на неё, фыркая от смеха. Грубые комментарии Уэнсдей её больше не задевают, она их любит, потому что Уэнсдей такая; и потому что то, что она на самом деле имеет в виду, заставляет Энид любить её ещё больше.        — Хорошо, — говорит блондинка, беря снежок и вручая его в руки Уэнсдей. Брюнетка смотрит на него сверху вниз, сердце замирает в груди от тепла Энид и ледяного укуса снега. — Подумай об этом так. Это, — Энид подняла руку Уэнсдей, держащую снежок, и усмехнулась, говоря на языке девушки. — Это – смертоносный, компактный шар из замёрзшей воды. Если бросить его достаточно сильно, с убийственными намерениями... — Энид смотрит на сосредоточённый взгляд Уэнсдей. — По моим предположениям, он будет иметь такую же силу, как сдутый теннисный мяч.       Глаза Уэнсдей расширяются от восторга от этих слов. Её рот не дёргается в улыбке, но Энид знает, что она сияет едва скрываемым восхищением от мысли получить увечья. Потому что её тёмные глаза как-то ещё больше расширяются, когда она смотрит вверх, а Энид ухмыляется ей в ответ всеми клыками.        — Но, типа, на самом деле не убивай кого-то. — в панике говорит Энид, нервно кусая губу. — Я не хочу, чтобы тебя исключили во второй раз.       Уэнсдей разочарованно наклоняет голову; когда слабый вздох срывается с её губ, Энид восхищается. Её дыхание вырывается ледяной струйкой холода, почему-то обдавая Энид тающим теплом, когда оно касается её щеки от их близости.       — Я абсолютно ничего не обещаю. — говорит она невозмутимо, но крошечная улыбка на краешке её губ говорит Энид об обратном, когда она улыбается в ответ брюнетке.       Затем Энид смотрит широко раскрытыми голубыми глазами, как девушка вскакивает на ноги. Спина прямая, она уворачивается от летящих снежков, просто слегка смещаясь влево или вправо, и Энид смеётся, потому что это напоминает ей Уэнсдей, танцующую под «Goo Goo Muck», и то, какой восхитительной Уэнсдей она была. Ей было все равно. Она танцевала так, как хотела, и Энид не могла оторвать от неё глаз ни на секунду. Ей хотелось вскочить, глупо танцевать с ней, и она до сих пор жалеет, что не сделала этого.       Когда первая волна закончилась, и Уэнсдей увернулась от всех до единого, брюнетка просто стреляет в ответ безжалостным натиском снежков..       Блондинка сидит позади и продолжает делать снаряды, хихикая, когда Вещь присоединяется и даёт ей кулак в знак приветствия. Она клянётся, что слышит чей-то испуганный крик: «Кто, чёрт возьми, пригласил Аддамс?!» Но Энид слишком сосредоточена на широкой бордовой улыбке Уэнсдей.       Её зубы сверкают в ликовании; она тянется вниз за снежками, а блондинка смотрит на неё с благоговением. Она прекрасна, убийственно прекрасна. Её чёрные волосы на фоне снега подобны углю из слоновой кости, и Энид сгорает от жара её углей. Их руки сталкиваются в обмене снежками, и всё тело Энид словно взрывается, заставляя её задыхаться и пунцово краснеть, когда Уэнсдей опускается рядом с ней.       И Энид, бедная, ничего не подозревающая Энид Синклер, оказывается совершенно не готова к следующей короткой секунде.       Уэнсдей Аддамс смеётся; шоколадно-карие глаза расширены от возбуждения, когда она поворачивается к Энид, облокотившейся на поваленный стол их укрытия. Улыбка у неё волчья, пробитая ямочкой на левой щеке, которой блондинка одержима каждый день своей жизни. На ресницах снежинки, помада размазалась по уголку рта от напряжения; Уэнсдей Аддамс смеётся из-за Энид, и она не может ничего сказать из-за комка в горле.       Уэнсдей смеётся редко, Энид знает, потому что впервые слышит это.       Это как найти свою вторую половинку, это драгоценный момент, когда ты наконец переключилась на защиту любимой девушки. Это как вручную сшить снуд для девушки, которая ненавидит всё, что хоть как-то связано с подарками, но всё равно надевает его по первому требованию оборотня, считающая, что она не заслуживает такой бескорыстной любви.       Это как найти драгоценности на пляже среди непостижимого количества песчинок – что-то ценное, что было спрятано, что было затаено; как Уэнсдей, наконец, позволяет себе смеяться в присутствии той, кто делает её такой невероятно чертовски счастливой.       Её смех затихает, превращаясь в нечто нежное; Уэнсдей смотрит вверх на падающий снег, покрывающий землю, и обратно вниз, на блондинку. Энид не может сосредоточиться, губы разошлись, и румянец окрасил её щёки.       — Вау, да, — тихо говорит Энид, моргая раз, другой, абсолютно глупо влюблённая. — Теперь ты всегда должна быть в моей команде.       Рот Уэнсдей вернулся в привычное стоическое положение, но её губы всё ещё подрагивают от смеха при словах Энид. Она хмыкает, глаза сужаются от внезапной мысли.       — Мы всегда были командой, не так ли?       У Энид перехватывает дыхание, и она медленно улыбается, застенчиво хихикая. Ей вдруг захотелось поцеловать её; она хотела этого, когда они впервые обнялись, но теперь это чувство обжигает ей кончики пальцев.       — Ага, — говорит Энид, раскрасневшаяся и счастливая из-за Уэнсдей Аддамс. — Да. Наверное, после дома Гейтсов я подумала, что ты жалеешь, что пригласила меня в свою, ну, знаешь, — Энид расставляет пальцами кавычки в воздухе. — «Команду».       Уэнсдей наклоняет голову, тщательно подбирая слова, потому что всё время она не позволяет эмоциям управлять ею, то с Энид они бродят на свободе.       — Энид, — говорит она, чтобы привлечь внимание девушки. Блондинка смотрит вверх, затаив дыхание на своё имя, слетающее с губ Уэнсдей. — Я… — начинает Уэнсдей, сдерживая нервный вздох, который она не позволяет себе показать. — Я была не права, воспользовавшись твоей дружбой тогда. — она садится, и Энид смягчается. — Да, это правда. Ты проявила больше трусости, чем мышь в пасти змеи, молящая о пощаде. — она замирает, и Энид не может не рассмеяться от аналогии и над тем, как правдиво Уэнсдей говорит это. — Но когда это касалось Хайда, — продолжает Уэнсдей, позволяя своим карим глазам смягчиться по краям под чёлкой. Энид отстранённо смотрит, поймав взгляд брюнетки, когда та с усилием выдавливает слова со своих губ. — Ты была самым храбрым человеком, которого я когда-либо встречала.       Энид краснеет, прикусывает губу, её сердце бешено бьётся в груди. Уэнсдей Аддамс считает её храброй. У блондинки кружится голова от любви.       — Ты... правда думаешь так?       Уэнсдей смотрит вниз, на её губы, затем снова вверх, в голубые глаза.       — Да, — говорит она без малейшего колебания, и у Энид перехватывает дыхание, когда Уэнсдей моргает. — Я не жалею о том, о чём легко сожалеть. — говорит она. Ладони Уэнсдей лежат на её бёдрах, когда она наклоняет голову. Сердце Энид бьётся так громко, как будто она только что перевоплотилась и пробежала милю в волчьей форме. — Но сейчас я думаю, что буду жалеть всю оставшуюся жизнь, если не поцелую тебя. — Уэнсдей говорит так, как будто она не опрокинула всю душу Энид с ног на голову, как будто Энид не растаяла в снегу под ними.       Энид, широко раскрыв глаза, маленькая и безопасная во взгляде Уэнсдей, кивает в оцепенении.       — Хорошо, — говорит она, улыбаясь, а потом замечает, что глаза брюнетки потеряли свою остроту, словно та испугалась отказа. — Подожди, извини. Да. Да! — повторяет Энид с нетерпением, кивая головой так быстро, что у неё кружится голова. — Ты можешь поцеловать меня. Типа, всегда. Постоянно. Каждый день. Прямо сейчас. Завтра, даже...       Её прерывают те самые губы, холодным прикосновением бордового рта Уэнсдей; в который Энид впивается с визгом, в котором она совершенно тает от вкуса и ощущения поцелуя. Целует её. Целует её. Это ощущение – всё, чего Энид когда-либо хотела в своей жизни, её внутренний зверь возбуждается от прикосновения и слишком охотно подчиняется губам Уэнсдей Аддамс. Волосок из чёлки брюнетки щекочет ресницы Энид, а затем они отступают назад, глотая воздух.       Во время поцелуя блёстки от теней Энид упали на щеку Уэнсдей, часть её персиковой помады размазалась по губам другой девушки. Блондинка хихикает, извиняюще тянется и стирает помаду с уголка рта большим пальцем. Уэнсдей внимательно следит за её движениями, даже не вздрагивая, когда Энид снова наклоняется и целует это место.       Во всяком случае, она растворяется в нём, и глаза Энид сморщиваются от счастья, а улыбка грозит расколоть ей щёки.       — Итак, — нервно произносит Энид, прикусив нижнюю губу. Уэнсдей застывает на этом движении, глаза прикованы к мягким губам блондинки, которые она хочет поцеловать снова. — Значит ли это... что мы – команда на век?       Уэнсдей смотрит в её голубые глаза и согласно хмыкает «да», и она позволяет тому слову, сказанным Ксавье, заставившем её связать грудную клетку, распутаться; пауки сжимаются вокруг её костей и щебечут друг с другом, выпуская кокон на свободу.       — Девушки. — просто говорит Уэнсдей, внутренне радуясь, когда другая девушка сияет ещё больше и заключает её в объятия, ломающие позвоночник. Уэнсдей не отвечает взаимностью, она просто находит свой дом в мягком месте на шее блондинки.       У Энид тёплое сердце, а колени подкашиваются; она знает, что девушка напротив – для неё. Так было всегда, с тех пор, как они встретились. Уэнсдей винит душу; она моргает в объятиях от эмоций, захлестнувших её некогда мёртвое сердце.       И с внезапным облегчением осознаёт, что, несмотря на видения, призывающие её, Уэнсдей не опоздала; она не опоздала полюбить Энид Синклер. Она как раз вовремя.