Scars and kisses

      Расстояния вёснами Измеряли, не верили, Что закончится воздух, Что потухнут все звёзды, И ни до, и ни после       Не будет нас.

***

      — Я приезжаю на вызов, а она, эта женщина с пробитой головой, нарезает картошку. Её муж, кажется, был в ещё большем шоке, чем она сама, потому что он-то ей голову и пробил молотком, — Дин качает головой, совершенно не удивлённый произошедшим. — Она ещё предложила Джо почистить морковь.       Кастиэль усмехается, на секунду оторвавшись от заполнения карт пациентов. Ему нравились рассказы Дина о том, как прошёл очередной вызов.       — Ага, а ещё она сделала комплимент его ковбойским сапогам.       Кастиэль открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же его закрывает, видя, с каким взбудораженным гордостью (до крайности, пожалуй) лицом смотрит на напарницу Дин.       — Не завидуй, Джоанна. Ковбойские сапоги значат, что я не просто крутой врач. Я Доктор Секси.       — Или что ты идиот, — девушка усмехается беззлобно, отходит к закипевшему чайнику и наполняет чашку кипятком.       — Ничего ты в этой жизни, Джоанна Бэт Харвелл, не понимаешь! Ты просто завидуешь, что у меня есть крутые ковбойские сапоги, а у тебя нет.       В это время дня в ординаторской почти никого не было: только Дин, который в перерыве между вызовами успел заскочить в фаст-фуд и вожделенно глядел на двойной чизбургер с беконом, Кастиэль, слишком педантично заполняющий карты пациентов, одна из медсестёр, зависшая то ли в сериале, то ли в рассказе Винчестера, и Джоанна со своей чашкой чая. Очередного чая, который приносит спокойствие и внутреннее умиротворение всем, кроме неё самой. И ковбойским сапогам, между прочим, она ничуть не завидовала!       — И что с женщиной? — Кастиэль подаёт голос, закрывая очередную карту.       — Жива, — отмахивается Дин. — Просто шок, адреналин запредельный. Мужа её уже забрали в участок.       В единении с уже остывшим чизбургером, Дин даже замолкает, обращая внимание на телевизор. И почему только женщинам нравятся эти сериалы, где не всегда понятно, кто, кому, зачем и почему? Возможно, Дин когда-нибудь это поймёт. Он переводит взгляд на Джоанну, которая мыслями ушла в чашку чая, а после смотрит на Кастиэля.       — Выписки?       — Михаилу зачем-то срочно понадобились все выписки за последние две недели, заполненные карты пациентов, истории болезней и куча всего, чего мы сами даже в глаза не видели, — мужчина хмурится, кусает изнутри щёку, снова что-то пишет. — Как с цепи сорвался.       — Да, на него бы намордник надеть, — снова тянет Дин. — Как Анна? Не видел её уже несколько дней. С ней всё хорошо?       Два голубых блюдца снова впиваются в Дина. Кастиэль смотрит на него несколько секунд, словно думает, стоит ли сказать, а после откладывает ручку и откидывается на спинку стула, на котором сидит. Он и сам не сильно «в порядке», но Анна переживает в разы сильнее.       — Она взяла пару дней отгула. Думаю, после этого будет в порядке.       Кастиэль сомневался в собственных словах, но ему хотелось верить, что так и будет.       А Дин не задаёт лишних вопросов и ничего не говорит об этом. Он кивает понимающе, а после поднимается с места, сминая фольгу, чтобы одним броском отправить обёртку в мусорку. От шума и движения рядом с собой Джо даже не дёргается, а продолжает медитативно смотреть в пустую чашку.       Становится тихо на короткую минуту, потому что после открывается дверь ординаторской и в помещение заходит весь такой сиятельный Габриэль. Единственный человек во всей клинике (кроме душевнобольных), у кого хорошее настроение. Или так только кажется. Он словно не идёт, а летит — никто не знал, по какой причине анестезиолог передвигался именно так. А на вопросы он не отвечал ничего конкретного. Стоило просто принять, как факт, что он такой, какой есть. Весёлый, лёгкий на подъём.       — Дин Винчестер, моя же ты сиятельная звезда скорой помощи! — Гейб вскинул руки в приветственном жесте.       — И как Сэмми тебя ещё не придушил…       — Ты не знал? Твой брат без ума от меня и всего, что я делаю.       — Ага, — Дин усмехается. — Джо? Нам пора.       Лицо Джоанны в этот момент приняло выражение многострадальное, словно её мама забирает с вечеринки в девять вечера, но всего лишь на секунду, потому что уже в следующий момент они с Дином наперегонки бежали до стоянки с машиной. Следом выходит медсестра по каким-то своим сестринским делам, оставляя двух врачей наедине.       — Ну что за дети, — Габриэль усмехается и достаёт из кармана упаковку Тик-Така, забрасывая в рот пару конфет. Он садится напротив Кастиэля, закидывает ногу на ногу, оглянув все те бумажки, которые заполнял врач. — Как Анна?       — Заедешь сегодня?       Ответ вопросом на вопрос Габриэля не слишком устраивает: он хмурится, снова закидывается Тик-Таком, а после выдыхает. Габриэль и сам хотел проведать сестру, но, когда Кастиэль об этом просит, хочется на зло не делать этого: специально уехать куда-нибудь куролесить. Хотя понимание того, что этим он сделает хуже не мужу Анны, а самой Анне, заставляют просто согласиться.       — Заеду.       Почему-то просто общаться с Кастиэлем у Гейба не получалось. Каким-то был этот терапевт слишком серьёзным, слишком дотошным. И что только Анна нашла в нём?       Габриэль встаёт с дивана и выходит из ординаторской — он уже и забыл, зачем именно приходил.       В кармане завибрировал телефон. На экране высветилось уведомление от Люка:«Наш брат козёл». Габриэль усмехнулся. Подобные сообщения были приглашением к разговору. По крайней мере с Люком это так было.       Что-то в последнее время у всех от Михаила много проблем — и у самого Гейба, и у Люка, видимо. Он не удивится, если Кастиэль в ординаторской заполняет карты пациентов по этой же причине. Это тоже стоило обсудить с Люком.       Но в кабинете брат оказывается не один. И Габриэль понял бы, если бы это был пациент, но нет. Прямо на кушетке брат безбожно сношался с медсестрой своего отделения.       — Ты уже пришёл? — Спрашивает очевидное запыхавшаяся Мэг, натягивая на себя штаны.       Когда бог раздавал стеснение, Мэг стояла в очереди за любвеобильностью.       — Нет, я ещё там, — Габриэль почти закатывает глаза. Он ведь не выходит, чтобы дать любовникам привести себя в порядок. Потому что с Люком это было в порядке вещей.       Если бы Гейбу платили каждый раз по пять долларов за то, что он застаёт Люка с Мэг в порыве страсти, то он был бы неописуемо богат.       Мэг поправила светлые волосы, послала Люку воздушный поцелуй и скрылась с глаз Габриэля. Служебный роман, о котором хотелось бы и вовсе никогда не знать.       — Вы бы хоть дверь запирали.       — Нормальные люди стучат, — Люк зачесал волосы назад и откинулся на спинку кресла, куда пересел.       — Что там наш любимый Михаил учудил? — Габриэль хотел сесть на кушетку, но, помявшись секунду, как-то предпочёл прислониться к стене.       — Он хочет, чтобы я начал протоколировать все свои приёмы: записывать на диктофон и всё такое. Не только я, а всё моё отделение.       Лицо Люка было до крайности недовольным.       — И что ты ему ответил?       — Я ответил, что, если ему это нужно, то пусть сам проводит приёмы и всё записывает. Что ещё я должен был ему ответить? — Люк разводит руками. — Он в последнее время какой-то дёрганный стал.       — Ты только сейчас заметил? — Габриэль вскинул бровь. — Вся больница на ушах стоит от выходок Михаила. Мне он сказал, что я неэкономно расходую анестезию. Медсёстры зря тратят пластыри, бинты и антисептики… Голова кругом у всех.       Братья переглянулись.       — Это ты у нас психиатр. Скажи, что с ним не так.       — Синдром бога, раздутое самомнение…       — Это я и так знаю, Люк. Можно что-нибудь новое?       — Скажу, как только он придёт ко мне на приём. Разложу его на этой кушетке, включу диктофон, найму стенографистку, чтобы она за ним записывала каждое слово, — мужчина развёл руками.       — Ладно.       Габриэль поджал губы. Состояние Михаила тревожило всех, кроме, видимо, самого Михаила. И Гейб знал, что Люк уже пытался с ним поговорить. Хотя в их семье всё почему-то было в разы сложнее. Не семья, а какое-то бесконечное шоу, которое никогда хорошо не заканчивается.       — Я сегодня собираюсь заехать к Анне. У них снова не получилось, — Гейб трёт переносицу как-то раздражённо. Но его раздражение общее, не от Анны, а от всей их прекрасной семьи. Почему всё с ними так не просто? Взрослые люди, которые ведут себя хуже маленьких детей!       Дожидаться ответа от Люка Габриэль не хочет. Он выходит из кабинета. Но надежда на то, что брат отвлечётся от медсестры и уделит внимание родной сестре, не угасала.       Нужно срочно сделать перерыв от всей этой тревоги за родственников. Гейбу хотелось, чтобы их семья была нормальной, но, видимо, это желание было неосуществимым. Они все работают в одной больнице, но всё равно по разным углам. Хотелось от несправедливости этого мира выть, но Габриэль не может.       Он улыбнулся, заметив у сестринского поста слишком знакомую макушку хирурга. Сэм стоял спиной к Гейбу. И с какой-то стороны это стало ошибкой, потому что по полупустым коридорам раздался громкий шлепок.       — Габриэль! — Сэм от неожиданности едва ли не подпрыгивает. Он прикладывает ладонь к ягодице, которая от шлепка горела. Винчестер напрочь забывает, что хотел сказать медсестре, которая тут же куда-то делась. Он продолжает смотреть на коллегу со смесью возмущённого негодования и крайнего смущения.       А мужчина заливается смехом. Кажется, вот-вот надорвётся, довольный тем, что сделал. Проделывает это Габриэль уже который год, а смешно, как в первый раз. Тогда Сэм вопил, как свинья на убое, а теперь реагирует более спокойно. От этого тоже радостно.       — Ты подумал над нашим предложением? Только ты, я и Ровена. У нас есть несколько дней, пока ты не женился. Знаешь, как альтернатива мальчишнику со стриптизёршами, — Габриэль игриво проводит ладонью по крепкой груди Сэма.       — Сколько раз мне ещё отказаться, чтобы ты перестал предлагать? — Винчестер уже не перехватывает чужую ладонь. Смирился со своей участью. Только если Гейб перейдёт черту и его шаловливые ручонки окажутся ниже пояса.       — Согласись один раз. Ты не пожалеешь. Смотри. То ли дело ты посмотришь, как танцует шикарная рыжая женщина, прикоснёшься к ней, почувствуешь всю её страсть вместе со мной, то ли пойдёшь в стрёмный стрипушник с братом и парой друзей из колледжа, чтобы скучно провести вечер за бокалом пива, отдать там сотни долларов за то, что даже нельзя потрогать!       Габриэль не переставал рекламировать своё предложение. По двум причинам: оно было лучше и Гейб хотел посмотреть на Винчестера без одежды. Кажется, причин было больше, потому что в голове всплыло желание затащить коллегу в постель… И прочее… И прочее…       Сначала ведь это действительно было невинной шуткой. Каждый день предлагать Сэму переспать и смотреть, как он краснеет, было весело! Это до сих пор весело. А в последнее время, кажется, шутки были не совсем невинными… И не совсем шутками.       Иногда Габриэль слишком уходил в свои фантазии, представляя, как они втроём резвятся на огромной кровати в его квартире. Или в Джакузи… Или на кухне… Или…       — Спасибо, воздержусь.       — Ты не знаешь от чего отказываешься, — Гейб обиженно дует губы и отворачивает голову.       — А ты всё ещё приглашён на мальчишник.       — Я подумаю. Ты тоже подумай, Сэм Винчестер.       Настроение от вида раскрасневшегося в смущении Сэма приподнималось. И Габриэлю, с одной стороны, было действительно грустно от того, что Винчестер на днях женится, а после он не сможет так безнаказанно флиртовать с коллегой. С другой стороны, Гейб ведь и сам был женат. В «другой стороне», конечно, был подпункт, что и сама Ровена была не против Сэма Винчестера на их брачном ложе, чего не скажешь о его невесте.       Пусть Гейб и считал Мэдисон милой девушкой, но не такой, чтобы на ней жениться. Он видел невесту Сэма всего пару раз — она заходила за ним после работы, приносила обед, а пару раз просто наведывалась «от скуки». Может, это со стороны Габриэля была зависть? От того, что теперь только эта девица сможет без воззрений совести денно и нощно оглаживать эти бёдра.       Кажется, он снова пускает слюни на задницу Сэма Винчестера.       Но Гейбу не стыдно.       Совершенно.       Но Мэдисон всё равно словно была не той. Так казалось не только Гейбу, но и Ровене. Для женщины, на которой Гейб женился едва ли не через два часа после знакомства, она была очень даже ничего.       Ровена МакЛауд.       Габриэль и представить себе не мог, что она популярная артистка жанра бурлеск. Точнее мог, но в тот момент был слишком пьян. И его благородство сыграло на руку этой рыжей ведьме (она никогда не обижалась на это, сама себя также звала), которой крайне необходимо было остаться в США (это чуть-чуть очень сильно незаконно, вам так не кажется?). Жалел ли Габриэль об этом? Конечно нет. У него были бесплатные билеты на шоу, а ещё невероятно красивая жена, с которой был потрясающий секс.       Забыть о семейных проблемах было нельзя. Только если стереть себе память. Или убить их всех. Тогда-то все проблемы снимет, как рукой. Но Габриэль слишком всех их любил, чтобы так поступать.       Поэтому он оказывается на пороге квартиры, где живёт младшая сестра. Анна всегда была ярким солнцем их семьи. Она такая лучезарная и искренняя, что, глядя на её улыбку, хочется жить.       Из-за двери доносятся какие-то шорохи, а после она открывается.       И Анна выглядит сейчас совсем плохо. Габриэлю сначала даже показалось, что её ярко-рыжие волосы потускнели. Она поджимала искусанные дрожащие губы, всё куталась в плед, словно мёрзла, но стояла босиком, глаза были красные от слёз. Гейб смотрел на сестру и понимал, что она вот-вот заплачет, а он всё стоит, как истукан, на пороге.       — Анна, — Габриэль всё-таки зашёл в квартиру и закрыл дверь.       А девушка всё стояла, словно не в силах что-то сказать, обнимала себя за плечи, всё натягивая плед, словно он точно сейчас поможет. И вся тряслась, как лист на холодном ветру.       — Не получилось. Снова не получилось.       И голос сейчас у Анны тихий. А она так громко и заразительно смеялась. У Габриэля, когда он видит это, у самого защипало от непрошенных слёз глаза. Он подходит ближе и осторожно обнимает Анну. А она так бессильно жмётся к брату, цепляется за одежду худыми пальцами и громко всхлипывает.       — Все анализы хорошие, но ничего не выходит, Габриэль… Неужели… Неужели у меня никогда…?       — Тише, милая, — он целует Анну в макушку. И если бы Гейб только знал, что сказать, чтобы это помогло сестре, он бы сказал, но сейчас словно не существует слов, которые помогут облегчить боль Анны. — Будут. У тебя будут дети. Такие же рыжие, как ты. Такие же маленькие солнышки.       Слова вряд ли помогли бы Анне. Она всё сильнее плакала на плече у Габриэля, пытаясь удержаться на ватных ногах, но он всё равно подхватывает сестру на руки и уносит в гостиную. И чтобы не стоять на пороге, и чтобы Анна имела опору.       — Я каждый день на работе вижу детей, вижу беременных женщин в отделении, держу на руках младенцев, а сама я… Почему-то не могу.       Продолжает кутаться в плед, словно смертельно замерзает, Анна обнимает колени, забиваясь в угол дивана. Она так сидела уже несколько часов — в тишине, в одиночестве, в слезах. Кастиэль сегодня работает допоздна, так что всё время Анна проводит в собственных мыслях и переживаниях.       — И это ещё больше угнетает, ты знаешь? То, что другие люди, которым, очевидно, совершенно не нужны дети — наркоманы и алкоголики, у них с этим нет проблем! Они могут каждый год оставлять детей в приютах, а я… — Анна вскидывает голову, смотрит на потолок. — Это так несправедливо, Гейб.       — Жизнь вообще не справедлива, ангелок. Но ты сильная, Анна. Ты сильная, ты со всем справишься. И, что бы не случилось, ты должна знать, что не одна в этом горе, — Габриэль, глядя в полные слёз глаза Анны, взял её за руки. Он хотел сказать что-то о семье и поддержке, но Люка не было здесь, а Михаил словно делал вид, что Анны вообще не существует, словно её нет. Была ли эта семья способной на поддержку? Но Габриэль был сейчас здесь. — Я с тобой. Я люблю тебя. И буду любить, несмотря ни на что.       — Спасибо. Я тоже люблю тебя.       Всхлипнув, Анна вновь обнимает Габриэля. Её горькие слёзы обжигали кожу. Ему так хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы помочь, но он был не всесильным. Не был тем, кто мог сотворить чудо. Габриэлю оставалось обнимать Анну, гладить её по спине, оставаться с ней рядом и надеяться, что всё будет хорошо.       — Мы попробуем ещё раз. Ещё и ещё… Пока не получится. А, если не получится, то… — Она отстраняется, чтобы снова посмотреть в глаза брата. Кажется, он плачет вместе с ней. От этого почему-то было легче. Не только от того, что он пришёл. Хотя и этого бы хватило. — В приютах много детей, которые нуждаются в заботе, в любви и ласке. И, если уж мне не суждено иметь собственных детей, то это будет выходом. Правда ведь?       — Всё у тебя будет хорошо.       И Анна улыбается сквозь слёзы. Когда она улыбается, Габриэль совершенно забывает о том, что был чем-то расстроен. Настолько его сестра обескураживала своей светлостью. И Гейб думал о том, насколько повезло Кастиэлю, и о том, что жизнь действительно не слишком справедлива. Может, ко всем ним.       Рыжая Анна была настоящим солнцем, которое согревает своей улыбкой, рыжая Ровена — роковая женщина, которая красит губы красной помадой, надевает каблуки и колготки в сетку, чтобы свести с ума своим видом ещё десяток мужиков, а рыжая медсестра Чарли Брэдбери заряжает энергией и позитивом, умеет поднять настроение кому угодно.       И сейчас она сидела с Сэмом в ординаторской и рассказывала о том, насколько красивые женщины в Игре Престолов, какие прекрасные комиксы она читала на своих выходных, о комик-коне, куда собирается ехать.       — А куда вы с Мэдисон поедете на медовый месяц? — Чарли заправляет за уши пряди рыжих волос и удобнее на диване устраивается в позе лотоса.       — Она так любит Азию, так что мы едем в Китай. Мэдисон с самого детства мечтала там побывать, — Сэм улыбается от воспоминаний. — Хотя мне всё-таки немного страшно от того, что там едят.       Вот уже через два дня они поженятся! Сегодня его последняя смена. Счастье всё ближе и ближе. Сэм чувствует себя настолько окрылённым, настолько радостным от осознания… Он проведёт с Мэдисон всю жизнь. Она невероятная! Умная, добрая, такая, что у Сэма просто не хватает слов, чтобы описать всё, что он чувствует.       — Знаешь, я так её люблю, что всё это не важно, — Сэм зачесал назад волосы и посмотрел на Чарли. Она понимала.       — Женщины в целом удивительны и прекрасны.       В кармане запищал пейджер, и Сэм отвлёкся. Его вызывали в операционную. Автокатастрофа. Необходимо было срочно добраться до отделения. Счёт шёл на минуты.       Едва ли не на входе его встретил Дин.       — Сэм, ты не можешь оперировать.       — Что ты такое говоришь? — Мужчина хмурится. — Пропусти. Человек умирает, я нужен там.       — Сэм, это Мэдисон.       — Что?       На операционном столе Сэм ожидать увидеть кого угодно, но только не собственную невесту. Он даже пошатнулся, словно в один момент ноги перестали держать, но ладонь Дина, которая легла на плечо, вернула Сэма обратно. Этого не могло быть!       Почему Мэдисон в такое время была на улице? Что вообще произошло? Что случилось? Слишком много вопросов и никаких ответов. Но нельзя дать Мэдисон умереть.       — Ты не можешь её оперировать. Ты не объективен!       Руки уже трясутся. В голове мысли сменяются одна другой.       Сэм не верит.       Это не может быть Мэдисон. Это не правда. Может, это другая Мэдисон? Не его невеста. Дин ошибается. Дин лжёт. Этого не может быть. Вот же. Он всего час назад разговаривал со своей Мэдисон! У неё всё было хорошо. Она была дома. Она собиралась ложиться спать.       Сэм был белым, как полотно, а его глаза выражали такую боль, что у Дина у самого закололо сердце.       — А лучше, чтобы она умерла без помощи? Дин. Пропусти меня. Сейчас!       Если Мэдисон умрёт на операционном столе, то Сэм не простит себе этого. Дин это знает. Знает, поэтому колеблется. Но у него нет другого выбора, кроме позволить брату делать свою работу.       Дин поджал губы и отошёл в сторону, пропуская Сэма в операционную.