Scars and kisses

      И были бы мы сильнее чуть-чуть, тогда бы сумели спастись.

***

      Расслабленное сидение в кресле было одним из тех занятий, которым Михаил предавался в рабочее время. Особенно под вечер, когда остаётся лишь пара часов до конца рабочего дня. Михаил мог и так уйти, но сегодня он почему-то не торопился. Это была его клиника и все ходили по струночке. Должны были ходить.       Хотя с родственниками в этом плане было гораздо сложнее. Все его братья и одна сестра были врачами в этой больнице. Сначала Михаилу казалось, что всё хорошо и, раз у всех у них разные направленности рода деятельности, разные отделения, то проблем не возникнет. Но вот он уже несколько лет занимает пост главного врача. А родственники как-то слишком распоясались. Не уважают его? Не выполняют указания? Расслабленные тем, что главный врач — их родственник, совершенно забывали о том, что должно было быть. И уважение, и трепет, и, может, немного страха. Но этого не было ни в одном из них — Люк решил, что указания Михаила — пустой звук, Габриэль начал говорить, что есть «стандарт» из расчётов на массу тела, а Анна… его милая младшая сестра, которая почему-то ставила на первое место свои проблемы.       Сейчас он и узнает, чего хочет Анна. Михаил заметил огненно-рыжие волосы сестры ещё раньше, чем она переступила порог его кабинета. Точнее влетела, как фурия. Если бы была такая возможность, то её волосы точно стали бы пламенем — настолько была Анна злой. Она захлопывает дверь так, что стёкла в ней начинают подрагивать, подлетает к столу, ударив по столешнице ладонями, бешено глядит на брата.       А Михаил даже бровью не повёл. Хотя такой он Анну никогда не видел. Никакой, кажется, не видел. И смысла в том, чтобы на неё смотреть, казалось, никакого тоже не было. Младшая дочь — прихоть слишком безмолвной и апатичной матери, которая, наверное, впервые на его памяти заявила о своих желаниях. Всегда молчаливая. И Михаил, кажется, даже не помнил, как выглядит его мать. Настолько она была невзрачной. А вот Анну помнил хорошо во всех мельканиях рыжей копны волос перед глазами, в тех разговорах, которые разговаривали братья. А вот Отец об Анне никогда и не говорил. Теперь уже Михаил задумывался над тем, видела ли Анна когда-нибудь их отца. Может да, а может и нет. Кажется, он слишком много думает о том, о чём не нужно. И о людях, которые ему не особенно нужны.       — Здравствуй, Анна.       — Какое ты имел право? — Её голубые глаза сверкнули гневом. — Какое право ты имел передавать оборудование моего отделения? Мало того, ты ещё сократил нам финансирование! Штат медсестёр сократился вдвое! Лучший неонатолог уволился! Михаил, что вообще происходит?       — Сядь, Анна, — лицо мужчины не выражает никаких эмоций. — Успокойся.       Всё-таки они с Анной были похожи. У них были отцовские глаза — голубые. Только он излучал арктический холод, а Анна горела пламенем. Ненужным огнём, который слишком усложнял задачу. Эмоции были тем бременем, которое несли все люди. А Михаил от них отличался. Он был рациональным, расчётливым, сильным. Лучше остальных. Лучше тех, кто поддавался импульсу, милосердию, состраданию.       — Так было нужно.       — Кому нужно? Ты хочешь, чтобы пациенты умирали?       Анна всё также остаётся стоять, оперевшись на рабочий стол, в упор глядя на лицо брата.       — Почему ты это сделал?       — Потому что всё это — ненужные для больницы траты, Анна. Ты должна понимать, что мы живём в такое время, что…       Она не даёт договорить. Громко стучит по столу ладонью. Даже не кулаком, а ладонью так, что Михаил от неожиданности даже моргнул. Испугался?       — Твой новый Мерседес — ненужные траты, Михаил. А отделению педиатрии нужны медсёстры, неонатолог, рентгеновский аппарат в конце-то концов!       — Прекрати орать, истеричка, — мужчина щурится, глядя на сестру. Она начинала выводить Михаила из себя. Эмоции заразительны. Особенно такие яркие. — Сядь. И мы нормально поговорим.       — С тобой невозможно нормально говорить, Михаил! Ты сокращаешь расходы не потому, что так лучше для больницы, а чтобы забрать деньги себе! Ты с каждым годом всё хуже и хуже! Новые машины, заграничные отпуска! Так… нельзя, Михаил…       Эмоции заразительны. Когда пыл Анны угасает, а в её глазах мелькает то самое сострадание, та просьба, Михаил, наоборот, начинает гореть.       Анна пытается взять его за руку. Они не чужие люди, они друг друга должны понимать. Михаил утробно рычит, перехватывает тонкое запястье и, поднявшись с места, дёргает Анну на себя, заставляя больно врезаться бёдрами в угловатую столешницу. Сжимает сильнее, заставляя подчиниться, приближается к уху — склоняется над Анной, как коршун над своей добычей.       Его голос холодный, угрожающий. Михаил говорит сквозь зубы так, чтобы это слышала только Анна. Только эта маленькая паршивка, которой больше всех надо, которая вечно лезет, куда не нужно. Лучше бы её вообще не было.       — Слушай сюда, маленькая дрянь. Я закрываю глаза на то, как ты берёшь незаслуженные отгулы, решаешь через больницу свои проблемы, а у тебя хватает наглости, чтобы что-то мне высказывать? Я делаю то, что должен делать. Если тебе что-то не нравится, то я тебя уволю. И напишу такую характеристику, такой отзыв, что тебя не возьмут даже сортиры мыть, ты меня поняла?       Попытки вырвать свою руку из хватки Михаила тщетны. Он только сильнее сжимает, а Анна давится слезами. Ей кажется, что, если она закричит, Михаил сделает что-нибудь похуже. Хотя куда хуже? Анне казалось, что он от злости точно сломает ей сейчас запястье.       — Сейчас ты закрываешь рот и идёшь работать дальше так, как работала. Я не собираюсь перед тобой оправдываться за то, куда и на что я трачу деньги. Если я говорю, что так лучше для больницы, то ты должна засунуть язык в задницу и продолжать ныть о том, что у тебя какие-то проблемы. Ныть Люку, Гейбу, своему никчёмному муженьку, что ты вся такая бедная несчастная, а не приходить сюда со скандалами. Ты меня поняла? Ты для меня никто. И я больше не собираюсь делать тебе поблажки только потому, что наша мать раздвинула ноги перед нашим отцом, а потом не захотела делать аборт.       Михаил сильнее сдавливает запястье, а после отталкивает Анну так, что она падает на пол спиной, ударяется о стоящий рядом стул, сдавленно простонав.       — Пошла вон отсюда.       С семьёй никогда не бывает просто.       И слова, сказанные кем-то из членов семьи всегда ранят больнее всего.       Анна одёргивает рукав халата так, чтобы закрыть синеющие следы от рук Михаила, дышит, кажется, через раз. Его слова до сих пор звучат в голове. Она никто для Михаила. Анна знала это, догадывалась, но, когда он это сказал, стало больнее. Ещё больнее.       Она шла по коридорам больницы, обходила медсестёр, смотрела куда-то в пустоту. Анна не знала, куда именно она идёт. Ей одновременно хотелось остаться в одиночестве и побыть с кем-то. Кастиэль сегодня отдыхает дома.       И в какой-то момент Анна оказывается перед кабинетом старшего брата. Люк должен быть здесь. Но Анна мнётся, смотрит на табличку с именем, а после слышит за спиной голос какой-то медсестры:       — У них сейчас планёрка. В кабинете никого.       Значит сейчас у Люка на неё нет времени.       Рука болела. Анна всё дергала халат, думая, что это поможет. Ей казалось, что все знаю о произошедшем. Хотелось скрыться от чужих глаз, чтобы не думать о том, что ей наговорил Михаил.       А ведь она всегда думала, что её старший брал замечательный. Нет, она знала, что все её старшие братья замечательные, просто Михаил был таким… Особенным среди всех них. Габриэль был к ней всегда очень добрым, заплетал волосы, делился сладостями, даже готовил ей завтраки и собирал обеды в школу; Люк воспитывал — учил как не дать себя в обиду, как правильно дать в нос тому, кто не поймёт словами, и, будучи капитаном футбольной команды, постоянно брал на матчи, в которых участвовал — не только в школе, но и в университете. А Михаил был возвышенным. Поводом для гордости. Идеальным во всём. Успешный врач. Лучший на курсе. Анна всегда старалась быть такой же, чтобы ей тоже гордились, чтобы её и Михаил тоже похвалил. Почему-то ей хотелось больше всего похвалы Михаила. Ведь два других брата и так её хвалили? За всё. А Анне хотелось, чтобы и Михаил ей улыбнулся. Хотя бы один раз.       — Анна, родная, на тебе лица нет.       Но эти участливые золотые глаза не были чужими. И ладонь, обнимающая за плечи — тоже.       — Навещала Михаила, — она подняла руку, чтобы показать расползшуюся гематому на запястье. — Отлично поговорили.       Габриэль хмурится, подталкивает Анну к двери в процедурный кабинет. Что это Михаил себе позволяет? Да у Анны на полруки синяк от того, что он сделал! А что он сделал? Габриэль ещё не знает, что сделал брат, а уже злится.       — Идём, поговорим.       Анна проходит в процедурную, небрежно одной рукой стащила с себя халат, чтобы и самой тоже осмотреть руку. Гематома расползлась дальше — Михаил явно не скупился на силу, которую вложил в это хватание. А лицо Габриэля в момент, когда он смотрел на синяк, было очень сосредоточенным — поджатые губы говорили о подавленном гневе.       — Он сократил финансирование отделению педиатрии. Вполовину урезал штат медсестёр, а также уволился наш лучший неонатолог, — Анна качает головой и опускается на кушетку, пока Габриэль рыскает по ящикам в поисках чего-то. — Зато теперь у Михаила новая машина.       — Машина, говоришь? — Мужчина оборачивается, переставая открывать шкафчики в поисках необходимого. — И из-за этого в больнице переполох? Он сокращает персонал, чтобы…       Габриэль опёрся о столешницу рукой, потёр переносицу раздражённо и вновь выдохнул.       — И из-за этого он тебя так?       — Он сказал, что уволит меня, если я не буду в таких условиях работать. И я, оказывается, ему никто.       — Это он так сказал?       — И сказал, и оттолкнул, и сказал, чтобы я пошла прочь жаловаться Люку или тебе.       — Разберёмся, родная. Он сгоряча.       Габриэль знал, что это не так. Знал, что Михаил всегда недолюбливал Анну, считал её пустым местом с самого появления. И это было так несправедливо, кажется. Габриэль ужасно злился на брата. И за то, что он наговорил, и за то, что сделал. Это с какой силой нужно было схватить, чтобы осталась такая гематома?       Он давно перестал понимать собственного брата. И, если Михаил считал себя лучше других всегда, то в последнее время с ним действительно что-то не так. И просто так оставить это Габриэль не может. Не может позволить брату остаться безнаказанным за вред, который он нанёс своему родному человеку. Неужели для него семья не значит ничего?       «Наш брат козёл». Гейб написал СМС Люку. Тоже, кажется, причина поговорить. Только теперь это не настояние записывать разговоры с пациентами, а целый инцидент, заминать который не хотелось.       С ранних лет Габриэль видел, как Михаил и Люк ругались из-за вечно отсутствующего отца. И им, в целом, было всё равно на то, что происходит и с Анной, и с Габриэлем. Люк, конечно, был более лояльным и участливым по отношению к брату и сестре, делал всё, что было в его силах в то время, как Михаил смотрел на происходящее, словно он сторонний наблюдатель. Так был близок с отцом, что перенял его манеру поведения. Только вот у Михаила плохо это получалось.       Габриэль помнит все те слова Михаила о целости и ценности семьи для него лично, только ни он, ни Люк, ни отец не видели, как во время их ссор Анна и Гейб жались друг к другу, как воробушки, потому что каждый был занят своей собственной жизнью.       Слишком много слов о семье, которой никто из них не дорожит. Никто.       Но Михаил сейчас переходит все рамки, границы, пределы.       Настоящий козёл.       — Какое право ты имел поднимать на Анну руку?       — Вот он — герой-защитник слабых и убогих, — Михаил раскатисто смеётся, наполняя бокал виски. — Побежала и нажаловалась? Как предсказуемо. Хотя я думал, что первым делом она поскачет к Люку.       — Да. Побежала и рассказала о том, что ты совсем потерял контроль над тем, что ты говоришь и что делаешь, Михаил. Что происходит? Власть тебе совсем вскружила голову? Теперь ты делаешь то, что хочешь? И я бы понял, может, будь Анна кем-то чужим, но она твоя сестра, а ты поступаешь с ней, как… — Габриэль задыхается от негодования, от избытка чувств, от той несправедливости.       Если сам Михаил не понимает, то Габриэль объяснит ему.       — Как кто, Гейб? — Мужчина глотает виски из стакана.       В его кабинете царил полумрак — только настольная лампа освещала насмешливое лицо Михаила. Его голубые глаза пьяно сверкали, а поза была расслабленной в чувстве превосходства, безнаказанности за содеянное.       — Ты думаешь, что мне есть дело до какой-то грязи из-под ногтей? Кто она такая? То, что она дочь нашего отца, ничего не значит. Ты и сам знаешь. Она женщина, а это значит, что по природе слабее и глупее, а ты прибежал сюда, ко мне, чтобы доказать обратное? Нет, Габриэль, ты только подтверждаешь мои слова. Она никчёмная, поэтому все постоянно об неё вытирают ноги. И она заслуживает это, — Михаил даже не звал сестру по имени. Он снова отхлебнул виски и поднялся с кресла. — Потому что позорит нашу семью одним своим существованием. Отец нам говорил, что мы предназначены для большего, чтобы добиваться, чтобы оправдать наследие. Мы должны быть достойными сыновьями, а она… всего лишь женщина.       Речь брата была настолько мерзкой и отвратительной, полной ненависти не только к самой Анне, но и ко всем женщинам, ко всем людям. Это не делало Михаилу чести. Ничего из того, что он говорил, не делало чести. И эта слепая вера в отца. Где же сейчас их отец?       — Ты видишь только то, что хочешь видеть, Михаил! Ты живёшь в иллюзиях, которые внушил тебе отец! В том мире, который описывал он, а мы, в отличие от тебя, живём своей головой, своим умом, пока ты эгоистично пытаешься подмять под себя мир, который тебе не принадлежит!       — Я вижу правду! — Голос Михаила срывается на крик. — А ты… Тоже хочешь быть никчёмным?       Мужчина скалится, подходит ближе, головой качает.       — Или нет, ты уже… И я знаю, как нужно с тобой обращаться. Я знаю.       В глазах Михаила явно мелькнула какая-то недобрая мысль. Воспоминание. Да такое, которое точно заставит младшего брата вспомнить, где его место в этой жизни.       И Габриэль не успел ничего сделать, когда Михаил схватил его за волосы и притянул к себе, оттягивая голову назад, чтобы оголить шею.       — С тобой ведь так нужно? Я всё видел. Видел твои глаза, когда мистер Луст это делал, — мужчина смеётся. — Тогда-то ты был, как шёлковый. Раз папочка не воспитал тебя, то я самостоятельно заполню пробелы. Я покажу тебе…       Гейб нервно сглатывает, упирается ладонями в грудь брата, чтобы оттолкнуть, но крепкая хватка не позволяет. Не только хватка, но и само положение. Тот ужас от мысли, что именно может сделать Михаил. Он ведь не сделает этого? Он ведь не это имеет в виду?       Но он имел в виду то, о чём думал Габриэль. И, будь на месте Михаила кто-то другой, то Габриэль точно бы оттолкнул, ударил, но сейчас он словно одеревенел. Не мог ничего сделать, не мог пошевелиться, пока чужие ладони блуждали по телу, пока дыхание обжигало кожу.       Габриэль не мог сделать совершенно ничего. Не мог сопротивляться, не мог кричать, не мог даже закрыть глаза, чтобы не смотреть на то, что происходит.       Всё казалось каким-то слишком нереалистичным. Это происходит не по-настоящему. Не Михаил сейчас его вжимает в диван своим весом, не Михаил стаскивает с него штаны, не Михаил шепчет какие-то извращения на ухо.       Это всё не реально.       — Тебе же нравится, когда с тобой так обращаются. Тебе нравится, когда тебя, как шлюху, трахают. И мистер Луст был прав в том, что делал, потому что ты такой же, как она. Заслуживаешь только того, чтобы в тебя кончали и бросали.       Это всё происходит не сейчас, не здесь.       — И она заслуживает только такого отношения.       Всё неправильно.       — Жалкие. Мерзкие. Никчёмные.       Габриэль не видит ничего из-за слёз, которыми давится. Он стискивает зубы, чувствуя такое отвращение к самому себе.       Кажется, история циклична?       Может, он и правда заслуживает только такого отношения к себе? Может, он и правда придумал себе, что достоин нормальной жизни?       Но Габриэль не столько думал о себе в моменте этого «акта воспитания». Сейчас не имело никакого значения то, насколько ему больно, плохо и отвратительно от того, что Михаил с ним делает. Пусть. Он переживёт. Главное, что это не случилось с Анной. Она ведь… Она его сестрёнка, маленький рыжий ангел, которого нужно защищать и беречь от всех бед.       Габриэль ведь обещал себе, что Анна будет в безопасности? Он обещал, что с ней ничего не случится.       Сознание вернулось к Габриэлю ровно в тот момент, когда перед глазами появился ещё один силуэт.       Лицо Люка в этот самый момент нужно было видеть. Габриэль никогда не видел брата настолько растерянным и одновременно разгневанным, потому что подобной ситуации с ними никогда не случалось.       Ещё бы с ними такое случалось! Хотя, кажется, с Габриэлем такое было. Только вот персонажи, кажется, немного поменялись местами. Кармический долг? Кто знал.       Габриэль и сам не помнил, как оказался у себя в квартире. Он помнил, что отказался от помощи, потому что очевидно ведь, что он совершенно абсолютно точно в порядке, что пошутил какую-то ужасную шутку, а Люк — вот козёл — не посмеялся, натянул штаны обратно, пригладил волосы, закинулся Тик-Таком, пожелал брату спокойной ночи, а потом оказался в квартире.       И правда ведь. Их брат такой козёл.