Первый новый день

О закрытии «импровизации» официально объявили чуть больше года назад. Все улыбались в камеру, когда снимали то самое роковое видео. Держались, как им казалось, хорошо и достойно. Говорили о том, что это далеко не конец, о том, что все будет в порядке, и еще лучше, чем в порядке, о том, что исчезнут только буквы телеканала где-то в углу, а они сами — нет. И все действительно вышло очень неплохо и воодушевляюще. Конечно, если не приглядываться и совсем не замечать периодически мелькающего пустого взгляда Арсения, нервного покусывания губ Антона, слишком сильно сжатых в замок пальцев Димы и режуще-громких, наигранно-радостных восклицаний Сережи и его же нервного смеха. Да, последний явно выдавал себя больше всех. Так старался делать вид, что все в порядке, что складывалось абсолютно противоположное впечатление, с таким трудом выжимал из себя улыбку, что выходил скорее оскал, так старался держаться непринужденно и весело, что невольно выдавал свою нервозность каждым резким движением. И вот этого всего не заметить было практически невозможно. Особенно для тех людей, которые провели с Сережей вместе очень много времени и стали для него ближе, чем кто бы то ни было. Парни подходили к Матвиенко все вместе. Подбадривали, шутили, создавали ту же атмосферу, что и всегда, не позволяя грустить или уходить в себя. Подходили по одному, каждый. Аккуратно расспрашивали, поддерживали, предлагали помощь и все, что они могут предложить. Появились ли снова после всего этого знакомый блеск в темных глазах и вечная шутливая забота о коллективе.? Сережа убеждал всех, что они и не исчезали, а на деле все чаще залипал мутным взглядом куда-то в стену и предпочитал отсиживаться в стороне, особенно не интересуясь не то что другими, а даже собой. Он как будто чувствовал все с самого начала. Как будто знал, что все их слова и первоначальная бодрость — лишь бравада, благодаря которой ребята пытаются не нырнуть в отчаяние с головой. Спустя пару месяцев осталось совсем мало. Запала, проектов, совместного времени. И сил. У Матвиенко больше не было сил смотреть на то, как все медленно рушится, как гаснет какая-то уже откровенно жалкая надежда в глазах близких людей. Сначала он перестал помогать генерировать идеи, потом перестал приходить на встречи, потом — отвечать на звонки и, в конце концов, даже не открыл входную дверь знакомой компании из трех друзей. Постепенно от компании осталось совсем немного. Один-единственный человек, который просил, умолял, стучался, скреб входную дверь ногтями, сидел на коврике под дверью половину ночи, в это же время беспрерывно закидывая телефон Сережи звонками и сообщениями, снова просил, говорил мягко и нежно, так, как говорил с Матвиенко только наедине, упирался лбом в металлическую преграду и снова умолял. Но все было безрезультатно. В телефоне пусто, из квартиры — молчание. Дима уходит под утро, напоследок зачем-то проводя чуть подрагивающими пальцами по холодной двери. Прямо за ней на не слишком чистом полу прихожей, прижавшись ухом и виском к невидимой щели, все это время просидел и Сережа. Слушал каждое слово, впитывал в себя. Неслышно выл, кусал ребро ладони, захлебывался в мерзкой соленой влаге и притирался щекой к мертвому металлу, будто желая просочиться сквозь него к родному, знакомому теплу. Позов стал ему куда ближе остальных. Даже ближе Арса. С Позовым у него было нечто совершенно особенное. Что-то, что сам Матвиенко боялся называть вслух чем-то большим, чем легкая романтика и дружеский секс. Однако, от их затапливающей обоих романтики иногда становилось слишком тяжело, а секс почти всегда выходил за пределы простого перепихона по необходимости. Но никаких признаний в любви. Никаких разговоров о чувствах. Это все окончательно сотрет и без того еле видимую границу дружбы. Сделает слишком больно, заставит почувствовать всю степень отчаяния от невозможности дать этим отношениям жизнь. Очевидно, их отношения были куда серьезнее дружбы с привилегиями, но развиваться им было действительно некуда. У Димы семья, и этим все сказано. Никакие, пусть даже сжирающие изнутри и до боли сильные чувства, возникшие совершенно неожиданно, не могли заставить Позова разрушить свою семью и навредить собственным детям. И Сережа это прекрасно понимал. Изо всех сил старался отпустить человека, которого больше всего в жизни хотелось забрать себе. Очень хотел наконец перестать мучать тем, у чего нет будущего. В какой-то момент Дима и правда сдался. Не осталось ни его усталого голоса из-за двери по вечерам, ни звонков, ни даже дежурных смсок. Полная тишина. Абсолютная и глухая. То, на что Матвиенко обрек себя добровольно, потому что попросту сломался.

***

Да, прошло чуть больше года. Предновогодняя суета окутывала собой со всех сторон, не обходя стороной никого. Семейство Позовых благополучно добралось до просторной квартиры хороших друзей, где наверняка весело и шумно пройдет вечер 31 декабря. В просторной гостиной вокруг раскидистой живой сосны носятся довольные жизнью дети примерно одинакового возраста. Мелких, может, и не достаточно для того, чтобы собрать целую группу детского сада, но достаточно, чтобы организовать шумную, самодостаточную компанию, не нуждающуюся во внимании взрослых. Тем временем эти самые взрослые с удовольствием поедают салаты и все огромное количество блюд, выставленное на стол, смотрят какие-то надоевшие давно песенные шоу, обсуждают не слишком-то важные, житейские дела и просто наслаждаются атмосферой праздника и долгожданного отдыха. Дима выбирается на балкон, чтобы немного перебить запахи салатов и алкоголя запахом никотина, как раз тогда, когда по телевизору начинают бить куранты, а за столом начинают суетиться и открывать новую бутылку шампанского. Позов каким-то неопределенным взглядом окидывает то, что видит за окном. По сути, просто обычный район с обычными многоэтажками, но бывают ведь совпадения. Еще около полугода назад он каждый божий день мотался именно в эту часть города, чтобы просидеть несколько часов на не слишком-то мягком коврике, поговорить самому с собой и послушать тишину в ответ. Нужного дома он отсюда не видит, но точно знает, где он. Пальцы пережимают никотиновую трубочку, ломая ее пополам, а сам Дима слышит сквозь балконную дверь чье-то веселое «быстро все загадывайте желания!» И он пытается. Смотрит на уже раскрашенное салютами небо и понимает, что хочется только одного прямо сейчас так сильно, что в носу что-то щиплет болезненно. «Встретиться бы с тобой еще хоть раз. Я пиздец, как скучаю.» А потом только головой помотать, будто бы откреститься от собственной глупой хотелки, которая наверняка сделает только хуже, и зайти обратно, в теплую квартиру.

***

Когда несколько человек посреди ночи порываются выбраться на прогулку, во всю подбивая на это и Диму, у него внутри что-то по-детски обнадеженно замирает. Взрослый, казалось бы, мужик, но пьяный настолько, что и в чудеса невольно верится, и в то, что желания могут сбываться. Позов соглашается быстро. Также быстро одевается и самый первый спускается вниз. И сам же задает маршрут, остальных ведет за собой. Жжет бенгальские огни, освещая себе и своему желанию путь, и уверенно идет вперед, к знакомой улице и знакомому дому. Внутри что-то замирает в предвкушении, Дима чувствует, верит, что вот прямо сейчас они своей компанией из пяти человек завернут за угол и непременно наткнуться на одинокий силуэт на лавочке, который точно также жжет бенгальский огонек в руке. И этот силуэт покажется настолько родным, настолько знакомым, что дыхание перехватит, а потом Позов наплюет на все и… За углом никого нет. Двор абсолютно пустой, даже без пьяных подростков обходится. Компания мужчин проходится от одного конца дома до другого, обходит его кругом зачем-то, возвращаясь в начало. Искорки огня в руках Димы постепенно гаснут. В этот раз он не торопится зажигать новый. Только смотрит на уже погасший как-то потерянно, отказывается от новой искрящей палочки, а потом предлагает всем двинуться в обратный путь и вернуться в квартиру. Алкоголь на морозе выветривается быстро. По крайней мере, так кажется. Сейчас уже слишком поздно, сегодня просто очередной день, такой же, как и все, а он сам — слишком взрослый, чтобы верить в чудеса.