Первый новый день

Сон приходит в слегка остывшую от праздника квартиру ближе к пяти часам. Дети, разумеется, спят давно, но вот взрослым удается разбрестись кто куда только под утро. Диме лень двигаться настолько, что он остается прямо на диване в гостиной. Все мысли невольно крутятся только вокруг одного человека и вокруг событий, с ним связанных. Позов уже не сопротивляется потоку, сил нет. Буквально видит движущиеся картинки перед внутренним взором и даже не замечает, когда расплывчатые фантазии перерастают в достаточно красочное сновидение.

***

Прошлый канун Нового года. Точно также 31 число, точно также идет снег, точно также внутри сидит дикое желание увидеть важного человека, только тоски по нему еще куда меньше. На тот момент они не виделись недели две, но и этого времени хватило, чтобы Дима буквально ерзал на месте и постоянно переводил взгляд на дверь, из которой вот-вот должен был появиться брюнет. Вся тусовка импрокома собралась в загородном доме, где намечалось устроить большой, душевный праздник. Это должно было поднять настроение, разбавить атмосферу, помочь сплотиться и прочее-прочее-прочее. Никто еще толком отойти не успел от осенних новостей по поводу Импровизации. Атмосфера царила не лучшая, хоть все изо всех сил старались подавлять негатив. Позов замечал, как Сережа подавлен. Замечал, как ему тяжело дается и тот факт, что их главный проект канул в лету, и тот, что видятся они теперь гораздо меньше. Раньше были длинные съемочные дни (которых было еще и несколько подряд) с несколькими пулами, в которые Дима частенько ездил ночевать к Матвиенко, объясняя Кате тем, что брюнет просто живет ближе, и мотаться домой на несколько часов сна особого смысла нет. Были туры, в которых Позов с Матвиенко практически жили вместе. Вместе засыпали, просыпались, гуляли, когда было время, да и просто всякой ерундой занимались. В турах иногда складывалось впечателение, что у них все хорошо, что они вместе в самом романтическом и правильном смысле этого слова. Иллюзия, конечно, рушилась с концом тура, но проходило не так много времени, и у них снова были съемки, туры, совместные появления на телевидении, рекламы, шоу… Всего было много. Не достаточно даже близко, чтобы насытиться, но достаточно для того, чтобы восполнить минимальные потребности в любимом человеке. Сейчас совместного, личного времени для двоих практически не было. Жалкие пару часов раз в две недели делали только хуже. Ничего не получалось, Дима не мог просто пропасть из дома на несколько дней, чтобы провести их с Сережей. И он совершенно не знал, что с этим делать, но думал, что найдёт выход. Тогда, когда они доведут до ума новый проект, когда встанут на ноги и появятся приличные оправдания длительного отсутствия. В этот день, который должен был помочь почувствовать себя немного лучше, который все почему-то считали днем чудес и исполнения желаний, Катя послала мужа на праздник одного. Справедливо рассудила, что детям будет сложно проводить в шумной и пьяной компании импрокома много времени, но посоветовала самому Диме отпустить себя полностью и постараться расслабиться настолько, насколько это вообще возможно. Позов был благодарен. Очень сильно благодарен за такой шанс. И еще за то, что сможет наконец-то беспрепятственно провести время с Сережей. Сбежать в какую-нибудь комнату под шумок, запереться там и побыть уже наедине. Провести совместную ночь, утро, может, еще пару дней под предлогом продолжения праздника. Им нужно было хоть что-то. Однако, время близилось к полуночи, а Сережа не появлялся. На звонки не отвечал, на смски тоже, вообще на контакт не выходил. Дима волноваться начинал не на шутку, да и не один он. Когда на часах было около часа ночи, Позов готов был самостоятельно ехать в Москву и искать армянина. Однако, тот будто почувствовал что-то, отписал не слишком длинный текст в общий чат с извинениями и вестями о плохом самочувствии. В личном чате было пусто. Что-то взволнованное и тревожное продолжало ерзать внутри. Дима не оставил этого просто так. Дозвонился, пытался что-то разузнать у Матвиенко, пытался понять, почему тот разговаривает так, будто пьян, хотя не пьёт вообще-то, предлагал приехать раз десять и как-то помочь, но получил только довольно жесткий отказ, а потом более мягкую, но все равно подозрительно-нервозную просьбу просто расслабиться и отдохнуть. Расслабиться и отдохнуть у Димы не получилось. Как и отпустить тревогу и волнение, которые преследовали его еще долго и, как оказалось, не с проста.

***

Мужчина просыпается с тем же ерзающим нервным комком в горле, как и первого января ровно год назад. За не слишком длительный сон события воспроизвелись в голове со страшной четкостью. Ко всему прочему, физическое состояние было не на много лучше. Голова гудела, в животе все скручивалось в противный, тошнотный ком, а пить хотелось так, что пришлось вскакивать с кровати и разбирать дорогу до кухни на ощупь. В доме было очень тихо. Так тихо, что, судя по всему, даже дети еще спали. Позов кое-как на часы смотрит, болезненно щурясь. И действительно, всего-то девять утра. Он поспал часа четыре, если не меньше. И какого хера подскочил..? Бутылка воды заканчивается за пятнадцать минут. В холодильнике есть еще одна, но вряд ли этой бутылки хватит на приличное количество человек с похмельем, каждый из которых будет готов влить в себя все содержимое лично. Не долго думая, Дима тихо собирается и выходит из квартиры. Может, свежий воздух поможет почувствовать себя чуть лучше и как-то приведет мысли в порядок. Да и за поход в магазин и покупку воды на всех неметафорично умирающих этим утром его явно причислят к лику святых, если не больше. Нетронутый снег похрустывает под ногами. Вокруг тихо-тихо, умиротворенно как-то и непривычно пусто. Все вокруг белое настолько, что даже слепит, и только кое-где мелькают темные стволы деревьев и ножки лавок перед подъездами. Перейти дорогу, поджечь привычную никотиновую палочку, невольно проследить струйку дыма, которая кажется сейчас темно-серой на фоне окружающей белизны. Вдохнуть едкие пары, выдохнуть блаженно и ощутить такую странную долгожданную почти-легкость. Идти быстрым шагом минут десять, но Диме идти быстро не хотелось. Так редко можно насладиться вот этой пустотой и каким-то странно-трепетным ощущением того, что сейчас есть только ты и мир вокруг. И какой-то разгребающий снег ногами приближающийся силуэт, конечно же. Позов чуть недовольно дергает уголком губ. Его единению с природой только что помешали. Мужчина дымит сигаретой уже слегка недовольно (будто такое вообще возможно) и продолжает разгребать дорожку к магазину, радуясь хотя бы тому, что идущий ему навстречу из этого самого магазина уже явно расчистил какую-то часть пути. Только вот когда два какого-то хера не спящих человека оказываются чуть ближе друг к другу, по крайней мере настолько, что становится возможно мало-мальски разглядеть лицо и какие-то детали, оба как-то замирают будто бы невольно и дергано, а потом снова путь продолжают. У обоих в голове одна и та же мысль, которая возникает, наверное, даже в одно и то же время. «Да нет, не он.» Продолжение только разное. «Вчера ничего не случилось, так с чего бы сегодня?» «Что ему вообще тут делать утром первого января?» Столкновение прохожих неизбежно, как и осознание того, что вторая часть общих мыслей, из-за которой они пошли в рассинхрон, оказалась совершенно не нужной. Две пары глаз неминуемо сталкиваются. Осознание появляется быстро, очень быстро. Затапливает радужку, зрачок, проникает глубже ровно до тех пор, пока не доходит до самой сути. Зрительный контакт устанавливается мгновенно, и он такой прочный, что прервать его кажется невозможным. Оба останавливаются, сохраняя расстояние где-то в полметра. Статичность, тишина и гулкий стук в ушах. Вся эта ситуация могла бы показаться неловкой со стороны, но на деле никто из ее участников и понять не успел, сколько времени прошло до тех пор, пока тишину не разрезал хриплый, мягкий такой и болезненно-знакомый для Димы голос. — Привет. — Матвиенко смотрит, не в силах контакт разорвать. Скользит взглядом по лицу напротив, не может даже удержать этот порыв жадности, впитывает в себя каждую черту и невольно подмечает совсем мелкие изменения. Вот, вроде бы, морщинка мелкая появилась, и седых волос, наверное, чуть больше стало. Сережа ведь себе даже в Димины соц сети почти не позволял заходить, так боялся сорваться. А теперь, выходит, все усилия простой случай послал по пизде. — Привет. — Дима хочет звучать более обиженно, а может, хотел бы и не отвечать совсем. Но не получается ничего, ответ сам срывается быстрее, чем мужчина успевает хоть что-то проконтролировать. Также неконтролируемо получается и резкое, отчаянное движение вперед. Сигарета быстро выпадает из пальцев прямо в снег, но внимания на это никто не обращает. Матвиенко ведь вот он, рядом совсем. Не во сне, не в мыслях, не на фотках, а прямо тут. Такой знакомый, родной, выглядит также, звучит также, смотрит, черт бы его побрал, точно также. Мягко, тепло, так, будто рад видеть, так, будто скучал и встречи ждал. Позов свой порыв останавливает ровно в тот момент, когда ноги уже успели подойти ближе, но руки только неловко дернулись в попытке образовать форму для объятия. Хочется сделать вид, что просто мимо пройти пытался, чтобы, наконец, до магазина добраться, но глаза напротив смотрят слишком внимательно и проницательно, как и всегда. А потом Сережа и сам начатое Димой продолжает, только действует куда быстрее и настойчивее. Как будто боится и сам остановиться, если думать начнет. Все эти раздумья страшно надоели и завели совсем не туда, где хотелось бы остаться. Руки прижимают Позова крепко и близко, теплые куртки трутся друг о друга с характерным звуком, а прохладная от температуры кожа щек соприкасается, пуская мурашки по телам обоих от скребущего внутри нежностью знакомого покалывания. Брюнет действительно прижимается щекой к щеке, притирается даже невольно, потому что привык так, потому что всегда так делал раньше и сейчас казалось, что повторить это необходимо даже под страхом возможных последствий. Пусть Дима его оттолкнет, пусть ебанет ему или просто в снег скинет, да что угодно, только бы почувствовать на пару секунд… Чужое лицо слабо двигается в ответ, и совсем скоро следует ответное объятие. Такое же крепкое и отчаянное, жмущее еще ближе, еще теснее, буквально впечатывающее тела друг в друга. Матвиенко судорожного выдоха не сдерживает, на него разом обрушивается осознание того, насколько неебически сильно ему Димы не хватало. Брюнет прижимается губами куда-то к щетинистому подбородку, на самой границе с воротником куртки. Горячо выдыхает туда же и, не почувствовав сопротивления или негативной реакции, перебирается уже чуть выше, туда, где получается достать до открытой кожи. Прижимается губами теперь где-то в районе скулы, ощущая, какая холодная там кожа. Тычется носом в висок, втягивая такой знакомый и любимый запах, что выть хочется, и действительно тихонько, загнанно мычит. — Я так соскучился, так сильно… Пиздец просто. — откровения сами собой вылетают, от них не деться никуда, чувства разум окончательно затуманивают, и сейчас получается только прямо и без всякий фильтраций. Однако, именно эта фраза, возможно, и нуждалась бы в обдумывании или, по крайней мере, подготовке собеседника к ней. Дима готов совершенно не был, да и слишком долгое убеждение себя в обратном так просто не прошло. Позов дергается резко, также рвано и скомканно весь контакт между ними прерывает, хотя отчаянно хочется продлить еще хотя бы на минуточку. И смотрит так, что выдержать этот взгляд становится слишком трудно. Уязвленно, обиженно, непонимающе, грустно и отчаянно. Все в одном-единственном выражении. — Ты? Соскучился? Ну охуеть. — в интонациях против воли скользят боль, злость и обида, которых через край внутри. — Может, я в этом виноват? Я просто положил хуй на всех окружающих и пропал? — Позов продолжить хочет, но его почему-то затыкает ответный взгляд. Измученный, виноватый и вообще-то явно все понимающий. Дима видит такое смирение с собственными словами, что больно становится. Становится даже страшно, потому что Матвиенко всегда, насколько бы неправ ни был, сохранял спокойную молчаливую уверенность в своих поступках. Но не сейчас. Сейчас тот полностью соглашался с Димиными обвинениями в свой адрес и, сколько бы их еще не вылилось, наверняка согласился бы со всеми. — Дим, я знаю, что виноват. — еще и подтверждает, но зрительный контакт не прерывает, будто пытается удержать хотя бы так. Будто отпустить не может, никак. — Но я этого не исправлю уже. Оба молчат, оба понимают справедливость последних слов. Нужны ли были извинения Позову? Нет, ни разу. Это последнее, что его сейчас волновало. Но и от обиды и чувства несправедливости по отношению к себе так просто избавиться не получалось. Дима упорно продолжал стоять на месте, ноги его ни вперед, ни назад не несли, желая просто оставить здесь, рядом с до боли нужным человеком. Они могли бы простоять друг напротив друга еще долго, у обоих ни возможности, ни желания сдвинуться с места не было. Поэтому Сережа пытается сделать хоть что-то. Предлагает то, что скорее всего заставит их двигаться. Вопрос только, в одну сторону или в разные. — Может, хочешь до меня дойти? Угощу чем-нибудь. Праздник все-таки. — получается довольно глупо и отвлеченно, да и угощать армянину нечем. Но абсолютно понятно, что сами слова особенного смысла и не имеют, за ними прячется совсем другое. То, что не позволяет разойтись каждому по своим делам и прекратить все это абсолютно мучительное действо. — Хочу. — звучит слишком нетерпеливо, так, что Диме приходится фальшиво прокашляться. — Пошли.