Первый новый день

У Димы внутри что-то с силой сжимается, когда он видит ту самую входную дверь. Возникает даже фантомное ощущение холодного металла на лбу, которым он по несколько часов упирался в крепкую преграду. И Сережа, кажется, даже успевает уловить нервно дернувшийся уголок чужих губ, потому что выражение на лице становится как-то мрачнее. Матвиенко быстро пропускает своего гостя внутрь и также быстро запирает их обоих в квартире. Все еще боится, что Позов сейчас просто наружу выскользнет и исчезнет так, как будто его и не было. Руководствуясь этими же соображениями, Сережа спиной не поворачивается. Его бывший коллега молчит, обувь с курткой стягивает с себя подозрительно тихо, и также тихо перекладывает портсигар в карман брюк. Последнее, что остается — это держать напряженную прямую спину в поле зрения. Дима уплывает в собственные мысли на какое-то время. Окидывает взглядом знакомый коридор, кусок кухни, который отсюда виден. У него много воспоминаний с этой квартирой, и в основном они приятные. Правда, сейчас это все отдает ностальгической болезненностью, которую и скрыть толком не получается. Мужчина проходит дальше, в гостиную. Они здесь много времени проводили. И все в четвером, и только вдвоем. Раньше тут было… гораздо светлее. И чище. Просторная комната с панорамными окнами, кажется, в целом той же осталась, только пару новогодних атрибутов появилось. Однако то, что должно было создать атмосферу праздника, явно делало все только хуже. Гирлянда, протянутая над телевизором, отвалилась с одного края, и сейчас грустной ниткой свисала на пол. Мишура, явно разложенная в каком-то отчаянном порыве сделать хоть что-то, создавала впечатление хаоса и неряшливости, особенно учитывая выпавшие из нее блестящие нити, которые были то там, то тут раскиданы по полу. Но хуже всего была елка. Живая елка, которая стояла в углу на хлипкой подставке и еле держалась. Единственным ее плюсом был запах. Внешний вид оставлял желать гораздо лучшего. Выглядело деревце так, будто выжило на последнем издыхании с прошлого, а то и с позапрошлого праздника. На полу уже собралась внушительная кучка из иголок, которую никто трогать не собирался. И, в довесок ко всему остальному, на елке не было ни одного украшения. Это выглядело сюрреалистично и как-то трагично даже, особенно на контрасте с остальной частью комнаты, пестрящей нелепыми украшениями. Однако, глядя на все это, Дима думает только о том, что отпраздновать Новый год вместе они не успели. Он все думал тогда, год назад, как они могли бы уехать сюда, в общую в том прошлом квартиру, украсить ее и с дебильно-счастливыми лицами подарить друг другу какую-нибудь ерудну. Как могли бы сидеть где-нибудь прямо на ковре, жрать мандарины килограммами и смотреть новогодние фильмы. Как могли бы сделать из этого навязываемого праздниками искуственного счастья самое настоящее, их общее. Тогда этого не случилось. Поэтому Позов с какой-то вымученной улыбкой опускается на мятый плед, постеленный прямо под елкой. Рядом стоит поднос с остатками салатов, корками от мандаринов и одним-единственным бокалом. А еще пахнет спиртом. Обведя взглядом пространство рядом, Дима видит под елкой поваленную на пол бутылку. Морщится едва-едва, но быстро ее поднимает и крышкой закрывает. Какие-то остатки там сохранились. Может, мужчине могло бы стать противно или неприятно от окружающей обстановки, только вот проблема в том, что она идеально подходила под внутреннее состояние. Где-то глубоко, в самой середине было точно также тоскливо, затхло и уныло. Дима переводит взгляд вверх, на все еще стоящего где-то в метре Сережу. Тот выглядит так, будто ему и стыдно, и в общем-то все равно одновременно. Но все-таки голос подает, чуть пиная ногой какой-то пустой контейнер. — Пошли на кухню. Там чище. — получается хрипяще как-то, и Матвиенко уже делает шаг назад, чтобы двинуться в обозначенном направлении. Однако, его гость явно никуда идти не собирается. Более того, его, кажется, устраивает помятый и черт знает чем испачканный плед на полу. — Раз ты развел такой срач, значит, не будешь против, если я покурю тут. — и это даже не вопрос, Дима просто факт констатирует, тут же нагло вытягивая из кармана портсигар, а оттуда — сигарету с зажигалкой. Подкуривает, стягивает с подноса какую-то небольшую миску с остатками, собираясь использовать ее, как пепельницу, опирается спиной о стену и еле заметно кивает на место рядом, предлагая брюнету опуститься куда-то сюда. Матвиенко вздыхает чуть громче, чем планировал, но опускается рядом незамедлительно и покорно. Он такой шанс не упустит, не сегодня. Сережу вообще-то раньше до ужаса бесила эта Димина привычка. Тот курил слишком много, а запах сигарет буквально в кожу въелся, сопровождая партнера везде и всегда. Но прямо сейчас, когда между их предплечьями было даже меньше, чем полметра, а человек рядом казался все таким же нереальным, только этот самый едкий въедливый запах давал понять, что все взаправду. И это осознание заставляло сердце биться внутри со страшной силой. Сережа во все глаза без стеснения следил за струйками дыма, срывающимися со слегка обветренных, но желанных больше, чем что-либо, губ, и думал, что это лучшее, за чем ему приходилось наблюдать за последний год. Думал, что получил на этот Новый год подарок, о котором уже и не мечтал почти. Думал, что, может, новогоднее чудо и правда случилось с ним по какой-то странной причине. Позов, разумеется, чувствует пристальный взгляд. Хочет повернуть голову совсем немного и ответить на него, до ужаса хочет, но понимает, что сразу сорвется. Что просто-напросто прижмет брюнета к стене, забаррикадирует его всем своим телом и не позволит ни малейшего движения против. Поэтому чуть мутным взглядом продолжает сверлить страшненькое дерево, снова прерывая затишье словами, а не долгожданными действиями. — Мы не продержались до Нового года. — выговаривает медленно, прекрасно зная, что Сережа поймет, что он имеет в виду. — Ты хотел тогда… отметить со мной? — Позов не знает, зачем спрашивает. Может, потому что действительно интересно, а может, потому что добить себя хочет и разорваться от переизбытка эмоций прямо тут. Благо, горькость во рту и проникающий гораздо глубже никотин пока держат на плаву. — Хотел. — собеседник отвечает куда быстрее и увереннее, чем ожидалось, но это только прикрытие, потому что на деле губы брюнета слегка подрагивают, а сам он еле держится, чтобы не начать слишком долгую и никому не нужную речь о своих тогда наивных и по-детски счастливых мечтах о совместном празднике. — Я тоже хотел. Но получилось только сейчас. И совсем не так, да? — Дима против воли выдает нервную усмешку, еще раз обводя глазами весьма удручающую картину попытки украсить квартиру. Никотиновая палочка исчезает довольно быстро, затяжки получаются глубокими и едкими, а дым медленно улетает куда-то под потолок. Матвиенко эти фразы в голове прокручивает еще несколько раз, и в груди так сильно жмет, что никаких сил вытерпеть это нет. Конечно, все не так. Должно было быть тепло, уютно, вместе, радостно, красиво и вкусно. Как в сказках. Как в фильмах. Как в мечтах. Как где-то не в этом мире, а там, в их собственном, в котором было иногда до скрежета зубов сладко и хорошо. А сейчас… Холодно, пугающе, на расстоянии, грустно, больно и безысходно. И самое главное, что он ведь сам все устроил. Сам выбрал это тогда, а теперь готов на что угодно, лишь бы прекратить, лишь бы перестать чувствовать эту удушающую невозможность получить хоть малюсенький отголосок былой связи. Мысли в голове путаются, сбивая друг друга, и контролировать внешние проявляения внутренного состояния уже почти невозможно. Зубы с силой сжимаются, кончики пальцев чуть подрагивают, а смуглую щеку невольно расчерчивает одинокая мокрая дорожка. Взгляд стеклянный практически, и такое чувство, что в нем никакой осознанности уже и нет. И Диму, который только что затушил бычок и убрал керамическую миску в сторону, пугает то, что он видит перед собой. Пугает и злит одновременно. Позов думает, что увидел бы что-то подобное, если бы тогда Сережа все-таки открыл ему дверь. Мужчину заносит окончательно, он выдыхает рвано и резко и стремительно подается вперед. Не может и не хочет видеть брюнета таким, ему срочно нужно вернуть в родные карие глаза то, что всегда было там. Блеск и теплоту. Всегда, даже когда Сережа злился, бесился, грустил, напряженно о чем-то думал, в его взгляде ощущался этот странный блеск и какая-то теплота по отношению к Диме. Благодаря им Позов всегда понимал, что они переживут и очередную ссору, и непредвиденные трудности, и все, что угодно. А потом, в какой-то момент эти искорки угасать начали, и это было по-настоящему пугающим зрелищем. Именно поэтому Дима не собирался дать им погаснуть снова. Еще двадцать минут назад, на улице, он их видел. И обязательно, блять, увидит еще раз. Под довольно сильным напором не ожидавший такого Матвиенко валится спиной на пол. Туда, где пледа уже нет. Выходит больновато, и воздух из легких резко улетучивается от серьёзного столкновения. Дима седлает бедра бывшего коллеги, крепко перехватывает его запястья. С силой, так, будто хочет выместить все свои эмоции, разделить их, сделать больно не только себе, но и другому. Прижимает к полу, наклоняется близко-близко, и даже дыхание на миг перехватывает. Издает какой-то выведенно-болезненный низкий звук и заглядывает в карие глаза снова. Там удивление, легкий испуг, непонимание. Эмоции. Уже хорошо. Тяжелое дыхание, одно на двоих, губы в губы, и удивление сменяется пока еще не оформленным желанием и немой просьбой. Но у Димы другие планы. Ему больно, страшно, он обижен с такой силой, что не знает, куда все это деть. Ему нужно выместить, жизненно-важно вылить хотя бы часть наружу, и Позов не знает, как удержаться, чтобы не избить Матвиенко до полусмерти прямо сейчас. Поэтому только крепко держится за чужие запястья, вжимая их в пол, а сам в мелькнувшем порыве спускается к шее брюнета, тут же впиваясь зубами куда-то в основание. Сверху слышится болезненное шипение, но Сережа даже не пытается вырваться. Он понимает все прекрасно, и даже сам слегка удивляется тому, как тонко чувствует Позова до сих пор. Хочется дать ему хотя бы частичное облегчение. Хочется, чтобы вся эта зудящая злость наконец-то вылезла наружу, пусть и таким образом, и, может, помогла бы Диме почувствовать себя немного лучше. К тому же, какая-то пугающая мазохистическая часть буквально вопит от радости от осознания того, что на собственном теле снова появятся метки любимого человека. Болезненные и жгучие, яркие и острые, такие, которые останутся отпечатками еще на долго. Позов отстраняется немного только тогда, когда чувствует на языке солоновато-металлический привкус. Зализывает тут же, будто повинуясь животным инстинктам, а потом снова вгрызаясь в нежную кожу зубами, уже с другой стороны шеи. Дима кусается, оттягивает смуглую мягкость зубами и губами, лижет настойчиво и влажно и будто бы даже низко рычит куда-то в истерзанную кожу. Все это мешается с тяжелым дыханием и редкими болезненными возгласами откуда-то сверху, однако, подбородок Сережи только задирается сильнее, освобождая больше пространства и умоляя не сдерживаться. Происходит что-то абсолютно сумасшедшее и странное, в голове обоих участников — абсолютный туман и дикое желание быть ближе любыми способами. Толстовка Матвиенко летит куда-то на пол совсем скоро, потому что Диме начинает не хватать пространства. Обжигающе-горячие руки укладываются на нервно вздымающуюся грудь, обводят ее с нажимом, царапая короткими ногтями, а потом спускаются по ребрам к животу. Позов жадно втягивает родной, кружащий голову запах, устраиваясь носом между ключиц. Ловит судорожный, резкий вдох брюнета, который и слышит, и чувствует собственными ладонями, и ведет носом ниже. Проводит линию аккурат по центру грудины, разделяет невидимой чертой правую и левую сторону, иногда касаясь теплой кожи губами и заставляя проходиться толпы мурашек по телу Матвиенко. Когда кончик носа приближается к пупку, Дима с огромным удовольствием отмечает, как Сережа весь поджимается, как невольно живот втягивает и будто бы даже дышать перестает. Хочется проследить этот же путь языком, вылизать каждый сантиметр желанного тела, но еще больше хочется глянуть в наверняка заискрившие теперь глаза. Позов поднимается, облизывает губы и впивается взглядом в лицо напротив. Первое, что он замечает — это явные слезы, застывшие в уголках глаз. Потом — искусанные к чертям губы. На раскрасневшихся и наверняка пылающих щеках влажные подтеки. Потяжелевший взгляд скользит ниже и застывает на чужой шее, которая выглядит так, будто ее обладателя пытали. Дима резко выходит из своеборазного транса и неотрывно разглядывает весьма серьезные следы от собственных укусов. Чувствует себя ужасно виноватым и губы невольно поджимает, медленно протягивая подрагивающую руку и совсем легонько смахивая пару слезинок из глаз напротив. — Сереж… — смотрит потерянно как-то даже, потому что слов подобрать не может совершенно. Матвиенко ведь даже не сопротивлялся, хотя наверняка было ужасно больно. — Почему ты не остановил? Совсем дурак? — защита невольно вырывается сама по себе, но Дима это быстро пересекает. — Прости. Блять, я не должен был. Я лучше… — «уйду» на языке так и вертится, но сказать не получается. Поэтому мужчина только подрывается, чтобы слезть и отползти подальше, а потом и вовсе уйти, пока еще чего не натворил. Однако, на удивление сильная хватка на бедрах его останавливает. Сережа смотрит прямо, снова даже не прячет болезненность и отчаяние, и только сжимает пальцы на ткани чужих брюк посильнее. — Нет. Не сейчас. Пожалуйста. — Матвиенко думает, что выходит слишком просяще и жалко, но ему плевать. Ему очень нужен этот человек и очень нужно его присутствие, но еще нужно хотя бы пару секунд, чтобы собраться с силами и все объяснить. — Я не… из-за этого. — брюнет пытается говорить связно, но дается с трудом. Ко всему прочему, объяснять причину этой стыдной влаги в глазах — дело не из легких, особенно тогда, когда только что чуть не задохнулся огромным комом из сразу всех эмоций и чувств разом. Ему было хорошо только что. Так хорошо, что хотелось выть от каждого касания и наговорить столько всего и сразу, что приходилось заставлять себя заткнуться. Это вот ощущение, казалось, навсегда потерянного тепла конкретного человека, эти знакомые движения, запах, взгляд, даже тихие, рычащие звуки, которые каждый раз отдавались приливами головокружительного возбуждения, все это настолько остро и невероятно ощущалось, что Матвиенко потерялся совсем. Контроль улетучился совершенно, и все внутреннее хлынуло через край. Дима смотрит, ждет ответа, взгляд все такой же тяжелый, но мужчина хотя бы больше не пытается уйти куда-то. Только невольно ладони укладывает поверх чужих и отдышаться пытается. — Было хорошо. Слишком. — Сережа пробует объяснить, но ловит только недоверчивый взгляд сверху. — Ты выглядишь так, как будто тебе дикая псина шею разгрызла. До «хорошо» тут далеко. — и снова виноватый, тяжелый взгляд и попытка поймать на лжи. Понимает ведь наверняка, о чем ему говорят, но отчего-то боится начать этот разговор. Возможно потому, что разговор ведь действительно бессмысленный и даже при положительном исходе обоим снова будет больно. Может быть, начинать его и не надо, не надо усугублять ситуацию еще больше. Надо снова разойтись, попытаться хотя бы, иначе к чему весь этот год.? Но Сережа молчать уже не может. Слишком долго это внутри сидит. — Дим, я скучал. — снова говорит эту фразу, и держит только крепче, надеясь, что на этот раз Позов никуда не денется. — Я очень сильно скучал. Я вижу, что ты веришь, просто обижен сильно, чтобы признаться. — выдыхает тяжело, как-то привычно-ласково поглаживая чужие бедра кончиками пальцев. — Я знаю, что сам виноват во всем, что сделал тебе очень больно, что повел себя, как долбоеб последний. Но… Я тогда не мог по-другому. Тогда… У нас ведь все было плохо. И я даже не буду говорить про работу и ситуацию в целом, сам все знаешь, но о том, что касается нас с тобой… — Матвиенко снова мнется, медлит, путается в словах и очень старается не сорваться на сбивчивые, отчаянные извинения. — Наше совместное время держалось на турах и съемках. Да, мы виделись и после закрытия Импровизации, но ты, блять, это вспомни. Сколько раз мы встречались за последний месяц? Два, Дим. Оба раза нам хватало времени только на то, чтобы перепихнуться в туалете. Месяц до этого был не лучше. И месяц до него тоже. У нас не было реальных наметок на новые проекты. Впереди была неизвестность, и никто, ни ты, ни я, не могли знать, когда у нас снова получится восстановить что-то хотя бы отчасти похожее на то, что было. Молчу уже о том, что мне было мало времени с тобой даже тогда, когда в нашей жизни были туры. Я и там постоянно думал, что совсем скоро это закончится, а ты вернешься к жене и детям, жить своей счастливой семейной жизнью. Представляешь, что со мной творилось, когда у меня было два часа в месяц, а у Кати — вполне легальные дни напролет? — Сережа невольно скалится, сжимает челюсти, потому что это было сильным ударом, потому что каждое утро начиналось с мыслей о том, что он не может быть рядом с человеком, с которым он, вроде как, в отношениях. — Я не мог этого вытерпеть. Постоянно думал о том, что заставлю тебя выбирать, что просто-напросто запру тут, в этой квартире. У меня ведь было право, ты был не только ее, но и моим тоже. Поэтому… пришлось сделать так, чтобы ты моим больше не был. Исчезнуть из твоей жизни и убрать тебя из моей. Я ведь знал, что ты семью не бросишь, и не мог ставить тебя перед таким выбором. Я просто хотел… хочу, чтобы ты был счастлив. Потому что люблю, и люблю так сильно, что за год нихрена легче не стало. Монолог обрывается резко, и с губ срывается долгий выдох. Такой, будто Матвиенко все это время на одном дыхании говорил. Слова действительно даются тяжело, но последнее признание выходит на удивление легким. Оно зависает в воздухе, на пару мгновений будто окрашивая повисшее отчаяние во что-то более светлое и окрыляющее. Дима невольно даже позволяет себе слабую улыбку и трепет в груди, который отдается теплом по всему телу. Однако, его быстро догоняют остальные слова, и только-только посветлевшая комната снова проваливается в серость и монотонность. Никакого ответа этот монолог и не требует, потому что понятно все и без слов. Тяжесть. Обреченность. Тягучее, засасывающее, не приносящее никакого облегчения понимание. Только пальцы чуть крепче сжимают чужие ладони, словно показывая, что весь этот мрак прямо сейчас на двоих делится, что все чуточку лучше, чем могло бы быть. — Я тебя люблю. Не меньше. Все еще. — хрипло, тихо, печально, но уверенно. Получается рвано и как-то незаконченно, но все равно бьет в самый центр, в самую глубину, так, что Сережа вымученно стонет куда-то в пустоту от ответного признания. Убирает вмиг похолодевшие руки, аккуратно вытягивает из чужой хватки, но только для того, чтобы поднять их повыше и с нажимом за плечи потянуть, заставляя наклониться и снова стать ближе. Дыхание перехватывает от тоски вперемешку с нежностью, но брюнет упорно тянет еще ниже, так, чтобы лицом к лицу, чтобы носами соприкоснуться и легонько потереться кожей о кожу. — Прости, родной. — Матвиенко в самые губы шепчет, и снова тяжело сглатывает, потому что когда-то привычное обращение к Диме теперь выходит дрожащим и разрывающим все внутри на куски. Судя по тому, как дрогнуло чужое тело в собственных руках, это задело не только брюнета. — Сереж, нет. Не называй меня так больше. Пожалуйста. — просьба неправильная ужасно, хочется никогда ее не произносить, но выхода действительно нет. У них действительно нет выхода. Дима сокращает расстояние окончательно, позволяя им поцелуй. Долгожданный, сразу же перерастающий во что-то отчаянное и жаждущее. Губы сминают чужие, скользят, впитывая знакомые мягкость и вкус. Быстрый, легкий укус, призывающий открыться, впустить внутрь чужое горячее дыхание. Настойчивый язык, который изучает все внутри с сумасшедшим рвением, который буквально вылизывает, заставляя отвечать точно также, с нотками упрямства и напора. Тихие стоны, то низкие, то высокие, неконтролируемые болезненно-жаждущие звуки, которые сливаются воедино, даже не покинув рта. И, наконец, легкое головокружение, которое ни одного не останавливает. Оба задыхаются, тонут друг в друге, цепляются до последнего так, будто это их последний поцелуй. А может, так и есть. Потом только тяжелое дыхание в самые губы, судорожно бегающий по чужому лицу взгляд, который старается запомнить каждую деталь, мелко трясущаяся нижняя губа, закушенная со всей силы, и крепкие, долгие объятия. Позов думает о том, что они впервые друг другу признались. Они говорили о чувствах до этого, да, но вот так вот, честно и открыто признаться — в первый раз. — В первый раз в первый день года. — Дима вдруг улыбается совсем неуверенно, глядя сверху вниз на родное лицо и аккуратно обводя контур скулы кончиками пальцев. Сережа непонимающе смотрит снизу. Обреченное выражение на лице чуть разглаживается. Позов вздыхает тихо и объясняется: — Мы признались друг другу сегодня в первый раз. Первого января. — и смотрит устало и печально, но в то же время мягко и влюбленно донельзя. Матвиенко замирает весь. Ему до жути подыграть хочется, почувствовать хоть какой-то своей частью что-то отдаленно похожее на счастье. — Получается, у нас теперь все серьёзно? Новый статус. — и тихо смешливо фыркает, оставляя несколько невесомых поцелуев на чужом лице. — Ага. Наш первый новый день. — Дима улыбается ответно, прикрывает глаза и просто наслаждается ощущением тепла и лёгких поцелуев. Наслаждается, пока может.

***

Сегодня их первый день вместе за слишком долгое время. И оба ждали этого так сильно, что смогли на время отпустить все то, что сжигает и разрывает изнутри. Сегодня их последний день вместе. Оба знают это также хорошо. Оба понимают, почему так происходит. И теперь, когда нет недосказанностей, должно быть хоть немного легче. У них нет выхода, нет решения и нет будущего. И уже завтра не будет даже никакого «мы». Но прямо сейчас, в этот момент, все еще есть первый новый день. И за него стоит хвататься, вырывать зубами каждую счастливую минуту и держаться до последнего.