Уроки литературы 2

      Я, Николай Голышев, имеющий за своей спиной 4 года обучения, отчаянно пытавшийся добиться лучшего для себя и найти то, отчего глаза загораются и разум наполняется всеми цветами радуги. Но всё что у меня получилось за эти 4 года – понять, что любимые не забываются.       Если вы не знаете, какого это просыпаться со слезами на глаза, в поту, в судорогах в ногах, с тревогой или даже с панической атакой посреди ночи, то я даже не знаю, как вам повезло. Наверное, больше, чем мне. Я пытался его забыть. Его кудряшки, его улыбку, то, как он лаконично излагает свои мысли и как ритмично двигается под музыку. Но я не хотел. Не предпринял ни одну из попыток. Произносить его имя по прежнему больно, неприятно, но чëрт возьми, это так необходимо.       4 года назад я поступил, как самый настоящий урод.       Меня невозможно простить. Да и с чего я вообще решил, что, признавшись всем вокруг о своей любви к Панкову и своей нетрадиционной ориентации, меня можно простить?       Я боюсь представить, как тяжело ему было справляться со всем самостоятельно. Я хотел быть рядом, хотел держать его руку в больнице, но я был одержим такой ненавистью к нему, что вся любовь отошла на второй план.       Сейчас я стою после всего дерьма в родном дворе спустя четыре года после окончания учёбы. В доме, где так много всего произошло, уже горел не тот свет, уже ходили не те люди. Панкова, как и его семьи, там уже давно не было. Я не знал, где он, не знал, да и боялся знать. Одна лишь мысль о его местонахождении порадит череду других мыслей.       Но раз я говорю, раз я посмел об этом писать, то эта встреча состоялась.       В середине лета, когда красный диплом был получен, а статус юриста присвоен с помощью мамы, я лежал на кровати в ожидании звонка с работы. Моя жизнь была пустой, безнадёжной, жалкой. Я не мог простить себе поступки прошлого. Мне так было страшно за будущее Панкова, что я начинал бояться за своё. Ни одного сообщения, ни одного звонка. Он удалил страницу после выпускного, поменял все номера. Александр Панков исчез.       Да и вообще исчезли все, как это происходит после выпускных. Даша уехала в другой город, Кирилл, Паша тоже уехали. Люба и Аня тоже уехали, как и все. Да и я уезжал. За 4 года мы ни разу не пересекались, даже желание не возникло написать им, да и кто бы мне ответил. Выпускной закончился так отвратительно, что хотелось умереть прям там.       До сих пор в голове прокручиваются мои жалкие попытки вернуть Панкова, который говорил прямо о своей не любви, о желании идти дальше. Надеюсь он там, где хотел быть. Как минимум в его жизни нет меня.       Интересно...       Он меня вспоминает?       Мои обычные грустные мысли, которые я прогонял каждый день в своей голове, прервал раздражающий звонок в дверь, от которого я успел отвыкнуть. Я с непривычки вздрогнул. Сгорбившись, я прошёл до двери и нехотя открыл её. Без какого-либо удивления я разглядел за дверью хрупкую девушку. Она стояла с пирогом в руках и протягивала мне. Лицо её было обычным: карие небольшие глаза, короткая чёлка, прямые волосы до плеч, тонкие губы, курносый нос и впалые щëки. Она не была красивой, отнюдь, а большие очки с толстой оправой старили её лет на 7.       – Я ваша новая соседка, мы переехали сюда с молодым человеком, живем прям тут, – она показала на дверь напротив, – меня зовут Катя, мне 25 лет и мы приехали из Перми. Стас, то есть мой жених, он говорит, что тут хорошо, что тут жили его родные.       Я пожал плечами, наверное, тут и правда кто-то когда-то жил, никогда не задумывался об этом.       Только я хотел представиться, как из квартиры вышел парень. Он был высоким, со странным острым предвзятым взглядом, пухлыми губами и острыми выпирающими клыками, которые я сразу заметил, как только тот протянул руку спустя три шага и проговорил:       – Стас. Хотя думаю, что принцесса уже всё рассказала.       – Коля, – я протянул руку в ответ.       – Ладно, Коля, заходи вечером на пиво, сегодня наши играют.       – Спасибо за приглашение, приду.       Катя протянула мне пирог и сказала, что будет рада видеть меня к 8 часам вечера, а Стас с улыбкой подтвердил её слова. «Милые», – подумал я. И закрыл дверь. Стоило мне сделать шаг назад, как звонок снова издал пронзающий крик, иначе никак это не назвать. Я с непонимающим и уже раздраженным видом открыл дверь, чтобы узнать причину у новых соседей и сказать им, чтобы больше не пользовались звонком, а стучались в дверь, как опешил.       За дверью стоял Панков. Такой настоящий и живой. Взрослый, уставший. На лице его не было ничего, что могло означать бы радость. Он стоял и смотрел на меня пустым взглядом. Мои руки опустились от бессилия. Если бы я знал, что там стоит он, я бы не открыл. Клянусь. Я так устал от мыслей о нём, что боюсь задохнуться его присутствием.       – Привет, – его грубый голос звучал тихо.       – Привет, – осторожно ответил я.       – Не ждал?       – 4 года прошло, – с чего-то вдруг обиженно проговорил я.       – Ровно 1500 дней.       И тут я осмелился посмотреть в его глаза и увидеть своё отражение. Оно дрожало, что-то мокрое и хрупкое покрывало клетчатку глаза. И я бы хотел сказать, что это счастливый конец, но это было начало ада.       Следующий мой глупый вопрос:       – Считал?       – Хочешь узнать именно это? – его пронизывающий взгляд стал более мутным, а жидкость в глазах плотнее.       Передо мной стоял не 17-ти летний парень, которого я добивался в школьные годы, не резвый и не свободный Саша, которым я восхищался. Совсем другой. Стеклянный, хрупкий, ранимый и...       Чужой...       Не было блеска в глазах, не было той магии, которая окутывала меня его голосом. Я стоял напротив незнакомца, который представился моим Сашей и считал дни без меня.       Между нами возникла неловкая пауза. Тишина была не только наша, но и дома. Кошка на это время перестала бегать по квартире, чайник как раза вскипел и выключился, а телевизор погас от долгого ожидания. В эти секунды даже в подъезде пропали постоянные звуки доносящиеся и из подвала, и из соседних квартир. Ничего. Как и между нами, кажется, больше ничего не было.       На его лице были шрамы после школьного случая, на голове не одной кудряшки, коротко стриженный. Возле бровей глубокие морщины. Под глазами большие синяки. Я смотрел на него и не понимал, почему моё сердце не просится на колени, дабы выпросить прощение, о котором молило меня последние годы.       Я столько раз прокручивал нашу встречу в голове, что и подумать не мог, что такое вообще возможно. Но он стоял, а я искал в голове хоть один продуманный сценарий речи в случае, если Панков просто позвонит в мою дверь. Там были сценарии разные: встреча выпускников, в другом городе, на курорте, нечаянно в школе, на улице. Но ни один из тех, где я приезжаю домой и в этот же день Панков стучится в мою дверь. Я даже не думал об этом.       А теперь думать уже было поздно.       – Извини, мне не стоило. Верно? – спросил он и опустил взгляд.       – Извини, – по-моему, я покраснел, – что-то случилось? Я растерялся, – меня застали врасплох, говорил, что считал и не считал нужным.       – Нет, – он явно что-то хотел сказать другое, – просто захотел увидеть тебя. И так странно, что именно сегодня ты дома.       – Только сегодня вернулся.       – Да? – он вскинул бровь, – тяжело идёт разговор. Наверно, мне не стоило даже надеяться на его лёгкость.       Он усмехнулся. Я подумал, что пора прощаться, но его плечи расслабились и он с ухмылкой и даже злостью проговорил:       – У нас вообще никогда ничего лёгкого не получалось. С тобой тяжело, без тебя тяжело. Думать о тебе тяжело. Не думать – ещё тяжелее. В любом месте, в любое время твоё имя постоянно в голове. Я уж думал, что больной на всю голову, хотя казалось, куда ещё? Антидепрессанты, травка, алкоголь – ничего не помогает. Считать дни без тебя - вот что сводит меня с ума. Я ещё такой, ну будет 1500 дней и схожу. Всё равно никто не откроет. Так просто успокою себя. Но ты открыл. И смотреть на тебя, Николай Голышев, невозможно. Я тебя, пожалуй, ненавижу.       – Ты меня ненавидишь? Ах, да, – что-то внутри меня вскрылось, – это же ты, наверное, на выпускном бегал за любовью всей своей жизни в надежде, что он ответит взаимностью и проведёт с тобой до конца дней время. Да?       – Это же ты сидел днями у подъезда обиженного парня в поисках поддержки с головной болью и нежеланием существовать? Ты, наверное, выслушал от своего любимого осуждения и оскорбления в самый тяжёлый период? Ты? – злость волей неволей вышла из нас обоих.       Мы снова замерли. Он смотрел на меня. Потом взялся за перила и спросил:       – Ты злишься по сей день, как и я? Чего-то тоже не хватило?       Я кивнул.       – Ты испортил мою жизнь, Николай Голышев, вот так вошёл в неё, оставил меня ни с чем и исчез. Ни одного сообщения...       – Ты сменил номер, – перебил его я.       – Неправда, – он усмехнулся, – его сменил ты. И если ты начнёшь меня ещё в чём-то обвинять, то лучше молчи, потому что спустя 4 года бесконечных мыслей я точно могу сказать, что во всём виноват ты. Только ты, – он ткнул в меня пальцем, коснувшись моего лба.       Это наше первое касание после столь долгой разлуки. Оно заставило меня улыбнуться по-глупому. Я даже не обратил внимание на все обвинения в свой адрес, потому что и так это знал без него.       Александр Панков жертва моего агрессивного неустойчивого характера. И в этом только моя вина.       – Я знаю, – проговорил я, – но если я попрошу прощение, то мысли обо мне не испаряться, ведь я уже просил прощения.       – Я всё думал, – он поменялся в лице, будто не ругался пару секунд назад, – что было бы, если бы Алиса не появилась тогда? Или если бы Вицин не сбила машина? Или если бы твои друзья были адекватными...       – Или если бы ты любил меня, – снова перебил его.       – Я любил тебя, – он показал на шрамы, – и поверь, эта любовь меня убивает до сих пор.       – Давишь на жалость?       – Я пришёл попрощаться, – он снова поменялся в лице.       Речь его была сумбурной. Я не сразу обратил на это внимание.       – Снова? – я усмехнулся.       – На самом-то деле, всё так удачно совпало, – он засмеялся, – судьба такая интересная штука. А в общем-то. Я хочу попросить прощение за всё, – он провёл рукой по своей голове.       Я стоял. Перестал понимать его окончательно и решил, что Панков в нетрезвом состоянии, потому сообщил:       – Давай поговорим в следующий раз, ты не в себе.       – Я? Да. У меня после больницы, спустя год, нашли травму головы. В общем, поздно нашли. И я не знаю, как вообще тут стою и почему тут стою, как дожил.       По моей коже пробежали мурашки. Я всё понял. Мои глаза округлились. Я могу потерять Панкова теперь навсегда? Нет, наверное, речь идёт о другом. Не может всё так получиться. Панков же лучик света в моих мыслях!       – В больницу положат? – я снова выдвинул глупое предположение.       – Да, я уже лежал. И лежу периодами. Мне больно тут стоять, как и тогда больно было.       Панков вытер слезы, которые текли по его щекам.       – Мне грустно от того, что ты появился в моей жизни. У меня были грандиозные планы на неё. Я хотел быть писателем, атлетом, примерным отцом и мужем. Я так старался жить, что хватался за любую возможность... Видимо не очень разборчиво хватался. Я так часто с тобой говорю в голове, но ты обычно молчишь. Здорово, что в последние дни жизни я могу получить хоть какой-то ответ.       – А что потом? – я всё никак не хотел принимать факт его смертельной болезни.       – Надеюсь, что рай. Ну или как минимум ничего. Я согласен на ничего, потому что здесь слишком много не того.       – Ты смеёшься, да?       Панков покачал отрицательно головой. Я взял его за плечи и переспросил грубее:       – Ты смеëшься, да?       – Спасибо за последние школьные годы, я люблю тебя, вопреки своему разуму, сердце болело без тебя, – он сморщился, протянул руки ко мне и обнял.       Моё сердечко бешено застучало, осознавая, что ощущает Панкова, быть может, в последний раз, что теперь Саша навеки останется лишь в голове. И что счастливого будущего у нас никогда с ним не будет, даже если мы решим все проблемы прошлого.       – Я думал о тебе ежедневно, – проговорил я, сжимая его сильнее, прижимаясь к его груди, стискивая худое безжизненное тело.       – Я знаю, – хрипом вырвалось из него. Я понял, что хватку нужно ослабить, – я просто подумал, что ты должен знать, что теперь думать просто не о ком. Меня нужно будет отпустить, у нас ничего не получится, теперь уже точно, – он озвучил мои мысли и улыбнулся слабо и еле заметно.       – А что мне делать теперь после того, как мои руки тебя снова знают? – теперь уже плакал я. Сколько всего проносились в моей голове. Невыносимо.       – Я тебя очень люблю, – ответил он и поцеловал меня в лоб.       Если бы я мог найти слова, чтобы описать ту боль, сидящую внутри меня во время его признания, то слова были бы горящими. Мои зубы скрипели от нехватки кислорода, от непонимания, от несправедливости.       Я любил в этой жизни дважды. И дважды любил одного. Сперва за кудряшки и смазливое лицо, затем за прошлое, которое он в себе нёс. И у меня не было сомнений в том, что я никогда его не забуду. Не забуду, как клал на его могилу цветы, как вокруг было немного людей. Не забуду ливень, ужасный ливень, смешанный с градом, громом. Деревья ломались, а я стоял со слезами на глазах возле его могилы и до сих пор не мог понять, почему нам суждено было только расставаться...