Блики льда в твоих глазах

Вечерний ледовый дворец встречал тишиной и холодом, который будто просачивался под кожу, пряча под собой остатки дневного тепла. Скользящий свет софитов ложился бледными разводами на лед, превращая его в огромный стеклянный зал, где каждый звук отзывался эхом. Треск лезвий о поверхность напоминал хруст ломкого стекла — короткий, резкий, пронзительный. Карина вышла к станку раньше обычного. Тщательно, до дрожи в руках, тянула мышцы: ощущала, как сухожилия будто натягиваются струнами, как больно растягиваются спина и ноги, но отпускать нельзя — завтра всё это скажется. В груди было напряжение, дыхание сбивалось уже от одних разминок. В голове пульсировала мысль: «Каждый неверный шаг — и я потеряю контроль». Тем временем он весь день провёл в заботах — работа, разговоры, ученицы. Девочки из группы переговаривались о вчерашнем, щебетали как воробьи, с интересом поглядывая на пустующее место у бортика, но к вечеру все разговоры утихли. Когда он вернулся — уставший, но собранный, — на нём был красный худи и такие же алые очки, будто он вышел прямо из пламени. В руках — неизменный стаканчик кофе, тёплый и пахнущий горечью. Он поставил его на бортик так, чтобы не упал от случайного удара, снял чехлы с лезвий, и звук их падения на пластик сухо хлопнул в тишине. Карина уже каталась, её дыхание было слышно даже сквозь ледяную прохладу. Лёд под коньками шипел, когда она разгонялась, и стонал, когда она резала его острыми поворотами. Простые дорожки, лёгкие двойные — разогрев. Но в какой-то момент она решилась и рванула в тройной прыжок — тело взмыло, но чуть перекрутилось, и приземление сорвалось на степ-аут. Гулкий удар лезвий отозвался в ушах. Она осторожно подъехала к борту, скользя взглядом к нему. Он уже стоял ближе, сложив руки и наблюдая за каждым её движением. — Я вижу, ты изучила программу? — в его голосе звучала деловая строгость. — Изучила, — девушка сжала руки на груди, стараясь скрыть дрожь в коленях. — Однако я не поняла. Ни образа, ни дорожек. Просто подряд прыжки и кантилевер. Вращений тоже нет. — Она тяжело вздохнула, опуская плечи. Горошко нахмурился, глаза за очками блеснули. Он сделал пару сильных толчков, уводя себя почти в конец арены. Лёд под ним зазвенел, будто натянутая струна. И вдруг он, как ни в чём не бывало, начал собирать программу: один прыжок за другим, будто сливались в единый поток, лёгкие, но отточенные дорожки, и финальный кантилевер — плавный, как движение воды. Волосы выбились из-под капюшона, и он заправил их рукой, подлетая почти вплотную. — Ну что? Сможешь так? — в его усмешке звучал вызов. Она лишь коротко дёрнула плечами и рванула с места. Воздух вокруг загудел от скорости, лезвия резали лед, как ножи — ткань. Первый элемент — чисто, второй — тоже. Но на лутце она не удержалась: тело развернуло, и лед принял её с сухим глухим ударом. Поднялась быстро, будто её подбросило пружиной — нельзя останавливаться. Второй лутц — со степ-аутом. Дыхание стало тяжёлым, горло жгло холодным воздухом, руки наливались тяжестью. Она попыталась сделать кантилевер — но ноги дрогнули, спина не выдержала, и она завалилась на лёд. Холод мгновенно пробрал одежду, удар отозвался в позвоночнике. Он тут же подъехал, протянул руку. Его ладонь оказалась тёплой, крепкой, почти властной. — Вот теперь будем учиться каждому по порядку, — его голос прозвучал твёрдо, без права на возражения. — Пока не научишься выполнять без падений. И в этот момент Карина поняла — это будет война. С собой, с болью, с холодом. И с ним, который, казалось, видел её насквозь. Девушка лишь тихо фыркает, хватаясь за его ладонь. Тёплая рука резко контрастировала с холодом арены, и Карина невольно задержала пальцы чуть дольше, чем нужно, прежде чем подняться. Отряхнула бёдра от липкого снега — крошечные белые кристаллы впились в тонкую ткань купальника, и на нём уже расползалось мокрое пятно. Лёд всегда умел напоминать о себе — неприятным холодом, который вгрызался в кожу. Сейчас ей определённо не хватало кофты. — Сильно ударилась? Помощь нужна? — голос тренера прозвучал почти мягко, но за этой мягкостью читалось требование: «Не ломайся». Теперь ему придётся смотреть за ней внимательнее. Программа у неё — безумная, и он это прекрасно знал. Дал такую специально. По-другому — нельзя. Она должна учиться через край. Он даже умолчал, что индивидуальные занятия у него дороже. Это будет потом. Она ещё «расплатится» — временем, силами, потом. — Не ударилась. Я и не упала. Просто захотела поваляться, — усмехнулась Карина, бросив в его сторону задорный взгляд. Резко развернулась и, брызнув крошками льда из-под лезвий, отъехала. — Настроение есть. И сразу же, будто в доказательство, разгоняется. Но лутц вновь предательски сбивает её с ног. В этот раз она не падает резко — а словно скользит на бедре и дальше, уже на пятой точке, ещё с метр, оставляя на льду тонкую белую борозду. Воздух вырывается из груди с раздражённым фырканьем, но вставать она не спешит, будто проверяя его реакцию. Горошко улыбнулся. Смешная. Маленький упрямый зверёк на льду. Она смеётся над падениями, а ему приходится каждый раз внутренне сжиматься от тревоги — будто падала не она, а он. — Ты смотри мне, — он качнул головой, катаясь рядом, но голосом не смог скрыть довольства её азартом. — Я же потом тебя в больницу повезу. А родители твои мне ещё спасибо скажут… по-своему. И, будто в насмешку, одним движением выполняет этот самый тройной лутц — легко, уверенно, с идеальным выездом. Лёд под его коньками загудел, и на мгновение казалось, что прыжок был почти бесшумен. Карие глаза Карины с блеском следили за ним. Она недовольно надула губы, прищурилась и посмотрела снизу вверх — как кошка, наблюдающая за хозяином, который демонстративно съел её добычу. Поднялась и вновь пошла в заход. На этот раз — со степ-аутом, но устояла. На каскад не решилась — слишком жгла память о падении. Вздохнув, но не сдаваясь, она тут же взлетела в аксель — и этот прыжок вышел неожиданно чистым, выезд — в красивую элегантную «ласточку», словно фигура на картине. На миг дыхание её стало спокойным, уверенным — и даже лёд перестал сопротивляться. Сергей наблюдал пристально, не мигая. Внутри у него что-то дрогнуло — давно он не видел такого упорства и живого блеска в глазах ученицы. Даже позволил себе пару хлопков ладонями — жест редкий, почти забытый со времён его последней настоящей подопечной. — Ну что ещё? — усмехнулся он, скользя вокруг неё лёгким кругом. — Или уже устала? В его голосе звучал вызов, но в глазах — интерес: где её предел и как скоро она его сломает. — Шутите? Я себя прекрасно чувствую! — выдохнула Карина, складывая руки на бока. Грудь ходила ходуном, дыхание рвалось наружу обжигающим холодным паром, но улыбка не сходила с лица. Она отряхнула ладони о ткань леггинсов и, словно в танце, сделала лёгкий поворот вокруг своей оси, не спуская глаз с мужчины. И тут же — закружилась во вращении. Схватила лезвие конька рукой и вытянула его вверх, ловя равновесие и сияя от удовольствия, будто это был не изнуряющий тренировочный процесс, а игра. Горошко снова усмехнулся. В её энергии было что-то дерзкое и заразительное. Он отъехал к бортику, даже не мешая ей вращаться. Стаканчик с кофе ждал его там — уже холодный, но всё равно привычно горький. Он допил его одним глотком и взглянул на часы. Стрелки уверенно показывали шесть. Сквозь высокие окна арены медленно просачивался оранжево-розовый свет заката. Лёд поблёскивал, отражая последние тёплые лучи, но воздух оставался ледяным и сухим. — Давай ещё, — сказал он спокойно, но с нажимом, возвращаясь к ней. Карина усмехнулась и резко толкнулась ногой. Лёд жалобно зашипел под коньками. Дорожка, ещё одна — и вот она снова взлетает в аксель, лёгкий, отточенный. Почти без паузы — заход на лутц. Прыжок, три быстрых поворота в воздухе — и вот уже приземление, пусть и не идеально чистое, но устояла. Ласточка — чуть дрожащая, но красивая. Карина вскинула руки вверх, дыхание прерывистое, щеки пылают от напряжения. В глазах — ожидание. Она смотрела на Горошко так, как когда-то на похвалу смотрела его бывшая ученица, Дарья Дмитриевна: жадно, как на признание собственной ценности. Но Горошко лишь привычно кивнул. Поднял большой палец — жест «класс». — Молодец. Только не торопись. И повтори ещё раз. На сегодня будет достаточно. — Голос его был ровным, но уже усталым. За окнами темнело, день стремительно сворачивался к ночи. — Слушай, а тебя кто-то заберёт? — Нет, я сама добираюсь обычно, — тихо ответила Карина, поправляя выбившуюся прядь со щеки. — Сажусь на маршрутку и еду. А что? — Да нет, ничего, — отмахнулся он. Она снова пробует заход, но кантилевер так и остаётся для неё запретной зоной. Лутц — со степ-аутом. Усталость уже давала о себе знать: ноги дрожали, дыхание сбивалось, и, сдавшись самой себе, она подъехала к бортику. Чехлы на лезвия — хлопок, и звонкий металл сразу спрятался в ткань. Медленно собиралась, проверяя перчатки, шарф, бутылку — словно нарочно тянула время. — Если хочешь, могу довезти, — вдруг сказал он, будто мимоходом. — Мне нетрудно. Всё-таки это я поставил такое время занятий. Карина на секунду застыла. Слова повисли в воздухе, словно упали на лёд тяжёлой каплей. Она будто не сразу поняла, что он сказал. Секунда — и в груди щёлкнуло. Слишком личное? Слишком неожиданное? Она улыбнулась, замотала головой. — Нет, спасибо. Я привыкла сама. В её голосе слышалось упрямство — но в глазах мелькнуло что-то ещё. — Нет, спасибо. Совсем не хочу вас напрягать. Ехать всё же далеко, — тихо сказала Карина, садясь на скамью. Она наклонилась вперёд, расшнуровывая коньки. Шнурки под пальцами неприятно тянули кожу, а щиколотки, покрасневшие от долгой тренировки, болезненно заныли. Девушка закусила губу и машинально потёрла их ладонями, стараясь разогнать боль. — Ладно. До следующей тренировки. Горошко коротко кивнул. Подобрал свой телефон, пустой стаканчик от кофе, снял коньки быстрыми движениями и ушёл, даже не оглянувшись. Его шаги растворились в гулкой пустоте здания. Арена к этому часу уже вымерла: редкие голоса тренеров звучали где-то вдалеке, и одинокие удары лезвий ещё доносились из соседнего катка, словно эхо чужой работы. Сергей сел в машину, припаркованную напротив входа. Захлопнув дверь, на секунду замер. Она же ясно сказала: «Не нужно». Зачем он остался? Он включил радио — тихая мелодия растворялась в салоне, почти не мешая мыслям. Открыл окно, закурил Marlboro. Никотиновый дым медленно вышел наружу, смешиваясь с тёплым вечерним воздухом. Мысли путались: чем займётся вечером, зачем вообще ждал, почему в груди было ощущение, что день ещё не закончен. Карина вышла из комплекса последней. Свежая летняя прохлада сразу ударила в лицо, пробежала по коже. Вздохнула глубже, чем за всё время тренировки: воздух пах ночным асфальтом и прелыми листьями. Она перехватила поудобнее сумку на плече. Тонкие шорты плохо защищали — по голым ногам пробежали мурашки, и пальцы машинально натянули ткань чуть ниже. Несколько секунд она стояла у входа, словно чего-то ждала, хотя и сама не знала чего. Гул трассы был слышен где-то вдали, а остановка маячила огоньками лампы. Резкий короткий сигнал клаксона заставил её вздрогнуть. Карие глаза метнулись в сторону дороги и наткнулись на машину. Узнала сразу. Красный отблеск фонарей скользнул по стеклу, и она увидела его. Закусив губу, Карина нерешительно подошла ближе, остановилась у опущенного окна. Сумка на плече вдруг стала тяжёлой, и пальцы крепче сжали ремень. — Что-то хотели, Сергей Дмитриевич? — спросила она едва слышно. Он не сразу посмотрел на неё. Сначала молча открыл другое окно и щёлчком выбросил сигарету наружу. Только потом повернулся к ней — медленно, как будто раздумывал каждое движение. — Садись. Уже поздно. — Его голос был ровным, но в нём чувствовался скрытый нажим. — В метро полно народу. У меня вечер свободен, я довезу тебя. Он снова отвёл взгляд, к зданию за её спиной. В те самые окна, за которыми когда-то и сам учился прыгать свои первые прыжки. Карина обернулась к остановке вдали. Ещё несколько секунд колебалась. В животе неприятно потянуло от усталости, ноги ныли так, что хотелось просто сесть куда угодно. И рядом была машина — тёплая, быстрая дорога, никакой давки в маршрутке. Она глубоко вздохнула и обошла машину, открывая переднюю дверь. Уселась, аккуратно убрала сумку к ногам и пристегнулась — ремень затянула туже, чем нужно, будто проверяла себя на твёрдость. Лишь потом позволила себе откинуться назад. — Спасибо вам большое… — тихо произнесла она, осторожно потирая колени. — Мне на проспект Строителей, пятьдесят. «Проспект Строителей, 50?..» — Сергей чуть прищурился, на секунду отвлекаясь на экран телефона. Набрал адрес в навигатор, щёлкнул по карте и задумчиво хмыкнул. Потом прикрыл её окно, своё — и машина мягко тронулась с места. Но как только он выехал за территорию спортивного комплекса, взгляд стал внимательнее. Дорога впереди очистилась, и он уверенно надавил на газ, мотор загудел глухо и мощно, а стрелки приборов рванули вверх. Уже на главной дороге темп сменился. Машина скользила плавно, аккуратно, не нарушая правил. Салон наполнялся лишь лёгким рокотом двигателя и редкими шумами улицы: светофорное щёлканье, шум шин по асфальту, редкий звон проезжающего трамвая. Иногда он боковым зрением скользил на Раевскую — короткие взгляды, словно проверял, всё ли в порядке. Карина же сидела молча, плотно прижавшись к сиденью. Она украдкой смотрела на его профиль: острый нос, уверенная линия челюсти, руки, лежащие на руле так спокойно, будто руль сам слушался. В сосредоточенности его взгляда было что-то упрямое, мужское. С какой-то стороны она начинала понимать, почему девочки в группе сходят по нему с ума. В нём было сочетание строгого и привлекательного. Но сама мысль о том, что он для неё кто-то больший, чем тренер, казалась неправильной, лишней. Дорога тянулась. За окнами мелькали огни фонарей, магазины с полупотухшими вывесками, редкие прохожие. В машине было почти слишком тихо — настолько, что слышалось, как у неё побрякивает замочек на сумке. Сергей, слегка расслабившись, взял руль одной рукой. Вторую положил на подлокотник, будто почувствовал, что напряжение в салоне стало слишком густым. Он видел её взгляд боковым зрением, но не повернулся. Не хотел смутить. — Со скольки лет катаешься? — вдруг нарушил он молчание. Голос прозвучал ровно, но в нём было что-то от усталого интереса — словно разговор нужен, чтобы не уснуть на дороге. Карина дёрнулась, будто он застал её врасплох. Уставилась в боковое стекло, где отражался её силуэт, и плотно сдвинула колени. — С трёх, — тихо ответила. — Как только равновесие держать научилась, бабушка сразу на коньки поставила. Сначала на городских катках, потом меня к Дарье Дмитриевне отдали. Она мне первые прыжки поставила. — К Дарье Дмитриевне, значит… — протянул он, будто проверяя на вкус каждое слово. Усмехнулся уголком губ. — Ну, поняяятно. Он помолчал секунду, явно придумывая в голове колкость, и сдержанно фыркнул. — И как тебе у Дарьи? — повернул к ней взгляд, на мгновение оторвавшись от дороги. — Много кто от неё уходил. Я знаю это. В его голосе скользнула ирония, почти весёлое поддразнивание. Будто в этой фразе он хотел услышать от неё больше, чем просто ответ — её отношение, её честность. — Всё было прекрасно. У неё прекрасная группа, и она хороший тренер. Благодаря ей я выигрывала все юниорские соревнования, — голос Карины звучал чисто, почти упрямо звонко, как удар конька о лёд. Она не понимала чужих усмешек и даже сейчас, сидя на пассажирском сиденье, будто держала осанку на льду — спину прямую, подбородок чуть приподнятый. — Я ушла только потому, что хочу завоевывать медали. Она отказалась ставить мне четверные. Сказала, что это невозможно женскому телу. В салоне было тихо, лишь мотор урчал ровно и мягко, а за окнами мелькали огни фонарей, протягиваясь в длинные золотые линии. — Ну, я бы тоже отказался, — медленно проговорил Сергей, не отводя взгляда от дороги. — Не хочу, чтобы ты переломала себе ноги и позвоночник. Но попробовать стоит. Поэтому будем много работать. Учиться. — Он скосил взгляд на неё и улыбнулся — коротко, но тепло. В этой улыбке было то, что она ища: намёк на защиту, на то, что он не даст ей пропасть. Карина повернулась всем корпусом, волосы соскользнули с плеча и задели его рукав. — Назовите мне хоть одну олимпийскую чемпионку без травм? Каждая падала, каждая рисковала. И каждая ставила мировой рекорд. — Она почти бросала вызов, глаза горели, как лёд, подсвеченный прожекторами арены. — Я готова падать. Я не боюсь. А почему вы ушли из спорта за год до Олимпиады? Вы могли стать лучшим. Сергей сжал руль крепче, суставы побелели. Её слова были как тонкий нож, нащупывающий его слабое место. Ему слышался отголосок публики, крики трибун, вкус металлического адреналина в горле — всё то, что он похоронил внутри себя. Карина чувствовала: она давит, словно ломает его броню. Чемпионов не рождает осторожность, лишь риск. Его начинало трясти от этого. Конечно, все падали. Он видел, как ломались чужие карьеры, слышал треск костей на тренировках, и не хотел, чтобы потом именно его обвинили в том, что позволил ей шагнуть в пропасть. — Я волнуюсь за каждую свою ученицу, — его голос стал грубее, громче, и в такт словам машина рванулась быстрее. Фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, от которого тянуло сыростью и бензином. — Даже за такую, как ты, которая многое умеет и много думает о себе. Он резко умолк. Про свою карьеру Горошко предпочёл промолчать — это болело слишком сильно. — Почему мальчики могут прыгать четверные, а девочки — нет? Это же несправедливо! — Карина наклонилась ближе, почти сверля его взглядом. — Просто представьте, как я буду бить мировые рекорды по баллам, если начну прыгать четверные. Все первые места будут моими. Её голос звенел — не девичья мечта, а обещание. Словно в этой машине уже звучала музыка будущих фанфар, аплодисменты, шквал оваций, и она одна стояла в свете прожекторов. Карина вжимает пальцы в холодную пластиковую ручку двери так крепко, что костяшки побелели. Внутри все дрожит от толчков машины, которая рвётся вперёд. Шум мотора режет уши, в груди отдается гул, и кровь бьётся в висках, заглушая всё вокруг. Кажется, ещё немного — и сердце выскочит наружу. Свет фар обгоняемых машин полосами мелькает в стекле, а Сергей словно поддаётся этому бешеному ритму дороги — глаза его блестят, губы сжаты в линию, пальцы нервно барабанят по рулю. — Представляю и верю в тебя, — произносит он с той самой горячностью, что пугает и притягивает одновременно. — И я всё сделаю, чтобы так и было. Ты должна пообещать, что так и будет! Карина глотает воздух, чувствуя, как спазмом свело горло, и наконец кивает, выдыхая с облегчением: — Обещаю! Я обещаю, что всё так и будет… — и впервые за весь путь её губы дрогнули в улыбке. Пальцы немного разжались, мышцы перестали быть каменными — будто его слова и правда накрыли её безопасным коконом. — Что мне сделать взамен, если ты получишь свою первую золотую? Вопрос сбивает с толку. Сердце Карины всё ещё колотится, но уже от неожиданного волнения. Что можно попросить? Фантазия рвётся наружу, но она же и давит, ведь она не «обычная девочка». Фигуристка, всегда в рамках, всегда в режиме. Но где-то глубоко зудит желание простого. — Отпустите меня на свидание вместо одной тренировки? — неуверенно вырывается у неё. На губах появляется робкая улыбка. Сергей бросает на неё острый взгляд, бровь выгибается дугой. — Свидание? С кем? Карина чуть смешливо пожимает плечами, пряча глаза в темноте дороги. — Не знаю пока. Просто… хочется один вечер провести, как нормальная девчонка. Не думать о прыжках, о растяжке, о весе. Просто быть собой. Дарья Дмитриевна мне даже гулять лишний раз не разрешала. Говорила: настоящая спортсменка каждую секунду должна думать о спорте. — Не согласен я с твоей Дарьей Дмитриевной, — голос мужчины звучит неожиданно мягко, хотя мотор по-прежнему рычит. — Отдыхать надо. Иначе поедет крыша. А мне не нужны поехавшие фигуристки, — он усмехнулся и, после короткой паузы, добавил: — Ладно, уговорила. Будет тебе свидание. Карина едва заметно выдыхает — будто выиграла что-то важнее золота. Когда машина сворачивает к знакомой улице, в салоне становится тише. Девушка поднимает сумку, ремень безопасности щёлкает, словно освобождает её из цепей. Она благодарно улыбается тренеру, ловя его взгляд на секунду. — Спасибо вам большое, что подвезли, — говорит Карина, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно. — Давай, до скорой встречи, — коротко отвечает он. Дверь хлопает, отрезая их от общей тесной тишины салона. И сразу же мотор взрывается ревом, будто зверь, которому снова дали свободу. Машина уходит вдаль, а в воздухе ещё долго дрожит гул её бешеного бега.