Делай то, что должен

Николя Макмилан, выпускник христианского медицинского колледжа, с энтузиазмом приступил к работе в больнице, принадлежащей его альма-матер. Он мечтал применять полученные знания и навыки, помогая людям и облегчая их страдания. Однако довольно скоро Николя столкнулся с реальностью, которая сильно отличалась от его идеалистических представлений. В больнице царила атмосфера, где религиозные догмы зачастую ставились выше медицинских протоколов и благополучия пациентов. Начальство, казалось, больше заботилось о соблюдении религиозных обрядов и следовании строгим моральным принципам, чем о предоставлении качественной и своевременной медицинской помощи. Решения, касающиеся лечения, нередко принимались исходя из религиозных убеждений, а не на основе научных данных и клинических показаний. Ситуация усугублялась тем, что и многие пациенты, воспитанные в духе глубокой религиозности, разделяли подобный подход. Они больше полагались на молитвы и чудеса, чем на современную медицину, и часто отказывались от необходимых процедур и лекарств, считая их противоречащими их вере. Николя оказался в сложном положении. Он был предан своей профессии и стремился оказывать лучшую медицинскую помощь, но его постоянно сдерживали религиозные убеждения начальства и пациентов. Ему приходилось балансировать между своими профессиональными обязанностями и требованиями религиозной этики, что создавало постоянное напряжение и моральные дилеммы. Он видел, как пациенты страдают и даже умирают из-за того, что религиозные убеждения превалируют над здравым смыслом и необходимостью медицинского вмешательства. Эта ситуация заставила Николя задуматься о ценностях, которые он исповедует, и о том, как он может продолжать работать в системе, где вера зачастую затмевает науку и сострадание. Ему предстояло найти способ оставаться верным своим принципам и одновременно помогать пациентам, несмотря на существующие ограничения. Смерть все чаще стала преследовать Николя. Если это был пожилой человек, то его время пришло, говорил сам себе юноша. Если это был пациент с тяжелым заболеванием, то он отмучился. Но тут она пришла за ребенком. Данный ребенок не был тяжело больным или неизлечимо больным. Маленькая девочка играла с соседским щенком и тот её укусил. Родители хоть и привезли малышку сразу в больницу, ставить укол антирабического иммуноглобулина отказались. Они не хотели вводить «чужеродные вещества» в свою дочь, ведь это делало её «обезбоженной», «изнасилованной». Николя понимал: не помоги девочке сейчас — она умрет, ведь бешенство поражает центральную нервную систему, а дальше — энцефалит. Достучаться до родителей не получилось, и уверенные в своей правоте родители ушли, но вернулись через пару дней. Отец с криком о помощи вбежал в приемное отделение. Маленькая девочка тряпкой висела на сильных мужских руках. В глазах отца виноват в смерти девочки оказался именно врач. Во взгляде Николя читались лишь усталость, разочарование и мучительный вопрос: «За что?» Он больше не был тем светлым и полным надежд молодым специалистом. Он стал человеком, познавшим горечь утраты и столкнувшимся с жестокой реальностью, где не всегда побеждает добро. И этот опыт, несомненно, оставил глубокий шрам на его душе. Вельзевул вообще не была рада прибавлению в лице суицидально настроенного санитара. Но ничего поделать она не могла, поэтому отправила его в детское отделение, в место, где точно никто не умрет, по крайне мере в её больнице. Если её странному брату детское отделение помогает восстановить силы и адекватность, то и этому мальчику поможет. После смерти девочки было странно возвращаться к детям, он ожидал увидеть длинные серые коридоры с переполненными палатами, где при смерти лежали дети разных возрастов. В первый же день работы этот страх был вырван с корнем! Детское отделение оказалось очень ярким и светлым местом, палаты не были переполненными, да и дети не особо хотели лежать. Увидав, как мальчик без одной ноги толкал коляску со своим другом в сторону игровой зоны, он спросил у старшей сестры, почему они радуются, так не должно было быть! Сестра только улыбнулась и ответила: «Дети удивительны, они принимают все таким, какое оно есть». Работа в детском отделении, несмотря на всю тяжесть и эмоциональное выгорание, пошла Николя на пользу. Он словно заново учился радоваться простым вещам, видеть свет в глазах маленьких пациентов, их искреннюю благодарность. Но прошлое, как тень, неотступно следовало за ним. Восстановление шло медленно, мучительно. Кошмары, хоть и не такие яркие и частые, как раньше, все еще преследовали его по ночам, вырывая из сна в холодном поту. Кто-то из коллег, заметив его подавленное состояние, посоветовал музотерапию. Говорили, что для определенных психологических травм это чуть ли не панацея. Николя слушал, кивал, но в душе поднималась волна протеста. Он просто не хотел. Не хотел копаться в себе, ворошить прошлое, снова переживать этот ад. Ему казалось, что любое прикосновение к его ранам лишь усилит боль. Старшая медсестра, мудрая женщина с добрым сердцем и проницательным взглядом, заметила его нежелание. Она видела его страдания, его попытки спрятаться за маской безразличия. И вот, на день рождения, она вручила Николя небольшой, аккуратно упакованный подарок. Развернув его, Николя удивленно поднял брови. Это был билет в театр, на мюзикл «Люцифер». Неожиданный выбор. Он не понимал, что она хотела этим сказать, но в ее глазах читалась надежда и какая-то особая вера в него. Николя шел на мюзикл, просто чтобы не расстраивать коллегу, но потом был безумно благодарен за такой подарок! В зале царила зачарованная тишина. Люцифер на сцене был воплощением соблазна. Его голос, обволакивающий и глубокий, словно темный мед, проникал в самое сердце, пробуждая запретные желания и тоску по чему-то неземному. Он нашептывал о любви, но любви безумной, всепоглощающей, о грехе, сладость которого невозможно забыть. Внешность актера была тщательно выверена, каждый элемент костюма кричал о бунте и искушении. Белые кудри, ниспадающие на плечи, контрастировали с угольно-черными тенями, подчеркивающими пронзительную голубизну глаз. Губы, казалось, были выкованы из чистого золота, готовые сорваться в дьявольскую усмешку. Корсет, плотно облегающий торс, оставлял открытой гладкую кожу груди, на которой от прохлады зала проступали едва заметные бугорки. На плечах красовались черные погоны, украшенные золотыми цепями. Одни цепи, словно живые змейки, извивались по телу, другие, подобно лианам, оплетали руки, заканчиваясь у самых перчаток. Кожаные штаны, обтягивающие бедра и ягодицы, не оставляли места для фантазии. Каждый изгиб тела был выставлен напоказ, а малейшее волнение актера не осталось бы незамеченным. Высокие сапоги на не менее высоких каблуках завершали этот вызывающий образ. Николя, завороженно наблюдая за ним, удивлялся, как он умудряется сохранять равновесие. Парадоксально, но, несмотря на всю греховность облика, голос актера обладал удивительной силой. Он словно изгонял тьму из души, заменяя ее светом и надеждой. В его пении слышались отголоски ангельских хоралов, очищающих и возвышающих. Это было странное, почти немыслимое сочетание: грех и святость, тьма и свет, воплощенные в одном человеке. Азирафаэль Фелл был падшим ангелом во плоти.

***

Пять лет спустя – настоящее

Утро Кроули началось с маниакальной чистки зубов. Он трижды орудовал щеткой, словно пытаясь смыть с себя вчерашний день. Затем последовала битва за прическу, где главным оружием стал гель для волос, щедро нанесенный на непокорные рыжие пряди. Выбор аромата стал настоящим ритуалом. Он долго колебался, пока не остановился на флаконе, который обычно пылился в глубине полки. Это был унисекс, но с явным уклоном в женственность – сладкий ванильный взрыв в начале, с неожиданным табачно-мускатным шлейфом, словно намек на скрытую силу. Кроули перебрал гору вещей, ища идеальный баланс между расслабленностью выходного дня и деловой серьезностью. В итоге основой стали его любимые черные джинсы, найденные когда-то в женском отделе – дерзкий штрих, говорящий о его бунтарском духе. Сверху он накинул жакет от костюма-тройки с интересной фактурой, напоминающей змеиную чешую. Под жакет Кроули надел тёмно-бордовую рубашку, она не только подчёркивала огненно-рыжие волосы, но и отдавала романтизмом. Когда Кроули, наконец, с удовлетворением окинул себя взглядом в зеркале, его осенило. Азирафаэль… слеп. Вся эта кропотливая работа, все эти усилия по созданию идеального образа – все это было напрасно. Ироничная усмешка тронула его губы. Что ж, по крайней мере, он сам знает, что выглядит потрясающе. В данный момент Кроули морально готовился к поездке в Лондон к Азирафаэлю в больницу. Для этого сначала надо изучить результаты обследования. Было страшно открывать бордовую папку с наклейкой змеи рядом с фамилией пациента. Раньше наклейка змеи принадлежность к подчинённым Кроули, или кого-то из знакомых Кроули, верхушки ночного Лондона по совместительству благотворитель больницы, хотел пройти обследование тайно абсолютно от всех. Азирафаэля же нельзя было определить ни к одной из двух групп. Из общего был только Кроули, но это не давало Вельзевул пришпандоривать наклейку хитрой змеи, которая ещё и язык показывала. Всю ночь Кроули провел, исследуя в интернете творческую биографию Азирафаэля. Его путь в искусстве был впечатляющим и, что особенно поразило Кроули, абсолютно самостоятельным. Все началось с детского хора в католической церкви, куда его отдал отец-священник. Затем последовали годы обучения в музыкальной школе и училище, где Азирафаэль впервые вышел на сцену в качестве актера мюзикла. Его талант не остался незамеченным: именитые труппы стали приглашать его, сначала на роли второго плана малых постановок, затем в хор, а после и на второстепенные роли уже в главных постановках. И, наконец, он достиг вершины – главной роли. Азирафаэль построил свою карьеру с нуля, полагаясь исключительно на себя. Резко выдохнув, Кроули открыл папку на странице с заключением. Если откинуть все медицинские термины и перейти к холодным цифрам, то получим хорошие новости. Во-первых, есть вероятность восстановления зрения у ангела, но потребуется сложная операция. Во-вторых, восстановить зрение полностью маловероятно. У Азирафаэля катаракта, но, если судить по цифрам, он должен видеть не как здоровый человек. Это значит, ангелу предстоит не только операция, но и психологическая помощь. В-третьих, предыдущее лечение, к сожалению, сказалось на его здоровье. Есть осложнения, затрагивающие печень и иммунную систему, и нельзя исключать, что это также повлияло на зрение. Самое тревожное, что еще полгода такого состояния – и у него мог бы развиться диабет, не говоря уже о риске сердечного приступа. Но если бы Кроули проигноривал ситуацию при встрече, скорее всего Азирафаэль прожил бы не больше трех лет.

***

Азирафаэль стоял у огромного окна, прислонившись ладонью к холодному стеклу. Он не видел, как за ним кружатся снежинки, но чувствовал их присутствие каждой клеточкой кожи. Холод пробирал даже сквозь стекло, а легкая вибрация, передающаяся от падающего снега, говорила о том, что за окном бушует настоящая зимняя сказка. Для Азирафаэля, лишенного зрения, мир ощущений был особенно острым. Сегодняшний день он чувствовал кожей, слышал в завывании ветра за окном и понимал без слов: сегодня прогулки не будет. Зима властно заявила о своих правах, и Азирафаэль, прислушиваясь к ее ледяному дыханию, принимал ее условия. Мир Азирафаэля сузился до одной деревни, а последние три дня до размеров больничной палаты. Зрение, его верный спутник на протяжении тридцати лет, предательски покинуло его, оставив в густой, непроницаемой тьме. Теперь он ориентировался на звуки, запахи, прикосновения – на все то, что раньше было лишь фоном для яркой картины мира. Николя, молодой санитар, был приставлен к нему по приезде в больницу. Его движения были быстрыми, почти порывистыми, а голос – заботливым и немного взволнованным. Азирафаэль чувствовал его присутствие еще до того, как тот входил в палату – по легкому запаху дезинфицирующего средства, едва уловимому аромату цитрусового мыла и противному парфюму а-ля гучи. Николя всегда предупреждал о своих действиях: «Сейчас я поправлю вам подушку, мистер Фелл», «Вот ваш чай, осторожно, горячий», «Позвольте, я помогу вам дойти до ванной». Его прикосновения были уверенными, но нежными, словно он боялся причинить боль. Иногда, когда Николя поправлял одеяло или подавал стакан воды, Азирафаэлю казалось, что в его движениях есть что-то большее, чем просто профессиональная забота. На мгновение промелькнула мысль, что молодой санитар испытывает к нему нечто вроде симпатии. Но Ньют развеял эти сомнения. «Николя – отличный парень, просто очень энергичный и заботливый, – объяснил он. – Он постоянно учится, повышает квалификацию. Сейчас он может ухаживать за кем угодно: и за незрячими, и за онкобольными, и за пожилыми, и за теми, кто проходит реабилитацию после ампутации. Он просто очень хороший специалист». И Азирафаэль поверил Ньюту. Наверное, он просто слишком остро чувствовал все вокруг, пытаясь компенсировать потерю зрения. Он учился доверять Николя, полагаться на его заботу и профессионализм. В конце концов, в этом новом, темном мире, ему нужны были надежные руки, которые могли бы провести его через этот сложный период. За три дня до приезда Азирафаэля Макмиллана вызвало к себе начальство. В кабинете главного реабилитолога был также гений данной больницы, сам Ньют Пульцифитор, что было странно, ведь он не только не покидал лабораторию и архив, но в основном ни с кем не общался, а по работе они не пересекались. Ньют сообщил, что им потребуется специалист по реабилитации для незрячих людей. Сам пациент ему достанется довольно-таки своеобразный и знаменитый. Но это не мешало ему быть обычным человеком. Имени пациента Николя не сказали, но такая практика была обычным делом. Сказали только, что тот приедет через три дня. Три дня пролетели незаметно. Николя в тот день спокойно пил кофе за сестринской стойкой в ожидании своего пациента. Николя не ожидал увидеть своего любимого актёра мюзиклов. Но то, что это его пациент, он понял сразу. Фелла сопровождала сама Вельзевул. Николя испытал смешанные чувства: с одной стороны он узнал своего любимого актёра, а с другой стороны его захлестнуло разочарование, смешанное с печалью и грустью. Всё это превратилось в дикий коктейль. Разочарование кольнуло неожиданно и больно. Это как увидеть любимую картину, выцветшую и потрескавшуюся. Он боготворил этого актера, но не как человека, а как воплощение таланта, как искру божественного огня, горящую на сцене. Он никогда не стремился к личной встрече, понимая, что реальность часто разрушает идеалы. Но сейчас, столкнувшись с этим… с этим увядшим, потухшим подобием былого кумира, он почувствовал себя обманутым. Белые волосы, черные очки, белая трость – атрибуты старости и немощи, а не героя. Мягкий животик, заменивший атлетическую фигуру, казался предательством. Он понимал, что время неумолимо, что все мы стареем, но в глубине души надеялся, что хотя бы часть той магии, той харизмы, что он видел на сцене, сохранилась. И дело было не в физической форме. Дело в том, что этот человек, стоящий перед ним, казался… обычным. Слишком обычным. Он больше не излучал той энергии, той уверенности, той силы, которые так завораживали его когда-то. И это было не просто разочарование. Это было крушение мечты. Он потерял не актера, он потерял часть себя, часть того идеального мира, который тот актер помогал ему создавать. Он мечтал увидеть его, актера, воплотившего Люцифера. Не просто увидеть, а почувствовать ту же искру, что пробегала по телу, когда он сидел в зале перед ним. Что-то в его игре, в его взгляде, в самой ауре этого персонажа будоражило его воображение, толкало к границам неизведанного. Это было не просто восхищение талантом, это было что-то глубже, что-то, что заставляло его чувствовать себя живым, готовым к приключениям, к новым открытиям, к тому, чтобы сбросить оковы привычного и окунуться в мир, полный страсти, любви и порока. Он надеялся, что эта встреча станет катализатором, толчком к чему-то новому, к тому, что он еще не осмеливался себе позволить. Но ему было стыдно ждать любимого актера среди обычных фанатов у выхода театра, чтобы получить заветную фотографию и автограф. Потом произошла та ситуация с фанаткой, и мистер Фелл больше не выступал. А теперь Мистер Азирафаэль Фелл его пациент и слепой старик.

***

Лондон встретил Кроули сильным снегопадом. Было не совсем понятно, послужила ли погода созданию жутких пробок по всему городу или просто все дороги планировались в спецотделе ада. Возможно, если бы он не заезжал в божественную кондитерскую у Финсбери парка, он был бы уже в больнице. Но, увы и ах, он застрял в пробке, а навигатор говорил, что ехать им ещё три часа. Фреди запел из динамиков, а Кроули погрузился в размышление. В клубах нужно провести инвентаризацию, проверить костюмы у танцовщиц. Интересно, кто создал тот костюм Азирафаэля? Рождество уже за следующим поворотом, а клубы украшены не полностью. Может, нанять побольше мужчин танцоров? А что, будут Санта-Клаусами в корсете. Интересно, во сколько обойдется заказать тот костюм Люцифера, только красно-золотым, а не черно-золотым... Не, полная копия будет слишком дорогой, там же столько мелких деталей. Одни кожаные сапоги совратят кого угодно! Вроде Азирафаэль единственный, кто мог в них выступать. У дублеров и коллег по персонажу были другие сапоги, а у предшественника вообще был другой костюм. Интересно, согласится Азирафаэль провести мастер класс по хождению на каблуках? Ну нет, если согласится, то проходить данный «мастер класс» будет в моей спальне. Может, попросить его наступить на меня? Оставим данную фантазию на будущее, а то абсурдно длинная шпилька и белая простынь никак не совместимы… Нынешняя фигура Азирафаэля Кроули нравилась намного больше. Несмотря на внутренние факторы его здоровья и его слепоту, выглядел он более здоровым, чем на интервью пятилетней давности. Со слов самого Азирафаэла, роль Люцифера требовала особой подготовки, строгой диеты, ежедневных тренировок в тренажерном зале, и это не считая репетиций и отдельных прогонов. Смотря интервью, Кроули хотелось накормить ангела. Лицо молодого мужчины было серо-белого цвета, черно-серые синяки под глазами проступали через тональник, губы были пересушены, а глаза грустные, хотя он улыбался. А Кроули тем временем продолжал размышлять. Интересно, Ангел согласился бы снова примерить тот костюм? Хотя, думаю, лучше сшить другой. Корсет обязательно! Корсет подчеркнет и приподнимет его мягкую грудь. Его можно сделать в цветах романтизма с вышивкой а-ля барокко. Что ещё? Кружевные чулки? Нет, слишком пошло и дешево. А вот белоснежные чулки с кружевной резинкой и подтяжками. Белье? Точно стринги, по цвету темнее корсета, чтобы они не сливались в одно. И кружевные перчатки! Надеюсь, Азирафаэль когда-нибудь согласится на такую авантюру. Было бы идеально! Корсет подчеркнет грудь, стриги подчеркнут его член, а чулки и тонкая ленточка стринг – его шикарную задницу. Так и хочется укусить! Встал. Надо срочно переключиться. До больницы ещё час пути, а у тебя стояк. Буду думать о работе, Вельзевул и Эдварде.

***

Поначалу Николя думал, что с мистером Феллом могут возникнуть проблемы, ведь тот был звездой; на этом и строились его догадки. Но Азирафаэль как пациент оказался очень коммуникабельным и спокойным. Они быстро нашли общий язык и быстро прошли всех врачей. Николя рискнул и спросил, чем сейчас занимается Мистер Фелл, на что тот рассказал, как работает с детьми и в церковном хоре. Бывший актер так ярко улыбался, рассказывая про своих учеников, про своего племянника и как часто ему приходится ходить в школу, чтобы разобраться с его проказами, как церковные бабушки искренне верят в свои музыкальные таланты. Мистер Фелл оказался не слепым стариком, как показалось санитару вначале, а мягким мишкой 36 лет.

***

Кроули нетерпеливо ждал лифт на третий этаж. Подниматься по лестнице? Ни за что. Тем более, он и так задержался, хотя и не назначал конкретного времени. Откинувшись на перила, он прокручивал в голове предстоящий разговор. Как лучше преподнести новость ангелу? Сразу выложить все или приберечь самое приятное напоследок? По мере приближения к палате Кроули становился все более напряженным. А вдруг Ньют ошибся в своих прогнозах? Вдруг все не так радужно, как казалось? Наконец он остановился перед нужной дверью. Поколебавшись несколько мгновений, Кроули резко распахнул ее, забыв о приличиях. Улыбка застыла на его лице, а затем медленно угасла. Палата была пуста. Все обследования уже закончились, и, по логике вещей, Азирафаэль должен был быть здесь. Но его не было. Кроули уже почти дошел до поста медсестер, когда почувствовал чье-то присутствие за спиной. Обернувшись, он увидел молодую медсестру. Она явно знала, кто он такой, и, судя по ее манере, не прочь была познакомиться поближе. Она томно вздохнула, что-то прошептала, и в этом шепоте Кроули уловил нечто пошлое. Но смысл ее слов был куда важнее: Фелл нашел рояль. Рояль в больнице – это было просто абсурдно. Самый нелепый подарок, который только можно было представить. Ирония заключалась в том, что избавиться от него было невозможно. Выбросить – кощунство, продать – скандал. Рояль был подарком от одного из учредителей, а с такими дарами не спорят. В своё время Кроули предстояло решить, что делать с этим музыкальным монстром, который, казалось, был создан, чтобы добавить хаоса в его и без того непростую жизнь. Вельзевул просто сбежала от данной проблемы. Энтони решил обратиться к логике и поставил рояль в неврологическом отделении в зоне отдыха пациентов и сотрудников больницы, где можно было посидеть в мягких креслах, посмотреть в панорамные окна или на обилие цветов. Места было много, так что рояль там прекрасно вписался. Выйдя из лифта на 13 этаже, Энтони замер, очарованный мелодией. Она была незнакомой, но невероятно красивой. Энтони никогда не считал себя меломаном, но сейчас, слушая эту музыку, он почему-то подумал о Фелле. Ему казалось, что эту мелодию Фелл мог придумать сам. В ней было что-то теплое и до боли знакомое, что-то, что отзывалось в самой глубине души Кроули. Кроули, словно тень, скользнул вдоль стены, стараясь остаться незамеченным. Азирафаэль, облаченный в больничную пижаму, сидел за пианино, как всегда погруженный в музыку. Но Кроули не мог отделаться от чувства тревоги. Что-то было не так. И дело было не в больничной обстановке, а в том, как на ангела смотрел один из санитаров. В этом взгляде было что-то липкое, неприятное, что-то, что заставило Кроули насторожиться и сжать кулаки. Он не позволит никому причинить вред Азирафаэлю, особенно в таком уязвимом состоянии. Кроули, будь он сейчас змеёй, наверняка бы шипел, как разъяренная кобра, и яростно хлестал хвостом по полу. Санитар! Этот наглый, самодовольный санитар, развалившийся на рояле, словно какая-нибудь томная девица из бара 50-х! Как он посмел так бесцеремонно занимать место, предназначенное для музыки, для искусства, для… него? Больше всего Кроули раздражал взгляд санитара. Этот взгляд, полный обожания, граничащего с разочарованием, был направлен на Азирафеля. Обожание – это еще куда ни шло, ангела действительно было за что обожать. Но разочарование? Кроули не понимал, откуда оно берется, и это его бесило. Он видел в этом взгляде что-то снисходительное, что-то похожее на влюблённость. Азирафель, как всегда, был совершенно не в курсе происходящего. Погруженный в музыку, он не замечал ни санитара, ни его взгляда, ни присутствия Кроули. Его мир сейчас состоял только из клавиш, из нот, из мелодии, которую он создавал. Он был слеп к миру вокруг, слеп к опасности, слеп к обожанию. И это, пожалуй, раздражало Кроули больше всего. Ангел был слишком наивен, слишком доверчив, слишком слеп в психологическом смысле. И Кроули чувствовал себя обязанным защищать его от всего этого мира, даже от такого безобидного, на первый взгляд, санитара. Энтони стоял в тени, его дыхание стало тяжелым и прерывистым. Он наблюдал за санитаром, и каждое его движение, каждый взгляд, брошенный на Азирафаэля, отзывался в нем болезненным уколом. Он чувствовал, как внутри нарастает волна ярости, горячей и обжигающей. Челюсти свело от напряжения, зубы стиснулись до боли. Ему отчаянно хотелось выскочить из укрытия, схватить этого человека, прижать его к стене и заставить отвести взгляд от Азирафаэля. Он хотел, чтобы этот санитар перестал видеть его ангела, чтобы перестал даже думать о нем. В этот момент в нем проснулось собственническое чувство, такое сильное и всепоглощающее, что он испугался сам себя. «Он должен быть только моим», – пронеслось в голове, и эта мысль, словно ледяной душ, вернула его в реальность. Он осознал, насколько далеко зашли его чувства, насколько сильно он желает обладать Азирафаэлем. А ведь он ещё не предложил своему ангелу встречаться! Эта неуверенность, смешанная с ревностью и собственничеством, терзала его душу, но прав на сердце актера он не имел. Энтони с полной решимостью вышел из тени. Прямым шагом он пошёл в сторону рояля, привлекая внимание санитара. Ангел всё так же был погружён в музыку. Мелодия подошла к своему логическому завершению. И Энтони решил дать о себе знать именно для ангела. – Азирафаэль, ангел мой, привет! Я ищу тебя уже по всей больнице, а вообще-то здесь 13 этажей. Ангел подпрыгнул от удивления, он никак не ожидал сегодня встретиться с Кроули, он думал, что он сегодня будет разговаривать только с Ньютом. Но он был очень рад услышать Энтони. Он повернулся в сторону голоса. И мягко поприветствовал его. – Привет, дорогой. А я не ожидал, что ты окажешься тем коридорным слушателем. Тебе понравилась мелодия? Тем временем Энтони и санитар играли в гляделки. Кроули мягко положил руки на плечи ангела, разминая их. И похвалил его за прекрасную мелодию, заодно спросив, не автор ли он этого произведения искусства? Ангел подтвердил, но сказал, что данная мелодия ещё не законченная и она требует доработок. Николя и Энтони продолжали перекидываться яростными взглядами. Они не могли ничего сказать друг другу прямо, но могли общаться через ангела. – Я надеюсь, твой санитар тебе не досаждал? Он тебя не заставлял делать какие-нибудь странные вещи? Николя не дал ответить Азирафаэлю, сказав, сам следовал предписаниям врачей и помогал ангелу делать то же самое. Азирафаэль в свою очередь заметил: помощь ему в основном не требовалась, но иногда он уставал ходить по столь большой больнице. Впрочем, он был рад, что Ньют назначил столько обследований, – благодаря плотному графику удалось пройти всё всего за три дня. Игра в гляделки могла продолжаться очень долго, если бы к ним на помощь не подошёл Ньют, позвав Фелла на разговор. Мысли Кроули отражались в его глазах. И он очень надеяться, что Николя ещё нужны руки, ноги и кое-что между ног. Николя знал, что с Энтони лучше не шутить, поскольку тот редко отличался адекватностью. Хотя и подозревал, что это просто имидж, который создавался не один год. Кроули предложил Ньюту освободить того от разговора с Азирафаэлем, сказав, что изучил обследования и полностью согласен с заключением Ньюта. Тот согласился, поскольку очень не любил говорить людям плохие новости. Попрощавшись с актером, он вернулся в лабораторию. Серьезный разговор решили провести в палате Азирафаэля. Кроули прямо спросил, как именно тот хочет узнать заключение: «мягко и нежно» или «с эффектом пластыря». Актер выбрал «эффект пластыря». – Значит, у меня операбельная катаракта. И когда мне смогут её сделать? – Сначала подготовим твой организм, меня напрягает твоя печень, – боевой настрой Азирафаэля порадовал Кроули. – Сердце у тебя работает хорошо, – вот тут Кроули решил опустить тот факт, что крепкое изначальное здоровье и молодой организм не дали ему схватить инсульт или инфаркт от неправильного лечения. – Думаю, перед Рождеством можно организовать операцию. – Лучше будет после Рождества, – ангел немного замялся. – Там концерт у детей, плюс я не могу бросить церковный хор. – Азирафаэль, ты настоящий Рождественский ангел. – Я не ангел, дорогой мой, – с грустной улыбкой на лице актер глубоко выдохнул и продолжил: – Милый, ты ведь знаешь, как видят незрячие люди? Я не хочу ждать Рождественского чуда, чтобы тебя увидеть. Могу ли я спросить, как ты выглядишь? – Ну, на это очень просто ответить: я похож на змею. Такую же тощую и длинную. Я ношу чёрные очки, у меня чёрная одежда, всё такое чёрное-пречёрное. О, ещё у меня на лице много веснушек и татуировка змеи. Жаль, в последние годы седых волос становится больше, так что краситься приходится чуть ли не каждый месяц. Родной цвет волос рыжий, номер краски 666 – дьявольский рыжий, это как рыжий, но больше уходит в красный, – выпалил на одном дыхании Кроули. Азирафаэль рассмеялся от такого яркого описания себя. Он всегда питал слабость к рыжим мужчинам, большинство его бывших были рыжими. А теперь, когда он стал слеп, ему снова понравился рыжий мужчина. Подавшись моменту, актер не подумав спросил: – А можно я прикоснусь к твоему лицу? – осознание вопроса его накрыло сразу. – Просто незрячие видят через прикосновения. – Ангел, конечно ты можешь прикоснуться к моему лицу, я не вижу в этом ничего противозаконного, – вообще он может потрогать где угодно, но такое предложение явно спугнуло бы Азирафаэля. Ангел замер, затаив дыхание. Он робко протянул руку вперед, но в последний момент струсил. Просить об этом было как-то… неудобно. Ведь Кроули и так уже столько для него сделал. Кроули, заметив нерешительность ангела и то, как его рука потянулась обратно, решил взять инициативу в свои руки. Он перехватил ладонь ангела и приложил ее к своей щеке. Рука была теплой, а Кроули все еще не мог согреться после улицы. Он, можно сказать, получил свое тепло и мягкое прикосновение ангельской руки, так приятно легшей на его скулы. Этот жест выбил дыхание из груди ангела. Выдохнув после минутной заминки, Азираэфель начал свое движение. Кончиками пальцев, словно бабочки, он касался его лица. Сначала робко, неуверенно, словно боясь спугнуть что-то хрупкое и драгоценное. Потом смелее, с жадностью, впитывая каждую деталь, каждую линию, каждую неровность. Его мир был миром прикосновений, и сейчас, в этом мире, рождался образ. Он чувствовал высокий, гладкий лоб, прохладный и чистый. Пальцы скользили ниже, к густым, непокорным бровям, ощущая их жесткость и силу. Затем – острые, высокие скулы, словно выточенные из камня, под которыми угадывалась твердая воля и внутренняя сила. Нос… Он провел по нему пальцем, ощущая крутой изгиб, орлиный профиль, который, он уверен, придавал лицу мужественность и благородство. Это был нос воина, нос мыслителя, нос человека, который не боится смотреть правде в глаза. И наконец, губы. Тонкие, плотно сжатые, словно хранящие какую-то тайну. Он коснулся их кончиком пальца, ощущая легкую сухость и едва уловимую дрожь. Ему хотелось узнать, какие слова они произносят, какие чувства выражают. Ему хотелось почувствовать их тепло на своих губах. Он закрыл глаза, стараясь удержать в памяти этот образ, этот тактильный портрет. Орлиный нос, острые скулы, тонкие губы, густые брови, высокий лоб… Это было лицо, которое он полюбил. Лицо, которое он видел сердцем. Лицо, которое навсегда останется в его памяти, как самое прекрасное произведение искусства. И в тишине, он прошептал: – Ты прекрасен... – Я знаю, – это было сказано так уверено, что никто бы не усомнился бы в этом. Кроули перехватил руку, которая только что блуждала по его лицу, и прижал к своим губам. – Ты позволишь мне тебя поцеловать? – спросил Кроули, отрываясь от кисти руки. – Да, – ответил актер на выдохе. Кроули ткнулся вперед, желая поскорее ощутить вожделенные губы на своей коже. Азирафаэль застонал от того, как приятно ощущался этот целомудренный поцелуй, а может от того, что он давно ни с кем не целовался? Энтони хищно навис над ангелом и вплел пальцы в белоснежные пушистые волосы, не давая тому отстраниться. Кроули бережно, почти невесомо целовал мягкие губы и никак не мог насытиться. Актер тяжело дышал, нерешительно обнимая того за плечи, и от этого Кроули вело сильнее, чем от алкоголя. – Мистер Фелл, как вы себя чувствуете? – санитар Николя «забыл» постучаться. Знал ли он, что Фелл наедине с Кроули – догадывался, знал ли он что у них такие отношения – нет. – Ангел, собирайся, я сейчас же отвезу тебя домой. Адам по тебе соскучился. И возможно там нам никто не помешает, – голос Кроули был слаще меда, но вот все остальное кричало о жажде убийства надоедливого санитара. – Мистер Макмилан, раз вы нам помешали, помогите мне собрать вещи, раз Мистер Кроули согласился пойти и оформить мне выписку, – Азирафаэль был не меньше Энтони недоволен, что их прервали, момент был упущен. Единственное, что он сейчас хотел – это вернуться домой.