Игра

      Дождь. Темный переулок. Умеренный, неторопливый шаг вперед и поворот вбок, туда, где тьма сгущалась плотным полотном и была практически ощутима кожей. Прямая спина, уверенный взгляд вперед и слегка нахмуренные брови. И чувство тревоги, липко засевшее внутри.       Чуя ходил проулками, всеми возможными путями, но ощущение слежки не оставляло ни на минуту. Он то и дело оборачивался, осторожно осматривался, но ни души не мог разглядеть. Накахара уже стал верить в собственную паранойю. Это раздражает. Но поделать он ничего не мог даже при всей своей внимательности и бдительности.       Мужчина подошел к неприметной железной двери, за которой слышалась какофония звуков из музыки, смеха и звона стекла. Аккуратно, лениво осмотрел проулок в который раз и мрачно фыркнул, ожидаемо ничего не увидев. Его будто преследовал призрак, и даже в это он уже был готов поверить, ведь за плечами мафиози было столько трупов, что со счета сбиться можно.       Он вымученно вздохнул и уверенно вошел в помещение. Любимая атмосфера: ночь, алкоголь, шумная тусовка. Но не сегодня — не тогда, когда он вынужден работать. Чуя передернулся: чувство слежки исчезло, стоило двери закрыться. Это какое-то безумие, его ведь явно кто-то преследует. — Какого… дьявола, — прошипел он и быстро взял себя в руки, мысленно послав ко всем чертям его надоедливого призрака.       Накахара прошел вперед, обходя танцующих в каком-то бешеном темпе людей; кто-то в экстазе жался на диванах, ничего не стесняясь; кто-то крутил косяки. Одно слово приходило на ум: клоповник. Хотелось покинуть это место и насладиться гордым одиночеством. Сегодня он не был настроен на веселье. С тех пор как его стали преследовать — призрак, враг, поклонник, не важно, — он чувствовал себя опустошенным. Невозможность ухватить поганца убивала сильнее, чем собственная сила.       Чуя облокотился о стену и принялся цепким взглядом осматривать толпу, параллельно погружаясь в раздумья. «Думаю, что это ублюдски несправедливо — даровать способность, которая может убить тебя, если используешь ее неаккуратно. Когда весь твой потенциал зависит от присутствия одного человека, которого ты просто ненавидишь».       Он настолько глубоко погряз в своих мыслях, что не заметил, как дотлевающая сигаретка обжигала перчатки. На противоположной стене висела рама с картиной, наклоненной вбок. «Глупая жизнь, нелепая» — продолжил он, находясь в богом забытом пабе на отшибе Йокогамы. В толпе отбросов, наркоманов и задротов. Чуя закатил глаза.       Вид у него был, конечно, тот еще: волосы растрепаны, взгляд смертельно уставший, словно приклеенный к одной точке в стене. Мятая рубашка, штаны, нагрудная портупея, что скрывала нож. Пугающий, в общем говоря. К такому даже официанты опасались подходить, и в целом Чую все устраивало. Сегодня его не интересовало то, что тут происходило, кроме одного конкретного человека, который должен был появиться с минуты на минуту. «Я просто устал» — это «устал» растворилось на языке, подобно таблетке, и оставило за собой неприятную горечь.       Подпирая своим телом стену, он продолжил размышлять: «Нахрен мне эта мафия сдалась? С другой стороны, и жизни своей без нее уже не представить. Я, подобно верному псу, служу Огаю Мори и семье. Как пес и погибну под их крылом»       От слова «семья» стало почти физически плохо. Горечь с языка хотелось выплюнуть прямо на скошенную картину напротив. «Какая ублюда вешает картины так криво?»       Почему его задело это полотно, Чуя сказать не мог. В последнее время проще было сказать, что его не раздражало. Он вытащил пачку сигарет и закурил: терпкий никотин подобно спасательной манне небес проник внутрь, расслабляя хотя бы немного. Мышцы уже не казались такими напряженными, как и в целом грузный вид мафиози. Чуя стал казаться добрее настолько, насколько это было возможно.       Мужчина, выдыхая серое облако дыма, сошелся с собой в компромиссе: «На хую я вертел все. И мафию, и эту раму, повешенную наперекосяк. И того мутанта, у которого руки растут хер пойми откуда»       Если бы окружающие знали, как его все достало, они бы расплакались. Но Чуя сильный, слезы — это не про него. Как и стабильная, счастливая жизнь. Нормальная способность.       И прочее по списку, который длится, кажется, бесконечность прямо в ад.       Высокий полноватый мужчина привлек его внимание. Маленькие глаза, большой нос. Единственное, что вызывал в Чуе этот персонаж — отвращение. И усталость. Его цель опасливо оглядывалась и жалась, как чертова проститутка в свой первый рабочий день. Это раздражало. «В прочем, а что меня не раздражает?»       Мафиози, как охотник, завидевший цель, оттолкнулся от стены и потушил сигарету носком ботинка. Лениво потянулся и шагнул вперед к своей жертве. «Наконец-то. Выполню работу и нахрен всех. Выпью вина, пошлю нахуй Дазая, просто потому что он мудак и мне не нравится то, что эта мерзость живет и дышит одним воздухом со мной, и сладенько лягу спать. Лучшее завершение дня и не придумаешь»       Эти мысли заставили его улыбнуться и по-настоящему скрасили понурое настроение. Чем ближе он приближался к цели, справедливости ради, тем сильнее оно повышалось в какой-то геометрической прогрессии. Сейчас он повеселится. — Ойкава? — лениво бросил он, по-кошачьи склонив голову.       Ойкава Митсу побледнел при виде мафиози. Коленки затряслись, а свинячьи глазки лихорадочно оглядывали помещение в плохо скрытом ужасе. Накахара остался доволен. — Г… господин Накахара…       Чуя готов был поклясться, что от этого «господин» внутри он мурлыкнул. «Какие все вежливые становятся, когда боятся, я ебал» — Я. Поговорим? — Н-ну… если честно, я сейчас занят, может позд…       Не успел он закончить фразу, как Чуя, утомленный нескончаемым бредом, заломил его руку до хруста. В конце концов, настроение поднялось не настолько, чтобы терпеть это безобразие. — Нет, Ойкава. Сейчас. Сам пойдешь или тебя волоком потащить?       Бледный, как полотно, с исказившимся от боли лицом, тот уверенным болванчиком закивал. Накахара в очередной раз внутренне мурлыкнул. А ведь приятно…       Чуя первым двинулся на выход, даже не сомневаясь, что его задание пойдет следом: не посмеет рыпаться. Любая душа знает, что от гравитационного манипулятора уходить себе дороже. А они очень, очень хотели жить.       Двое мужчин вышли на улицу. На мгновение Чуя позволил себе отвлечься, поведя носом словно принюхиваясь. Никого. Никакой слежки. «Что такое? Переутомился, что ли?»       Он махнул головой, отгоняя мысли, и перевел все свое внимание на Ойкаву, который сверлил взглядом землю. Чуя, словно смертельно переутомленный, начал: — Итак, Ойкава Митсу. Ты должен моему боссу деньги. Он попросил тебе напомнить, а то стал подозревать, что ты запамятовал об этом. Не так ли? — Что вы, что вы! Я глубоко уважаю вашего босса… я бы не посмел…       Его голос дрожал, казалось, что от страха он вот-вот заплачет. У него не укладывалось в голове: как в столь невысоком, худощавом парне было столько силы, ярости, жестокости? Опасность, исходящую от него, можно было почувствовать физически. Этот шлейф был похож на смерть.       Ужас во плоти. — Чудно, Ойкава. Босс будет доволен твоим сотрудничеством. У тебя осталась неделя. Не забывай об этом, зайка, иначе боссу придется разговаривать с тобой на другом языке. Мы поняли друг друга? — Конечно, конечно! Через неделю! Все будет, Накахара-сан. — Правильный ответ. Свободен.       Ойкава, неловко пошатнувшись, кабанчиком метнулся обратно в здание. Это выглядело так нелепо, что хотелось рассмеяться. Но Чуя не смеялся. Настроение упало окончательно, и он, утомленный вечером, лениво побрел обратно в паб пропустить стаканчик-другой.       Его испуганной жертвы уже не было видно, да и Накахаре он уже был без надобности: сила и страх сильнейшие рычаги давления, и в этом Чуя был чуть ли не виртуозом. Никто не мог посметь ослушаться слов гравитационного манипулятора, никто.       В раздумьях он не заметил, как налетел на кого-то. Перчатка, которую он снимал, упала на пол, вызвав недовольство: «ну боже, неужели именно на эту срань? На этот пол даже смотреть страшно, мало ли, что на нем побывало»       Чуя наклонился за перчаткой, как и тот, кто с ним столкнулся; от этого неловкого действия оба столкнулись лбами и тихо зашипели от боли. Тем не менее, незнакомец оказался проворнее и поднял перчатку первым. — Прошу меня простить, я вас не заметил, — медленно, тягуче произнес он, вызвав непонятный… что? «Что с ним не так?!» — по непонятной причине задумался Чуя. Ему не понравился этот голос. Или понравился. Это бред, но один голос вызвал совершенно непонятное чувство. То стойкое бесстрастие, незаинтересованность, ленность в нем… обескураживали. — Ничего, — мрачно буркнул Чуя себе под нос и принял перчатку, на мгновение коснувшись ледяных длинных пальцев. Он удивленно замер, ведь градус в заведении был едва ли не выше Эвереста благодаря танцам умалишенных, что двигались как в последний раз в жизни.       Накахара мельком оглядел незнакомца: проникновенные глаза необычного цвета, благородное бледное лицо, высокий рост, («ну, блять, конечно! любая паскуда в этом мире выше меня, если это не ребенок») темные растрепанные волосы и весьма нелепая белая шапка. Чуя махнул головой, сбрасывая наваждение. Человек казался ему знакомым. — Все хорошо? — с легкой полуулыбочкой спросил он.       От этой улыбки стало плохо. Он улыбался так же мерзко, как и, господи прости, Осаму. Чуе стало не по себе. Ему он не понравился, совсем. Мрачный тип, неприятный. И глаза такие… внимательные. Умные.       Чуя не любил умных, точнее — таких как Дазай. Зазнавшихся скотов, возомнивших себя богами. И у него возникло стойкое ощущение, что этот человек если не такой же, то очень похожий.       Накахара понял, что слишком засмотрелся, когда незнакомец улыбнулся еще шире. Понимающе. Чуя опешил, и, тихо ругнувшись, беспардонно поспешил обратно на улицу, оставив вопрос без ответа. «К черту. К чертям. Мне не нравится все происходящее. Хочу домой и спать»       Он уходил настолько быстро, что полы его плаща развивались следом.       Настолько быстро, что не заметил внимательный взгляд, что наблюдал вслед за ним.