Семь мушкетеров

      Тэхён усердно ухаживает за Чонгуком. Поит, кормит из ложечки, перевязывает, перемазывает, вызывает врачей, которые даже штопают наиболее глубокие порезы. В общем — он теперь сиделка. Даже на службу не ходит, а все новости ему пересказывают друзья. Но всё это делается молча. Никаких разговоров, никаких нежных касаний, никаких флиртов. Да, он обязан! И он будет это делать, пока Чон нуждается в этом. Напрасно Гук ловит его взгляды, напрасно смотрит на него своим щенячьим взором, прежних отношений нет! Есть обязанность! Гук понимает, что очень обидел Тэхёна, но он же его спас от Чхве. И он совсем не понимает, что нужно, обязательно нужно извиниться. Гордыня не позволяет. ЭГО превыше. Делами он же загладил свою вину! Почему же Тэ так холоден к нему? Ведь, всё равно же чувствует наверняка, что Гук любит его и давно уже раскаялся… Так проходят три дня. В молчании и душевных муках. Друзья частенько заходят к ним и, конечно же, улавливают эту гнетущую атмосферу. И, когда Намджун, Юнги и Гук остаются наедине, они спрашивают, в чём дело? Почему до сих пор не разрулил ситуацию? Гук, кривя от обиды губы, приводит друзьям свои доводы. Юнги охреневает от мелкого. — Ты что, совсем еблан? Да ты должен в ногах валяться, чтобы отмолить прощение. Всё же с тебя и с твоих грёбаной мнительности и ревности началось! Опять ведёшь себя, как ребёнок! — И, вообще не понимаю, как, любя человека, можно не доверять ему, а еще хуже, бросаться в него ТАКИМИ словами, — орёт на него Намджун. Чонгук, в общем-то, и сам где-то это понимает. И вот ребята то же самое говорят. Опять Чон, как малолетка себя выставил. А в это время Сокджин и Чимин в коридоре утешают Тэхёна. Он позволяет себе расплакаться в их присутствии. Горечь и обида в сердце не рассасываются. Чимин, переживая за друга, кричит: — Эх, если бы он не был ранен, я бы его урыл, гада! Вот сволочь малолетняя. Тэхён! не расстраивайся так! Дай ему выздороветь, мы ему потом врежем, по самое не хочу! Тэхён отмахивается, вытирая слезы. Пока у кровати Гука его друзья, ребята решают немного развеяться, то бишь набухаться, ну а чё? Вот такое сейчас у них настроение! Спускаются вниз и заказывают себе шампанское. Сидят, вливают его, как не в себя, заказывают музыку. Начинаются пляски, им весело, вспоминают свою юность, как приехали в Париж, как началась служба, свои первые подвиги. — А помните?.. А вот случай был… Тэхён уже забывая свои неприятности, смеётся, радуется, отдыхает душой. Он так устал за эти дни, что он благодарен друзьям за эту поддержку. Так проходит почти весь вечер. Сокджин уже отрубился за столом, а эти двое ещё держатся, даже песни поют и ржут до беспамятства — снимают напряжение. За этим занятием и застают их Намджун и Юнги, спускаясь в трактир от Чонгука. Цокают языками: — Да уж, наши оторвались по полной! — говорит Нам. Он закидывает Джина на плечо и поднимается на второй этаж. Юнги хмыкает, Чимина не просто остановить. Он вытанцовывает вокруг Юнги, смеётся, хохочет. Тот обнимает его за талию и решительно увлекает с танцпола. Тэхён со вздохом, пошатываясь, тоже поднимается на свое «рабочее» место. Чон ждёт его уже давно, ему так много надо сказать, так повиниться перед Тэхёном. Ну, не может он и дальше выдерживать этот игнор! Он так скучает по своему любимому, так тоскует по его губам, так хочет прижать его к своей груди, что сердце болит уже не переставая. Как будто ребра вонзились своими клыками в его душу и не отпускают ни на минуту. Тэхён молча входит, присаживается около кровати. Смотрит нечитаемым взглядом на Гука, тот лежит с закрытыми глазами, наверное спит. И не замечает, что реснички, как крылышки бабочки порхают туда-сюда. Тэхён устало вытягивает ноги, скрещивая руки на груди, и быстро уносится в царство Морфея. Шампанское сделало своё дело! Чон залипает на это безмятежное лицо. Родное до боли, любимое, такое умиротворенное. С этой милой родинкой на носу, с этими бровками-домиками, идеально очерченными неизвестным художником, с этим кадыком, за которым любит наблюдать Гук, когда Тэхён пьёт воду. А дальше — всё краше. Ключицы, стрелами переходящие в широкие плечи, в которые Чон любит утыкаться, вдыхая запах Тэхёна, эти музыкальные пальцы, зацелованные, перецелованные Гуком по одному (его фетиш), этот плоский живот, который сейчас расслаблен и вжимается при вдохе… Уф! Ну, кто, какой инопланетный художник вылепил всю эту неземную гармонию, какая вселенская рука набросала эти краски и очертания? Гук чувствует, как горячо становится внизу живота и, как тесно, до боли сжимают штаны его бедра. О, Мадонна! Только не это! Но уже поздно! Желание, огромное желание любить, охватывает его тело. Вся его сущность становится, как одна огромная рана. Болит всё! И мозги, медленно плавящиеся от мыслей; и душа, которая хочет безгранично наполниться и отдавать всю глубину своей любви; и тело, где сейчас все изрезано и исколото; и его уже вставшее от наплывших желаний естество, которому тоже нужны ласка и внимание. И от своего бессилия хоть что-нибудь сейчас изменить, у Чонгука начинается истерика, слёзы льются по его щекам, зубы вонзаются в кривую дугу его обкусанных от отчаяния губ. Из глубины тела, помимо его воли, низвергается горький всхлип. Он чувствует себя очень несчастной, ненужной соплей, упавшей на грязный тротуар. Тэхён медленно, во сне, тихонечко сползает со стула. Чонгук, несмотря на раны и боль, очень нежно и аккуратно укладывает его к себе в кровать, обнимает его, утыкается носом в плечо, чувствуя как умиротворение захватывает его душу и тело. Как мало нужно для счастья! Почувствовать рядом своего ИСТИННОГО, и вся боль куда-то уносится прочь. Почувствовав родной запах, Гук довольно урчит, его израненная душа успокаивается и ему становится так хорошо и тепло! Муррр! Муррр! — довольно, как кошка, мурлычет внутренний зверь.