Квартал

Пьеро приходит в себя в кромешной тишине. Несколько минут уходит только на то, чтобы понять кто он и где находится. Тело болит ужасно — особенно сильно ноги и руки. Правое бедро тлеет приглушенным воспалением, как головешка в костре. Левая сторона лица занемела, стянутая засохшей кровью и облепленная листвой. Пьеро с трудом разлепляет глаза, но это плохо помогает — кругом темно, как в могиле. Как в могиле… А что если он и верно умер? Что бывает с теми, кто погибает в Степи? Становятся ли они бездумной вечно голодной нежитью или просто продолжают жить как жили — только не могут вернуться назад, в мир живых? А может, вместо смерти здесь сразу бездонное небытие? В сущности, окружающий его мрак очень даже похож на это… Пьеро несколько раз глубоко вздыхает. С трудом принимает сидячее положение, упираясь спиной в ствол дерева. Дерева ведь? Непослушные руки ощупывают испуганное, будто бы чужое, тело. Ноги под тканью заляпанных джинс кажутся вполне материальными. Ладони и пальцы — вроде бы тоже. В окружающей квартиранта темноте понемногу начинают проступать очертания деревьев — слегка расплывчатые, будто подернутые шершавой пленкой. Они уходят куда-то вверх, обрастая толстыми корявыми ветвями. Там нет ни единого намёка на небо и свет — только шершавая кора, сучья, серые в потемках листья и неясные клубящиеся шорохи. Осторожно припадая на правую ногу, прижавшись спиной к чешуйчатому стволу, Пьеро поднимается в полный рост, слегка пригибая голову. Стоять одному посреди леса — жутко, хуже того — это ещё и смертельно глупо. По спине проходит холодный пот — он ведь невесть сколько пролежал здесь, не разведя огня, не очертив себя кругом, одним словом, не сделав ничего из тех вещей, что, по рассказам и слухам, положено делать в Степи. Впрочем, переживать о том, что уже не случилось — глупость не меньшая, особенно в его положении. Если проснулся живым и не менее целым, чем был, когда засыпал, значит всё не так уж и плохо. Пьеро расстегивает куртку, забирается грязной рукой за пазуху, медленно и неумело с непривычки вытягивая из внутреннего кармана тяжёлый револьвер, отданный ему Безымянным. Как с таким управляться, он наверняка не знает, но вряд ли сложнее, чем с винтовкой… Перед глазами на мгновение вспыхивает красный фонарный свет. События совсем ещё недавней погони понемногу начинают всплывать в памяти. Квартирант невольно дёргается, облизывает спекшиеся от крови губы, пытается утереться рукавом, отколупывает почерневшую корку с лица. Вкуса и запаха он почти чувствует, словно так и должно быть. Револьвер он, подумав, затыкает за пояс джинс за спиной — так, как это делали в фильмах. Сколько он проспал? Судя по всему, достаточно долго, но сколько именно.? Что стало с его преследователями? А с Безымянным и Вогель? Куда ему теперь идти? Они должны были ждать Франта в Доме Рогатого, но как попасть туда? Вопросы пухнут в голове, свиваясь пульсирующими клубками. Пьеро устало растирает виски пальцами, но облегчения это не приносит. Что если снова рискнуть и отправиться в Перегрань? В тереме Малюты всё уже получилось, пусть и не без огрехов. Но тогда он хотя бы точно знал, кого и зачем ищет. А как быть теперь? Зажмурившись до боли и цветных пятен в глазах, Пьеро силится мысленно пробраться в пахнущее мазутом рыжее безмолвие, ощутить под подошвами ботинок тёплые шпалы и хрустящий песок. Но, хоть убейся, ничего не выходит — даже знакомый запах не просачивается в ноздри. Вокруг только тёмный лес, напоенный допьяна росой и древесным шелестом. Пьеро морщится, злясь не то на себя, не то на Перегрань и колдуна Певчего, видимо, слишком капризных, чтобы впустить его. Придётся идти самому. Пошарив по земле, квартирант отыскивает кочку, поросшую длинной и жёсткой болотной травой. Аккуратно, чтобы не обрезать руки, он наматывает один из стеблей на указательный палец, как кольцо, бормоча нехитрый заговор, придуманный на ходу: Трава болотная, трава путеводная, Укажи мне тропу надёжную Без трясины зыбучей, без ветвей колючих, Не звериную, не разбойную, Не для люда лихого, не для промысла колдовского, А для быстрой дороги, да лёгкой поступи. Вооружившись таким образом, Пьеро нерешительно движется вперёд — во всяком случае, настолько, насколько это возможно в тёмном лесу без малейшего намека на систему координат. Шорох, шелест и похрустывание ветвей сопровождают каждый его шаг, как бы он ни старался двигаться тише. Красться по мостовой, асфальту, паркету и ступеням — даже самым скрипучим — совсем не то, что красться по живому лесу, но попыток Пьеро не оставляет. Черт его знает, кто или что бродит в потемках и как именно оно предпочитает поступать с одинокими путниками. Чтобы хоть как-то успокоить своё бурное воображение, квартирант приговаривает шёпотом, — Мертвецу — могила, кровопийце — точеный гроб, людоеду — железная кость поперёк горла! Он не знает точно, работают ли в Степи эти старые обтрепанные языками слова, но надеется, что его собственной веры в них уж на что-то да хватит. В сущности, кроме как на себя, ему теперь рассчитывать больше не на что. Пожалуй, это и к лучшему — теперь уж точно не выйдет остаться в стороне, за спинами взрослых, которые за него выйдут на сцену Театра, за него выстрелят в людоедово немертвое тело, за него встанут перед жутким Охотником… Только ведь, если разобраться, он давно уже многое делает сам, без Франта, без квартирантов, своими руками. А то, что ему так страшно и непонятно — может быть, так и должно быть? Как и когда наступает тот поворот на дороге, за которым оказывается, что ты теперь сам — взрослый, стоишь в одном ряду с остальными и готов делать и терпеть то, что нужно и должно? И как понять, что ты уже прошёл его и готов к тому, что окажется за ним? И что будет, если оказаться не готовым? Пьеро нервно сплевывает через левое плечо. Может быть, с Мальборо вышло именно так — потому он и оказался на сцене под лунным светом в петле? Был ли он и вправду таким, каким казался в Квартале? Пьеро вспоминает их последнюю встречу перед Переделом, и красноглазого смоляного ковбоя, совсем не похожего на себя, растерянного, испуганного и озлобленного, но не грозной, а какой-то детской, бессильной злобой. Что такого он узнал и увидел тогда, отчего так испугался и почему умер так внезапно и жутко? Пьеро вздрагивает. Кажется, где-то совсем рядом раздаётся хруст веток под чьими-то шагами. Он не знает, стоит ли затаиться или, напротив, попытаться отпугнуть незваного спутника. Ведь боится же нежить железа, колдовского слова и всяких острых вещей… — Мертвецу — могила, кровопийце — точеный гроб, людоеду — железная кость поперёк горла, а лихому люду — пуля промеж глаз, — на одном дыхании скороговоркой бормочет Пьеро и вытаскивает из-за ремня револьвер. Щелчок механизма разносится в наступившей тишине ужасающе громко — и вдруг дикая круговерть шума обрушивается на квартиранта из темноты, словно горная лавина. Гогот и рык, свист и щелканье зубов, топот огромных лап по хрустящей хвое и цокот тяжёлых копыт по корням звучат отовсюду. Пьеро, судорожно глотая холодный воздух, водит стволом то влево, то вправо, не зная, куда целиться, в кого или что стрелять, и стрелять ли… Уши закладывает от дикой какофонии. Откуда-то доносится смешливый хриплый говор: Пошлите за сковородами! За сковородами чугунными для сала теплого, для мяса свежего! Пьеро вопит скороговорку уже в полный голос — и спускает курок. Револьвер вспыхивает ослепительно и жарко, озаряя на мгновение лесную темень и сполохом выхватывая из темноты блеск множества чужих глаз. Во мраке что-то хрустит и лопается, снова ломаются ветки. Квартирант не слышит ни этого хруста, ни грохота выстрела. В ушах стоит звон, пальцы сжимают ребристую рукоять револьвера. Он, прихрамывая, бежит вперёд, чудом не спотыкаясь о корни и мшистые гнилые древесные тела, а вдогонку ему несётся гогот и улюлюканье: За сковородами надобно послать, за сковородами! Лес шумит и ревет на разные голоса. До оглушенного беглеца доносятся слова и целые фразы, будто бы вырванные кем-то из человеческого горла и сказанные чужими устами. За стволами деревьев и кустарников то тут, то там вспыхивают, бледно мерцая, зеленоватые болотные огни. — Постой, мальчишечка! Куда спешишь? — вопрошает кто-то из темноты, кажется, женщина. Голос её звучит напевно, но в то же время отдает надтреснутой гнилью, словно та, что владела им прежде, давно уже разбухла и сгнила в стылой бочажине. — Вернись, косатик! — окликает с промозглым присвистом старческий голос, — Вернись, не бросай нас в потёмках! Стиснув зубы, Пьеро бежит вперёд. Нога саднит, словно кожа на ней вот-вот лопнет. По лицу хлещет что-то чёрное и колючее, не то ветви, не то крылья — не разобрать. Ботинки его то чавкают по болотной жиже, то тонут во мху, а лес все переговаривается, шуршит, шумит, зовёт… Впереди на мгновение показывается и скрывается что-то маленькое и белое. — Постой, братец! Возьми меня с собой! — Пьеро готов поклясться, что в сплетении корней необъятного дерева ему видится детское личико. Он жмурится, настойчиво выгоняя из головы неприятные, забытые, никогда кажется не существовавшие запахи. Огни за деревьями становятся все ближе, почти собираясь в круг… — Чего же ты, братец? — снова спрашивает его темнота с детским лицом. Пьеро вздрагивает, воспаленное сознание полнится сомнениями и страхами. Он сам не замечает как останавливается, будто вкопанный, и, кажется, уже готов наклониться к замшелым черным корням… Но всё же отшатывается назад. Детское лицо искривляется ядовитой червивой гримасой и ноет, — Бросил! Бросил! Бросил меня, паскудник! Пьеро сплевывает набок и на выдохе хрипит, снова срываясь с места, — Мороку — мороково, человеку — человечье. Лес воет и хохочет ему в ответ. Ноги наливаются свинцовой тяжестью. Каждый шаг после остановки даётся будто бы с десятикратным трудом. Но Пьеро бежит, бежит как может, больше не вслушиваясь в зовущие его голоса — мужские и женские, старческие и детские. Он готов поклясться, что среди общей безумной какофонии ему начинают чудиться и окрики Вогель и Безымянного, потом участливые вопросы Франта и Графа… Противиться их обволакивающей паутине нет сил. Пьеро спотыкается раз, другой… Оголтело размахивает револьвером, сам не зная, кого пытается этим напугать. — Сковороды-то принесли! — неловко выдавливая из булькающего горла гласные, весело сообщает кто-то в круговерти древесных стволов. Пьеро стонет сквозь зубы. Слова уже не складываются в заговоры, строчки путаются в голове и на языке. — Мертвецу — могила, людоеду — железная кость… — начинает он и невпопад заканчивает с мучительным отчаянием, сам не зная, откуда выхватывает незнакомое и непривычно ложащееся на слух имя: Господин Чертополох, огради, защити, выведи! Глаза его сами собой зажмуриваются, а когда открываются вновь, вдалеке, среди стволов ему видится огонь… Не бледный мерцающий болотный огонёк, а обычный, жёлтый и тёплый, какой горит в лампах и на тонких вершинах свеч, в каминах и уличных фонарях. Пьеро с каким-то утробным рычанием бросается вперёд, несётся, не разбирая дороги, перемахивая через поваленные стволы, уворачивая перемазанное лицо от острых сучьев… — Поди к нам на сковороду, косатик! — надрывается кто-то за спиной, но это уже не важно. Пьеро всем нутром тянется вперёд, к огню, теплу и свету. Больше всего он боится, что этот маленький маяк погаснет, исчезнет, снова оставив его в болотной тьме. И, что есть мочи, он кричит, срывая горло, — Стойте! Не гасите только огня… Наверняка, тот, кто идёт через лес, подумает, что это нежить морочит и заманивает его в чащу… Но разве станут лесные нелюди просить сохранить человеческий огонь, которого боятся и от которого в сказках бегут в страхе? Пьеро в несколько мощных скачков преодолевает последние метры. Огонь озаряет просвет между деревьев. Неужели — дорога? Подошвы ударяются о редкие камни, когда-то служившие мостовой. Становится виден и источник огня: фонарь на высокой жерди, прикрепленной к повозке. На козлах — возница, закутанный в плащ. Повозка едет не быстро, но и не медленно, угнаться за ней не так то просто. И всё же Пьеро удаётся наконец запрыгнуть внутрь, уткнувшись лицом в теплое сено и мешковину. Голоса больше не зовут его из-за деревьев, и болотные огни не мерцают в темноте. Квартирант глубоко вздыхает, подтягивая ближе к себе гудящие от усталости ноги. — Отдохни, побегушка, — не оборачиваясь предлагает ему возница, судя по голосу, женщина средних лет, — Совсем, поди, забегался. Только ты теперь не бойся. Этой дорогой им так просто не пройти — не для них она проложена. Пьеро осторожно кивает и, спохватившись, выдавливает из себя, — Спасибо вам! — Да полно тебе! — невозмутимо отмахивается возница, — Не первую ночь здесь ночую, довольно я побегушек на своём веку повидала. — И всё равно — спасибо, — квартирант вытягивается на теплой мешковине. Его обволакивают приятные запахи табака и керосина — так пахнет порой на первом этаже Квартиры и в комнате Франта… — А… кто вы? — запоздало спрашивает Пьеро. Почему-то ему вдруг очень хочется взглянуть на козлы и особенно на оглобли с хомутом впереди… Хомутом, в котором нет лошади. С нарастающей тревогой он поднимается с уже облюбованного было места — и встречается нос к носу с огромной птичьей головой, рыжей, с чёрными и бежевыми узорами и хищным длинным клювом. — Я — Птица-Сойка. Птица-Сойка, Курящая Трубку, — невозмутимо сообщает голова мелодичным женским голосом. *** Тихий шелест бумаг и стук клавиш печатных машинок. Сигаретный пепел, меланхолично падающий в бронзовое блюдце. Остывающий кофе — слишком плохо заваренный и дешёвый, чтобы быть допитым до конца. Большая Война идёт своим чередом, но идёт где-то там, далеко и безвредно. Линия окопов никогда не будет пролегать за порогом канцелярии, интенданты не будут составлять планы поставок под грохот пальбы пулеметного расчёта, самопишущие перья и химические карандаши не будут соседствовать с патронами на пошарпанном бюро. Для этого и придуманы тыловые штабы, для этого в них есть рабочие места — и Моль это вполне устраивает. Его не устраивает только имя, которым его называют здесь, но с этим приходится мириться. Моль тихо пишет свои отчёты, сопоставляет цифры в столбцах, перекладывает с места на место кипы бумаг. Ему нравится работать в канцелярии — это почти архив, куда его так тянет. Но здесь платят больше и кормят почти бесплатно и почти вкусно. Ради этого можно и пожертвовать устремлениями души. Моль дописывает строку в разлинованой таблице и смотрит на свои руки. Они красивые — бледные, тонкопалые, худые. Их аристократичная белизна дополнительно подчёркивается черными канцелярскими нарукавниками — и это тоже красиво. Моли хорошо и спокойно. Только что-то вокруг не так. Что-то неправильно и тревожно, словно выпирающий гвоздик в ботинке, словно грозовая тёмная туча на горизонте в безоблачный летний день. Он слышит сначала тихий треск и постукивание, непривычные, незнакомые. Ему кажется какой-то совершено чужой самая их природа. Треск и постукивание нарастают, оперяются новыми оттенками и подробностями, пускают тонкие щупальца тревоги по всей канцелярии. Моль нервно оглядывается по сторонам, замечая тень удивления на лицах коллег. Напряжение нарастает и плавится, как часы на пыльной картине в коридоре. Оно достигает своего пика, когда в зал с бюро и стеллажами врывается связист в расстегнутом кителе — чуть ли не единственный во всем здании полностью военный. Он что-то кричит, но услышать его уже никто не успевает, потому что окна у дальней стены взрываются ослепительным всплеском стекла, принося в безмятежное бумажное царство грохот, пороховой дым, кирпичную крошку и клочки металла. Всё кружится и плывёт, словно под ногами у Моли оказывается огромная воронка, пожирающая пространство, как тёмный омут пожирает сухие листья во время бури. Он видит тусклый блеск брони ландскнехтов, слышит стрекот выстрелов. Тело его само бросается под тяжёлый стол и по-червячьи скорчивается. Он прячется, как и должна прятаться моль в складках одежды. Рука боязливо тянется к кобуре, где лежит его новенький, даже не пристрелянный толком револьвер. Надо бежать — и он всеми силами стремится к этому в распадающемся мире, стремительно теряющем реальность. Он оказывается почему-то в пустом и залитом полуденным светом коридоре. Здесь он как-то ужасно нелепо сталкивается лицом к лицу с усатым и грозным Стерхом, который кричит ему что-то презрительное и требовательное. Моль не слушает. Нужно бежать, укрыться, подальше от грохота и пальбы. Он не виноват, что не все рождаются меткими и сильными, но при этом всем хочется жить. Совершенно точно не виноват. Стерх чертыхается и убегает в противоположном направлении, туда, где бушуют ландскнехты и бумага марается свежей кровью. Моль боится теперь и его. Боится невыразимо сильно. Лицо его, уже тогда тронутое печатью времени, стоит у него перед глазами, как живое. Потом оно вдруг вздувается, опадает, покрывается черными пухлыми волдырями, искажаясь и превращаясь в лицо Йотуна, щелкающего ровными желтоватыми зубами… Моль жалко вскрикивает от испуга… И просыпается. Кокаин открывает глаза. Он лежит на заботливо постеленной на бетонный пол шкуре. Стены и потолок комнаты теряются в полумраке. В изголовье его ложа заботливо пристроен револьвер, просушенный и натертый до блеска. Откуда-то сбоку раздаётся треск пулеметной очереди, такой же как во сне. Кокаин дёргается, как ужаленный, хватается за оружие и вдруг замирает, осознавая нелепость своего поведения: звук идёт от старого чёрно-белого телевизора. — Не дергайся так, мальчик, — раздаётся хриплый голос откуда-то сбоку. Кокаин поворачивает голову. Старик Сократ смотрит ему в глаза, медленно растягивая пухлые губы в ухмылке. Узловатыми пальцами он убавляет громкость на пульте от телевизора. Потом вытягивает щепотью из стоящей на подлокотнике банки с рассолом небольшого вареного рака. Отправляет в рот. Прожевывает неторопливо и обстоятельно, перемалывая панцирь, клешни и нежное мясо. Челюсти у него, пожалуй, не хуже, чем у Йотуна. Если бы только в них измерялось в Квартале могущество… Кокаин горько усмехается. Старик достаёт из банки нового рака. Миролюбиво протягивает его в направлении гостя и, получив вежливый отказ, снова принимается жевать. Через некоторое время, видимо, несколько утолив свой голод, он, наконец, спрашивает: Зачем ты пришёл в нашу скорбную Пустынь, мальчик? Чего ты ищешь здесь? Тут нет ни книг, ни иных вещей, которые ты, говорят, ценишь. Кокаин кивает, откидывает растрепанные волосы со лба. Во рту у него вдруг становится сухо, как в сигаретной банке, и Сократ, заметив его затруднение, заботливо протягивает ему стакан. Кажется, с вином. Кокаин жмурится, осушает стакан в два глотка, по возможности, не задумываясь о содержимом. Это действительно оказывается вино, непривычно сладкое и густое. Жажду оно утоляет плохо, но говорить и мыслить становится немного легче. — Я ищу совета и помощи в своём деле. Вы ведь не прогоните меня за порог? Сократ причмокивает губами, задумчиво чешет плешивую голову и улыбается, — Прогнать не прогоним. Нельзя выгнать за порог, если его нет. Но и ответа я тебе обещать не могу — таков уж порядок вещей. — Мы ведь все — отверженные среди отверженных. Должны держаться вместе, — жалко улыбается Кокаин. — Никто ничего никому не должен — ты сам для себя придумал этот обычай, но я ему следовать не обязан, — Сократ отпивает немного рассола из банки, — К тому же, ты — служишь тайком ради своей выгоды, а я — не служу никому и прозябаю своей дорогой сам. Кокаин продолжает улыбаться, привести губы в другое положение у него уже не получается. Сам для себя незаметно, он начинает понемногу раскачиваться из стороны в сторону, как маятник. Голова его понемногу подкруживается. Непрошенные слова так и норовят высыпаться на язык, как карамельные шарики из сломанного автомата, но присущие ему врождённый такт и разумная хитрость не дают им двигаться полностью свободно и по своей воле. Впрочем, сформулировать вопрос должным образом это не помогает. Разум его становится все мутнее и расплывчатее, как акварельный рисунок, исковерканный пролитым на него вином. Точно… Видно в вине то всё и дело, оно то и кружит ему голову своей дурной ядовитой силой. Только говорить об этом уже нет никаких сил. Снотворный кисель бытия обволакивает бледное тело Кокаина и тянет его в какие-то странные колдовские дебри мыслей и ощущений. — Где мне искать правды о сути вещей.? Одной вещи. Точнее… Нескольких. И где мне узнать о том, как делать то… чего прежде никто не делал? — спрашивает он, наконец, отчаянно концентрируя усилие во рту для того, чтобы высказать верные слова в правильном порядке. Он уже и сам толком не понимает, зачем в такую темень вышел из своей кельи, и зачем пришёл сюда, но уходить просто так ему кажется слишком нелепым и неправильным. — А вещь эта — из мира людей? — спрашивает вдруг кто-то из темноты. Кокаин испуганно поворачивается на голос — и впервые замечает, что при их разговоре присутствует кто-то третий. Свет телевизора тускло отражается в причудливых чертах золотой маски. Тело незнакомца скрыто складками пончо, не видно ни рук, ни ног, словно в кресле сидит странная кукла. Король. Жуткий призрак войны, о котором никто ничего не знает, но иметь которого в числе врагов не захочет ни один человек или нелюдь. Приглядевшись, Кокаин замечает, что кресло его — инвалидное, и ему становится отчего-то неприятно и пусто под ребрами, как случается при виде прокаженных или иных тягостно и невосполнимо больных людей. — Так что же, она из мира людей? — снова спрашивает его Король. — Нет, — неловко отвечает Кокаин, — Должно быть, нет. — Тогда и искать её надо в ином месте, — подытоживает Сократ, — А почём ты знаешь, что дело, которое ты задумал, никто прежде не выполнял? — Я прочёл всё, что есть написанного, напечатанного или нацарапанного об этом. Нигде нет не слова о том, чтобы такое прежде кто-то делал. — Ты книжный человек, это твоя беда и тягота, — ухмыляется Сократ, — Я сроду не писал ни одной книги, но разве кто усомнится в том, что я умен и мудр? — Но… — Кокаин вздрагивает и тянется за стаканом. Уже поднеся его ко рту, он вспоминает было, что он пуст, но в горло все-таки льется нежданная винная сладость. Голову начинает кружить сильнее. — То-то и оно. В твоих книгах нет моих слов, как нет и многих иных, — горбатый старик прихлопывает костистыми ладонями и посмеивается, — С чего же там быть делу, о котором ты говоришь? О нем нужно спрашивать, но не здесь, а в тех местах, куда ты отправишься, поскольку дело это, видится мне, тоже весьма нечеловеческого свойства, — он предупреждающе поднимает руку, — Для того, что человек в силах сделать сам, твой хозяин не стал бы нанимать тебя. — Он мне не хозяин! — вскидывается Кокаин. — Ты ешь его мясо, пьёшь его воду, бренчишь его монетой и ещё служишь ему в обход своего Домохозяина. Он — господин тебе, и это не стыдно, постольку, поскольку это — жизнь и правда, — усмехается Сократ, — Но ты не бойся, твоего секрета я выдавать не буду. Я своего слова не меняю — никому из Хозяев я ни помогать, ни вредить не стану, такой уж уговор. — А сейчас что же? — Указать близорукому, что он не совсем ещё слеп — это не помощь, а простая подсказка. Да и дело тут скорее о личном желании, чем о вражде Домов, — задумчиво отвечает Сократ. — И где же близорукому искать границу своего зрения? — подстраиваясь под чужое слово спрашивает Кокаин. — Неужто во всех твоих книгах не было о том верного слова? — удивляется из темноты Король, — Какой же тогда в них был прок? — Тише, друг мой, — Сократ вытаскивает из банки нового рака, вдумчиво рассматривает его в мерцающем свете экрана, по которому уже какое-то время бегут лишь титры безымянной кинокартины, — Не обижай мальчика понапрасну. Он ещё слишком молод и жизнь в нём не закрепла и не оформилась, как положено. — Обидеть правдой нельзя, — хмыкает Король под маской, — Если тебя оскорбляет правда о твоей сути, значит ты сам плохо ее знаешь и тем более должен быть благодарен тому, кто помогает её вскрыть. Кокаин слушает их, поглядывая то на одного, то на другого. Мысли тихо мигрируют и обращаются в его голове, не ища никакого словесного выражения и безмолвно выстраиваясь в смутно логичные конструкции. В том, что задумал Йотун, много высшего и символического смысла, по сути своей понятного и привычного Кокаину по книгам и рукописям. Только вот обозначенное на бумаге слишком уж тяжело порой претворить в физическую жизнь. Для этого нужны особые вещи, такие старые и так пропитанные колдовским значением, что уже нельзя понять, породили ли они сами легенды о своём существовании или родились из этих легенд, как рождается в людях паника и животный ужас от крика «Пожар!» даже в ту пору, когда никакого огня и нет в помине. Кокаин знает, что ему нужны три таких колдовские вещи — по одной от каждого из трех древних божеств, сторожащих дорогу к безымянному Зверю. Знает он и что у Йотуна есть разве что только одна из них — и то не наверняка. Думать ему об этом становится вдруг ужасно страшно и совестно: вдруг сидящие с ним в комнате могут прочитать его мысли и как-нибудь навредить ему? Только, пожалуй, им это совершенно ни к чему. Значит и бояться их нечего. Впрочем, думать Кокаин всё равно пока что перестаёт, слишком уставший от своих снов, от сладкого вина и безумного разговора своих соседей. Из темноты является вдруг дикоглазый, без очков, Барка с чайным подносом. Чай пьётся тихо, без сахара, похожий на густую и горячую травяную болотную воду. Вкус и дурманная сила его смешиваются с пьянящим вином и порождают в голове Кокаина всё новые и новые видения, унося его куда-то прочь по бриллиантовым дорогам разума. Постепенно ему начинают видеться и наяву эти дороги — блестящие тусклым особенным блеском и постепенно выстраивающиеся в одну конкретную, ведущую, по его чувству, именно туда куда нужно. Тогда Кокаин понимает, что ему, как видно, пора идти из Пустыни прочь — в холодную неопределённость снежного Квартала. Он поднимается нерешительно и шатко, осматриваясь и косясь то на Барку, то на Сократа, то, наконец, на Короля. Тот вдруг подзывает его своей большой, упрятанной в кожаную перчатку рукой, скрытой прежде под плащом и, невнятно напутствуя, отсыпает ему в карман горсть револьверных патронов, словно это орехи или сухари. Кокаин приятно удивляется этому подарку и спрашивает у всех напоследок, — А что же, Мертвый Анархист — здесь ещё? Жив ли? Сократ и Барка смеются тихонько, прихлебывая чай. Король отвечает за них, — Да вроде бы умер уже. На то ведь он и мертвый! Кокаин бессмысленно соглашается и выходит вон из тёмной комнаты в душное желтовато-паркое помещение общего подвала, где на топчанах курят кальяны и раскладывают карточные партии пустынники. Он не прощается и не оборачивается, только перебирает в кармане плаща цилиндры патронов, холодные и приятно гладкие. Под ногами у него отчётливо светится тайная, одному ему явленная, дорога. И Кокаин движется по ней уверенно и быстро, как и положено настоящему искателю истины.