Романтическая

зеницу не понимает, что должен чувствовать, когда иноске его целует. вот так просто, без заезженных банальностей, без тупого и неуместного «можно?» — только что он позорно проигрывал в мортал комбат и компенсировал недостаточный скилл матерным ором, а теперь наклоняется медленно к лицу зеницу, глядит как-то настороженно из-под густых бровей, ну точно дикий зверь, вздыхает, словно перед прыжком в ледяную воду, а потом. а потом зеницу ощущает его губы, обветренные и сухие, на своих, и его ладонь, тяжелую и мозолистую, на своей щеке, и его волосы, приятно щекочущие и немного колючие, на шее. он неумело толкается языком в плотно сомкнутые зубы, касается большим пальцем горячего уха, пульсирующего вскипающей в артериях кровью, и зеницу ему поддается — нет, ну правда, устоять перед непокорной зеленью этих широко распахнутых, кукольных как будто глаз не представляется возможным. корить себя за бесхребетность тоже не выходит, потому что иноске неожиданно отмирает, и свободная его рука жидким стеклом стекает вдоль выступающих позвонков ниже и замирает на талии. во рту у него мокро и горячо, — хорошо-хорошо-хорошо, повторяет зеницу мысленно, и, кажется, его слова становятся мантрой — под раскрытой ладонью, которой зеницу неуверенно касается чуть выше живота, расцветает зашкаливающий пульс и мелкая, тягучая дрожь. иноске отстраняется довольно быстро — уши его горят румянцем так ярко, что их точно видно из окон соседнего дома. вообще-то я должен смущаться, думает зеницу отвлеченно, пока иноске собирается что-то сказать — забавно открывает рот, как рыба, выброшенная на берег. всякие бредовые сравнения продолжают лезть в голову, наверное, близость иноске постепенно разжижает мозги. безумие передается воздушно-капельным путем, видимо. — я-ну-ты-мне-нравишься, — бормочет он невнятно и раздраженно хмурит брови, но зеницу все понимает — не тупой. и как на это реагировать? как на это реагировать, когда все, что хочется — обнять сильно и крепко-крепко к себе прижать, чтобы иноске никуда не пропал зыбким миражом, утекая жаром сквозь пальцы, чтобы не растворился навязчивой галлюцинацией, чтобы всегда дышал вот так загнанно на ухо, краснел, как девчонка и забавно злился на собственную чувствительность. зеницу фыркает весело. наверное, не существует таких вселенных, где все было бы по-другому. — ну, очевидно, ты мне тоже, — улыбается ему зеницу. — нихуя не очевидно, ты что, стебешься? — ни в коем случае. иноске быстро возвращается в привычное пассивно-агрессивное состояние, и о моменте его слабости напоминают лишь припухшие, влажно блестящие губы. зеницу все еще не понимает, что должен чувствовать — то, что он уже чувствует, кажется ему слишком неприличным.