Жатва

      

                  Собственные руки касаются живота, трогают, нащупывая нож. Пожалуй, он волновал ее сейчас не так сильно, как последствия от него.       Смотрит: на руках кровь. Тягучая, бордовая, наверняка приторная на вкус. Неприятная, но такая манящая и такая особенная в этих черных вещах и черном жакете, на котором пятно от нее растекалось так быстро, что девушка так же быстро про себя подметила: глубоко.       Глубоко ударили.       Только куда?       Она видит уходящую девушку. Видит, как постепенно окружающая ее обстановка все более меркнет на фоне происходящего, будто туман заслоняет ей глаза и запрещает смотреть, знает, что ей будет больно.       Трогает место удара снова, поднимая руку ближе к лицу — рассматривает, касается, проводит ладонью по щеке и понимает, что кровь на удивление теплая и тягучая. Согревает.       А он не согревал.       Он делал вид, что согревает.       Делал вид, что трепетно касается ее волос и аккуратно, с некой нежностью обнимает, шепча на ухо пожелания с днём рождения и улыбаясь.       Улыбался он широко — красиво, показывая все свои зубы, сильно поднимая уголки губ ввысь; глаза одобрительно играли разными огоньками, создавалось ощущение, что они блестят на свету, словно у игрушки. Выглядел настоящим, но вопрос никак не хотел пропадать с ее головы: может ли человек так широко улыбаться, заманивая своей приторностью и чрезмерной навязчивостью?       Нет, не мог.       Он не человек.       Уэнсдей вздыхает. Тяжело, устало, будто боясь, что каждый вдох может стать последним. Она просто знает, что никто не придет. Знает, что никто не поможет и никто не спасет. Она одна сейчас.       Она всегда была одна.       Закидывает голову наверх, смотрит в потолок и даже просит мысленно дать себе немного больше времени. Позволить остаться немного подольше, чувствуя, что не завершила начатое до конца. Есть люди, которые в ней нуждаются, есть те, кто ее ждет.       И как жаль, что в выборе между доверием она выбрала не их.       Наверное, она повелась на его лицемерную тоску и волнение, на эти легкие касания за ее талию и запястья, даже когда он знал, что Аддамс не любит объятья. Тайлер был рядом, помогал, находился где-то недалеко и заставлял ее чувствовать себя комфортно. И она бы отдала многое чтобы вернуться назад и дать себе пощечину, мысленно виня себя в слабости — доверии.       Противном, приторном чувстве, отдающимся на языке чем-то сладким и через чур не настоящим. Никакого доверия не существует и существовать не может — не для нее, больше не для нее.       Холод пробегался тихо и незаметно по каждой конечности, будто делая вид, что его не существует. Но он был — они оба это знали.       Сидел напротив, прожигал умирающую девушку взглядом, ехидно посмеиваясь и разбивая оставшуюся живую в ней часть. Последнее, что осталось вместе с кровью на ее руках — чужое имя и это неприятное слово..       Доверие.       Какое же оно противное.       Как бы Уэнсдей не хотела заткнуть в себе чувства и ощущения, физически было чертовски не комфортно и тяжело.       Возможно, горячая кровь согревает живот и ноги, но не плечи. Плечи чувствуют себя отвратительно, теряют собственный вес и падают, падают так близко к телу, что это заставляет Уэнсдей вздрогнуть из последних сил, едва касаясь затылком ледяной стены.       Мысленно прокручивает в голове события прошедших дней. Чужие губы на собственных, сладкие, притягивающие прикосновения, то, как он жался к ней. С каким трепетом и нежностью касался волос, будто запоминая каждое ее движение и как смотрел на нее — с наслаждением, удовольствием, притягивая к себе ближе и ближе, лишь бы уничтожить оставшиеся сантиметры между их телами.       Как он шептал ей на ухо что-то не до конца разборчивое, но внутри на этот голос что-то откликалось, выбивая девушку из колеи, что заставляло ее жаться ближе и целовать, целовать и целовать, пока не создалось ощущение нехватки воздуха в легких, от чего Тайлер облизнул губы и отстранился, с ухмылкой смотря на девушку.       Глаза.       Глазам нельзя закрываться, нельзя, будет плохо. Будут последствия, будет неприятно.       Она не должна вот так умирать посреди чертового храма для жертвоприношений, не должна умирать с застывшим лицом на собственных зрачках и этой давящей болью внутри, заполняющей не только плечи, но и грудину.       Что-то прямо в области сердца.       Птицы.       Она четко слышит птиц, но не видит — и навряд ли увидит их вновь. Такие красивые, манящие, черные вороны, что начинают будто кружить над ее головой, хотя до ушей доносится лишь тихое и противное карканье. Наверное, у воронов пугающие глаза. Темные, страшные, отталкивающие — прямо как Уэнсдей. Она ведь тоже всех отталкивает, верно?       Пугает, заставляя людей ежится от одного лишь ее взгляда, пусть и одобрительного: неважно.       Зато вороны не предают.       Ворон не предают.       Вороны..       Рассудок плыл. Уэнсдей молча переводит взгляд с потолка на руки, снова видя эту ужасающую кровь, постепенно засыхающую прямо на пальцах. Пошевелив ими и подвигав из стороны в сторону, она снова замечает худобу и изящность в своих руках. Красивые, словно молодой пианистки — притягивающие.       А у него руки были не молочными, бежевыми.       И лицо все его было в веснушках.       Глаза голубые, красивые, словно волны в бушующем океане.. лживые.       Ненастоящие..       Ей больно. Кровь повсюду, течет уже по ступеням и не планирует останавливаться, окончательно покидая последние надежды и разбивая их в прах, убивая двух зайцев сразу — физическую Уэнсдей Аддамс, с равнодушием смотрящую на всех и каждого, и.. ее, беззащитную, открытую..       Доверившеюся.       Ей неприятно от самой себя и мысли, что она позволила кому-то вторгнуться в ее мир.       Что сама внутри махала ручкой и поддавалась на встречу, разрешала себя трогать.       Она чувствует себя грязной.       Почему она, а не он?       Он ведь ее оставил здесь совершенно одну, с издевкой смотря на рану в чужом животе и почти что смеясь. Нет, лицо его было серьезным, но глаза..       Глаза, лживые и лицемерные, они смеялись. Эти блесточки, в которых раньше она находила свое отражение, сейчас показывали ей лишь холод и ненависть.       Чертово доверие!       Чертов Тайлер Галпин!       Сжимает изо всех сил рану на животе и надеется, что дождется прибытия Энид и сможет ее обнять. Пожалуй, все свои объятья и нежности получал не тот, кто этого заслужил. Наверное, будь все по-другому — этого бы не случилось.       Не будь бы Аддамс в жизни каждого из них этого бы не случилось.       Она закрыла глаза, прекрасно зная, что закрывает их в последний раз. Откидывает голову назад и понимает, что плачет, как только на веках начинает отображаться силуэт с кудрявыми волосами, ухмыляющийся, лживый.       Ненастоящий..       Как и его чувства.       Как и доверие.