Pieces

Чувства - это сила, будь свободным. - Loc-Dog (Крепче).

- Чёрта с два я это надену, даже не думай, - припечатывает Юра, скрещивая руки на груди. - Это очень милый подарок, - замечает Костя, сворачивая ленту в маленький рулон; запасливый. - Курган очень мило получит в зубы, - вскидывает подбородок Юра. - Если кто из нас и олень, так это он. - Юра, это просто свитер, - почти устало вздыхает Костя, принимаясь сворачивать бумагу. Ага, как же. А петух - символ свободолюбивой Франции. - Это не просто свитер, - подчёркивает Юра интонацией «просто». - Это идиотский свитер от идиотского Кургана, который я засуну ему при первой же встрече в его идиотскую задницу. - Как по-гейски, - с постным лицом замечает Костя. Его руки расправляют уже ткань свитера. Юра чувствует себя чертовски преданным. Так вот каково это - получить нож в спину от того, кому верил и доверял? Что ж, ладно, могло быть хуже. Впрочем, Юра не знает, что может быть хуже совершенно отвратительного свитера цвета грязи, на груди которого красуется кособокая морда оленя в шапке деда Мороза. О, только то, что она ещё и мигает: среди толстых вязаных швов протянуты тонкие провода, которые соединяются в батарейке-таблетке, спрятанной в огромном красном носу этого страшилища, нажав на который можно включить гирлянду, обрамляющую огромные рога. - По-гейски - это вот это убожище, - указывает подбородком на «подарок» Юра. - Надеть это на себя и сиять аки ёлка? Какой сумасшедший на это согласится? Может, там вообще чесоточный порошок добавлен, я бы на твоём месте голыми руками не трогал. - Снежка согласилась, - поднимает на него спокойный взгляд Костя. Его руки продолжают разглаживать складки на груди свитера, и Юра тихо ненавидит это, потому что совсем не тихо хочет, чтобы эти руки огладили его плечи и бока, прежде чем заключить в объятия. В общем-то, на пути к этому они оба и были, копаясь в вываленных из тумбочки под телевизором дисках, когда Костя заметил подарочный пакет, который Юра по приходу домой после встречи с Ильёй шарнул на подоконник, планируя открыть тогда же, когда Москва выполнит обязательства по финансированию реконструкции и капитального ремонта М5 «Урал» в Челябинской области. И именно поэтому - ну, частично, свитер реально дерьмовый - Юра плещется в своём раздражении. - Ты не перетягивай, - тычет он пальцем в сторону Кости. - Ты подарил ей красивый свитер, весь такой в снеговиках и мягкий. Она выглядела в нём замечательно, у меня коллекция фотографий осталась. А в этом дерьме даже в гроб жалко. - А какой бы ты хотел свитер? - уточняет Костя, наконец-то сложив идиотскую тряпку в идеальный прямоугольник, и лучше бы ему не пытаться засунуть эту дрянь в шкаф Юры, а то дезинфицировать всё придётся. Юра не хотел бы никакой свитер, он хотел бы вернуться к выбору фильма на вечер и на недавно купленный диван, не впивающийся пружинами в его мягкие телеса и позволяющий плюсом уместиться на себя двум здоровенным лбам. Но когда Костя проходит мимо него в спальню - только не в шкаф, только не в шкаф! - глаза Юры задерживаются на его спине и... Хм... Свитер, да? - Большой, - задумчиво начинает перечислять он, склоняя голову к плечу и скользя взглядом по всей фигуре Кости. Самый нижний ящик шкафа, где хранится всякое барахло? Хороший выбор, всё-таки не зря Юра встречается с этим человеком. - Прям реально большой, чтоб болтался балахоном. С длинными рукавами. Очень тёплый и мягкий. Без ублюдских узоров. Но двухцветный подойдёт. - Разве таких свитеров не сотни? - вскидывает брови Костя, закончив со свитером и ящиком и проходя мимо него обратно в гостиную. - Думаю, ты давно мог купить что-то подобное. - Кругом одна синтетика, а цены такие, будто эти свитера из седых волос Московского, - фыркает Юра, проходя следом и усаживаясь на пол по-турецки перед горой дисков. - У него нет седых волос, - посмеивается Костя, придвигая к себе башню из дисков; некоторые из них покрыты пылью. - Откуда тебе знать? - вполне серьёзно интересуется Юра, придвигая к себе вторую башню. - Может, он красится. Костя снова негромко смеётся - такой приятный звук. Будь Юра гончей, уши бы стояли торчком в сторону этого звука, но он только достаёт первый диск из стопки с невозмутимым лицом и... Думает о том, что Костя - твердолобый болван, не умеющий читать между строк. С другой стороны, кто ещё из них двоих болван: Юра и в самом деле в любой момент мог заполучить свой «свитер», а вместо этого только тупил и постоянно смотрел не в ту сторону. Быть гомофобом - тяжкое дело. Вечно рычишь на всех, шуток не понимаешь, на мужские прикосновения реагируешь неадекватно. А потом в тебя влюбляется твой лучший друг, и поверх всего этого тебя постигает озарение, что пиздец бывает разный, а карма существует, потому что за что тебе всё это? Юра долгое время верил, что за то, что бессовестная сволочь. Началось-то всё это - недомолвки, ссоры, радиомолчание - после того, как они с Аней начали встречаться. И ведь знал, что не стоило, и в себя заранее не верил, и Ане себя такого поломанного не желал, и знал, что по Косте она всё равно тоскует, и даже злость брала, что им другого заменить пытаются. Да только в голову что-то ударило, и согласился; несмотря на то, что на тот момент глубоко так подозревал Костю в том, что и тот к Ане неровно дышит, но остаётся на джентльменской дистанции, уважая чувства - давние и глубокие на тот момент, как древние времена - Юры. - Да не Аня мне нравится, идиот! - проорал тогда загнанный им в угол Костя. - Это ты! Это всегда был ты! Юра ему нос разбил. Кровищи было... И не то чтобы за гейство ударил, между прочим. Больше за то, что нельзя такой свиньёй быть и игнорировать начисто тех, с кем десятилетия шёл бок о бок. Это потом уже пришло запоздалое осознание чужих слов, и он сплюнул зло, прошипел «да пошёл ты, Костян» и ушёл. И опять же, не столько на Костю эта злость была направлена, сколько... Юра до сих пор не знает, на кого. На себя? На Аню? На Купидона, которому стрелы в задницу запихнуть и лук туда же в придачу, потому что прицел сбит? Что за мексиканские сериалы, где Мануэль влюблён в Саманту, Саманта любит Антонио, а Антонио по задницу в Мануэле? Точнее, не по задницу, вот и бесится. Когда Юра начал встречаться с Аней, кому ему было рассказывать об этом, как не Косте? Он старался по минимуму, чтобы не травить чужую потенциально влюблённую душу, но всё равно нисколько не удивился, когда почувствовал, что Костя начал ускользать. Тот делал это с осторожностью сапёра, но делал, и если Юра думал, что всё уладится, если он просто перестанет говорить об Ане - о которой начал говорить с Курганом, где были его мозги - он ошибся. Потому что Костя сливался конкретно, в целом, и под конец дошло до того, что он начал игнорировать их традиционные посиделки на троих. Конечно, он находил причины и весьма правдоподобные, но на третий раз подряд не заметил бы очевидного только последний идиот. - Что с ним происходит? - спросила Аня, тревожно теребя в пальцах свой смартфон. - Может, у него проблемы? - Не волнуйся, Анют, я разберусь, - пообещал Юра, мягко сжимая её пальцы. Забавно, но как-то так получилось, что их романтические отношения едва ли отличались от тех, что были до всех этих «свиданий». Более того, Юра постепенно начал осознавать, что его влюблённость в Аню уже не та, что раньше, почти дань воспоминаниям, в которых поверх огненных волос покоилась корона из белоснежных полевых ромашек. Он бы за Аню любому парню даже за неправильный вздох в её сторону яйца оторвал, но постепенно осознал, что свои собственные к ней подкатывать уже не тянет. Никогда не тянуло, впрочем. С Аней с юных лет хотелось как в идиотских книжках, чтобы рука в руке и луна над головами. Но когда она после одного из свиданий мягко поцеловала его на прощание в губы, он понял, что вау, она ему как сестра; красивая, яркая, завораживающая, очаровательная, самая лучшая на свете, но - сестра. - Что происходит? - с порога спросил он, примчавшись на выходных в Екатеринбург первым же поездом. - Ничего, - ответил Костя, явно нехотя пропуская его в свою квартиру. За это, по большей части, и огрёб, потому что игнорирование друзей, звонки в никуда и отсутствие ответа на прочитанные сообщения - это не «ничего». О чём Юра решил ему понятно донести, на что Костя сначала закрывался и отнекивался, а после начал раздражаться, после чего начал раздражаться уже Юра, и как-то очень быстро всё это перешло на личности, приплелось имя Ани, и, в общем... Ну, логично же было предположить, что Костя так бесится из-за того, что Аня теперь с Юрой, верно? Помыслить о том, что Костя может ревновать его, Юру? Это было настолько бредово, что подобные мысли никогда не брали курс на его голову. Сам же Юра тем промозглым октябрьским утром взял курс на ближайший парк, потому что его обратный билет был на одиннадцать вечера с возможностью переноса - потому что Юра хороший друг, готовый быть рядом столько, сколько нужно - а возвращаться в квартиру Кости не хотелось. По многим причинам. И опять же, внезапное признание в любви было не первой причиной в этом дерьмовом списке. Хотя и из-за этого Юра тоже злился; по большей части, иррационально. «Педик, блять», - бесился он, пиная лужи и грязные опавшие листья. - «Ну, спасибо, сука, удружил». Не то чтобы Костя это выбирал, верно? С другой стороны, Юра успел повидать на своём веку достаточно педиков, и даже мысль о том, что Костя один из них, вызывала тошноту. Да и в целом ситуация была отвратительная. Юра помнил, как сам мечтал об Ане, какими глазами смотрел на неё. Они, можно сказать, выросли вместе, и едва ли не всё это «взросление» Юра мечтал коснуться губами румяной девичьей щеки, коснуться мягких длинных волос, взять за руку и переплести пальцы. Хотелось уткнуться носом в макушку Ани, даже когда она стала выше него, и дышать её запахом - солнцем и полевыми цветами. Стали старше, хотелось так же уткнуться носом, только уже в шею, чтобы иметь возможность оставить на тёплой коже мягкий поцелуй. До откровенных сцен Юра никогда не доходил, как-то стрёмно было думать так о подруге, но для того, чтобы загнаться, ему хватило и мыслей о том, что Костя мог вот так же смотреть на него. Мечтал ли он о поцелуях с ним, заходил ли дальше в своих мечтах? Юра не хотел знать, и так желудок просился наружу. Ощущать себя объектом мужского желания было гадко. Когда Юра пустил в голову мысль «неудивительно, что женщинам это не нравится» и вслед за ней вторую «это я что, на месте женщины оказался?», стало совсем тошно. Домой Юра вернулся в раздрае. В голове только и крутилось: «Ну, спасибо тебе, Катюх, большое спасибо». Говорят, дружба дружбой, пока один не влюбится. Юра винил Костю в том, что тот влюбился в него, потому что это всё испортило между ними, включая Аню. Конечно, началось всё это с самого Юры и Ани, их отношений, но именно Костя начал морозиться, игнорировать и дистанционироваться, из-за чего Аня стала как на иголках, сам Юра начал раздражаться, а уютная атмосфера между ними тремя пошла трещинами, а после и вовсе исчезла. - Это пиздец, Зин, - пьяно смеялся он, решив подлечить нервы народными средствами. - Это такой пиздец. Я Аню любил, Аня Костю, а Костя - меня, получается. Что за грёбаная «Санта-Барбара». Он ещё много чего говорил: и о предательстве, и о гадливости, и о «кто бы мог подумать», и в приступах злой раздражённости за то, что всё полетело к чертям, о «неудивительно, чёртов педик, чего ещё от них ждать». А потом настало сумеречное утро, алкоголь из крови немного выветрился, а Зина оказалась никакой не Зиной, номера-то на быстром наборе три. Один оказался сразу же заблокирован чёрт знает зачем, второй, как оказалось, поплыл перед пьяными глазами, и в эти самые глаза - в левый - ему кулак Ани и прилетел, когда он забрёл на кухню и застыл в ужасе, а она поднялась из-за стола с нечитаемым выражением лица и решительно направилась к нему. - Ну и мудак ты, Татищев, - бросила она, а после исчезла в огненном всполохе волос под грохот захлопнувшейся двери. О, кто бы знал, как Юру тогда разнесло. Нет, сначала-то он просто охренел от такого поворота событий, а после до жути перепугался, потому что вот дерьмо, Аня теперь обо всём знает! Сердце ей разбил своими пьяными откровениями, она-то на Костю продолжала смотреть даже после того, как сам Юра осознал, что она ему больше сестра, чем возлюбленная, и размышлял о том, как бы так помягче об этом сообщить. Влюблена не влюблена, а девушки вечно обижаются, когда им в симпатии отказывают, даже если сами симпатии не питают. А потом пришла злость, потому что виноват во всём Костя, а разгребать всё это дерьмо должен Юра, который вообще-то, по факту, жертва обстоятельств и слепых и криворуких купидонов. - Да пошли вы все, - решил Юра; и забил. Правда, надолго забить не получилось. И если без Ани было просто дерьмово - она его в чёрный список кинула - то без Кости... Что ж, где вот здесь Юра и начал переосмысливать их долгие отношения. Потому что без переписок с Костей, без созвонов с Костей, без встреч с Костей было... Не то и не так. Сколько они тогда не общались? Без малого три месяца? А потом головное собрание в Москве с «плюс один» по важным вопросам - где деньги, Московский, трасса сама себя не отремонтирует - и Романов весь такая встревоженная курица-наседка, а у Кости улыбка на губах как из мрамора и лёд в глазах, будто в девяностые вернулись. Они тогда в дверях случайно столкнулись - правда, случайно - и Юру до глубины души пронзило осознанием, как это неприятно, когда от тебя отшатываются будто от чумного. Потому что ему тогда было ни до чего кроме «бля, ну почему всё так», а Костя шуганулся от него так, будто они поменялись местами, и это он был ярым гомофобом, а Юра - тем, кто признался ему в любви. - Извини, - невнятно прошелестел тогда Костя, глядя поверх его головы. Захотелось пнуть его по яйцам, больно; и снова не из-за всей этой гейской хреноты. Собственно, когда Юра понял, что больше бесится из-за игнорирования, чем из-за того, что Костя вдруг оказался одним из радужных, в его мозгу произошла перезагрузка, и он начал анализировать и думать. Не особо свойственные ему вещи, он больше по вспышкам эмоций и «сначала сломаем, потом прочитаем инструкцию», однако с собой он умел быть честным, а потому себе и признался в том, что без Ани просто хреново, а вот без Кости - вообще дерьмо. Из этого вытекал вопрос, что делать со всей этой ненавистной гейщиной, потом пошли размышления о самой гейщине, и что ж... Юра и в самом деле повидал много педиков на своём веку, и все как один были кошмарны - манерные, прилизанные, рубашки проститутские. Несчастный Челябинск не избежал чумы двадцать первого века, были и там сомнительные клубы и довольно известные, а потому Юра в вопросе разбирался хорошо, как и в причинах, почему его от этого дерьма тошнит. Конечно, Данис сыграл свою роль в формировании его взгляда на жизнь, однако у Юры был свой мозг, и этим самым мозгом он откровенно не понимал, зачем над собой так извращаться. Сколько педиков по факту являются педиками от рождения? И сколько из них просто выёбываются, особенно в нынешнее время, когда это стало модным? Да и какой во всём этом смысл? Женщине нужно надёжное плечо рядом, а не клоун. Самим клоунам под боком другой клоун тоже не нужен, всё ищут себе солидных папиков. От всего этого веет откровенным долбоебизмом. Петра Алексеевича на них нет: Московский, помнится, упоминал что-то об очищающих кострах по моде Европы. «От бесовщины, чтобы», - мысленно хохотнул тогда Юра. В контексте отсылок вышло слегка истерично; а ещё заставило задуматься о том, что Костя-то вот совсем не... Ну, не манерный, не прилизанный и не проститутские рубашки. Нормальный мужик: почти под два метра ростом, широкоплечий, работящий, в мордобое может череп без труда подправить. Влиянию всё того же Романова не поддаётся, пилочки с собой не таскает. Если бы сам не признался, Юра бы никогда на него не подумал, потому что знал Костю всю жизнь, и тот был самым настоящим русским мужиком. О таком дамочки и мечтают, читая бульварные романы: чтобы и на руках носил, и деньги в семью, и на сторону не ходил, и джентльмен, и на все руки мастер, и плечо настолько надёжное и крепкое, что подушку надо подкладывать перед тем, как прислоняться, а то синяк останется. - Какого ж хрена, Катюх? - спрашивал у тишины своей квартиры Юра. Тишина его вопросы игнорировала, но подсознание протолкнуло в голову мысль о том, что, видимо, и у идеальных мужиков должен быть какой-то изъян. Весь такой распрекрасный Костя, за которого Юра отдал бы Аню даже в те времена, когда сам был отчаянно в неё влюблён, вот оказался с голубым отливом. И Юра даже поймал себя на мысли, что смог бы отпустить это и просто жить дальше, потому что Костя даже педиком оставался в его голове тем же Костей и явно стрингами в пайетках размахивать не собирался, однако... Всё дело осложнялось тем, что Костя был в него влюблён, а Юра может быть отличным другом, самым лучшим и прекрасным другом, и даже другом-гомофобом для каминг-аутнувшегося друга-гея, но сам он в эту бесовщину не полезет, ни за что. А как Костю из этого болота вытаскивать... А вытащить-то хоть можно? - Это так не работает, - заявила Зина, которая настоящая Зина, пока Юра в очередной раз тайком пропихивал деньги в её сумку в коридоре. На кухне восхитительно пахло жареными на сливочном масле пельменями, за окном сгущались сумерки, у Зинки опять засосы на шее, которые ещё замазывать, чтобы дочь лишних вопросов не задавала, а вернувшийся из прихожей Юра подкурил сигарету и встал возле окна, блуждая взглядом по жёлтым огонькам окон чужих домов, квартир, жизней. Он знал, что не работает и не так. Аналогий можно провести сотню. Да взять хоть ту же Зинку. Кто знает из соседей, смотрит с презрением, нос воротит, а в чём она виновата? В том, что по малолетству дурой была и ноги раздвинула? Так мало ли таких малолеток с пустотой в голове? А что ребёнка решила оставить, так, когда узнала, поздно уже было: что-то там с малым размером живота, а потом уже нервная система и «почувствует, когда доставать будем». Юра, когда пьяные откровения эти слушал, чуть не сблевал от представленной картины, хотя много дерьма за жизнь повидал. А дальше как по накатанной: одна на шее у родителей, и с ребёнком, и с вечеркой, и на работу не берут без опыта, а как опыта набраться, если на работу не берут. На подработках платили гроши, ребёнок требовал времени, родители уже немолодые, тоже все в делах и в работе. Пошла в клуб с подружками напиться и забыться, добрый бармен историю послушал и номер дал. Номер оказался в один конец, но Зина не жалуется. Тело для неё давно стало отдельной вещью, как платье или футболка, которую можно снять, когда надоела, а у дочери зато учебники новые и красивые тетради, и карандаши, и карманные на шоколад. Каждый выживает, крутится и вертится, как может и умеет, и кто выёбывается шибко умный, тому стоило бы вспомнить шутку про «мне бы твои проблемы» и «тебе бы мои проблемы, ты б вскрылся». - Не работает, - повторил он глухо, делая глубокую затяжку. - Знаю я, что не работает. Только что делать-то, Зин? Что делать? Зина посоветовала сначала разобраться с Аней. И это был действительно хороший совет по двум причинам. Во-первых, они наконец-то расставили все нужные точки в своих отношениях, которые по обоюдному согласию вернули к простой дружбе. Во-вторых, Аня призналась, что врезала ему не за то, что он «увёл» у неё парня, а за то, что она была уверена, что он наверняка был полнейшим мудаком с Костей и очень сильно его обидел. Юра тогда тайно погордился тем, что не был таким уж мудаком, хотя и не-мудаком тоже не был. По крайней мере, он не загасил Костю на тему его внезапно открывшейся ориентации. Помимо прочего, как оказалось, с Аней у Кости состоялся свой личный долгий разговор о чувствах и дружбе, и Юра позволил себе выдохнуть - хоть один лишний груз с его плеч. А после Аня потребовала подробности их встречи и ссоры, и Юра чуть не получил во второй глаз, для симметричности, пусть и задним числом. - И ты за всё это время ни разу не связался с ним, не извинился? - кипела Аня, и её пальцы так и дрожали от желания впиться в его горло. А Юру как пыльным мешком огрели, потому что - нет, не пытался, и нет, не извинился. И номер Кости из заблокированных так и не убрал. Всё, что Юра делал тогда, это думал, вспоминал, анализировал, бесился, слал к чёрту, возвращал от чёрта и снова думал, и снова анализировал. По всем фронтам выходило, что в целом Костя - всё тот же Костя. И никаких откровенно пидорских замашек за ним Юра так и не смог вспомнить. И взглядов похабных или двусмысленных - тоже. Костя в его памяти был привычным Костей - огромным золотистым ретривером, который весь такой мягкие уши и умные янтарно-карие глаза. И его признание... Юра едва ли думал о нём. Всё, что было в его голове в целом, это: «Вот не был бы педиком, не было бы всех этих проблем». И злость, и раздражение, и разочарование - всё было связано с этим конкретным раскладом, а не с самим Костей или Юрой, как таковыми. - Я идиот, - припечатал он, поднимая взгляд на Аню. - Открыл Америку! - воскликнула она, всплеснув руками. А потом они синхронно поотплёвывались, потому что лучше бы никто никогда Америку не открывал, и распрощались, потому что Юре нужно было бежать покупать билет на поезд. Не то чтобы он не мог отложить вопрос до выходных, но он и так очень долго его откладывал. И даже если он не знал, что будет говорить, о чём, чёрт побери, собирается говорить, это не имело для него на тот момент никакого значения. Потому что он вдруг осознал, как чертовски давно не видел Костю и что ужасно по нему соскучился. А ещё Аня впервые в жизни надеялась на него и только на него одного, и Юра не мог её подвести. Даже если бы он не смог всё разрулить, он был обязан хотя бы попытаться. - Юра? Щелчок пальцев перед носом заставляет проморгаться. Встряхнув головой, Юра поднимает взгляд на Костю и... Мысленно закатывает глаза и плюётся от той волны тепла, которым его затапливает при виде взволнованного взгляда, потому что это так по-гейски. А Юрий Татищев не гей, даже если вроде как второй год состоит в отношениях с Константином Ураловым. Ну, может немного. Но Юра может примириться с суровой действительностью, потому что они с Костей не манерные, не прилизанные и не в проститутских рубашках, и когда Юра завалился к Косте тем памятным вечером домой, с порога начав наезжать - идите к чёрту, он перенервничал в поезде, проводница его шваброй гнала из тамбура - Костя не растерялся и врезал ему, а Юра врезал ему в ответ, и в итоге они подрались до кровавых соплей, как нормальные мужики. Аня не знала, смеяться с них или плакать, когда они ответили утром на её видео-звонок после бессонной ночи, полной разговоров и молчания, упрёков и стыда, раздражения и злости, смирения и вины, и много чего ещё. Лица заживали долго. - Ты о чём-то говорил? - уточняет Юра, вновь опуская взгляд на стопку дисков перед собой. - Говорю, расскажи подробнее о том, какой хочешь свитер, - повторяет Костя. - Куплю тебе в подарок, чтобы не маяться. - Читер, - усмехается Юра. - И я уже его описал. Да уж, описал. Если бы Костя был свитером, Юра бы носил его, не снимая. Странно думать о подобном, но это правда, даже если от таких мыслей порой подташнивает, потому что гомофобия Юры никуда не делась. Он всё ещё ненавидит манерных мужиков, что пытаются косить под женщин, и ненавидит, как извращаются простые и понятные понятия тела и пола. Их отношения с Костей тоже не из простых: они не так уж и редко ссорятся и дерутся - у Юры характер не из лёгких, а Костя упрямый, как стадо баранов, и дерьмо часто рождается на пустом месте. С сексуальными вопросами вообще беда. На минном поле проще, чем угадать, передёрнет Юру от очередного поцелуя или он сам передёрнет себе или Косте. Он научился доверять, приучил себя к прикосновениям, настроил свой мозг на мантру: «Это Костя, это другое», но правда в том, что контролировать он это не умеет. Они с Костей сходились долго. Не желая давать ложных надежд, Юра первым предложил остаться друзьями, и даже совестно было за то, как Костя обрадовался этому предложению. И в самом деле, щенок, который ждал и боялся, что любимый хозяин вышвырнет за порог. А потом всё, что казалось простым и лёгким, вдруг превратилось в неловкое, потому что знание о том, что нравишься кому-то, искривляет восприятие. Раньше Юра спокойно опускал голову на плечо Кости, засыпал почти на нём целиком на диване во время просмотра фильмов и сериалов, валялся животом по его коленям, пока Костя мял его спину своими огромными горячими ручищами - чистый кайф. Но после того, как Костя признался, стало как-то стрёмно делать всё это. По привычке выходило, а потом Юра одёргивал себя, потому что начал видеть во всех этих моментах двойное дно то со своей, то с чужой стороны. Они в итоге чуть снова крупно не рассорились, и Юра просто так чертовски рад, что у него есть умная прошаренная Зинка, которая понимает и знает много больше других; особенно если это связано с физикой тел. - Тебе нравится? - нависала она над ним, будто плохой коп из старых детективов; оставалось только фонариком в лицо посветить. - Нравится, - цедил сквозь зубы красный до ушей от смущения, стыда и раздражения Юра; но отвечал и честно, потому что сам попросил о помощи. - Он к тебе пристаёт? Делает что-то сверх того, что было раньше? - продолжала Зина, и какая же она была зловещая со своими растрёпанными волосами и сверкающими глазами. - Костян бы никогда, - рявкнул тогда Юра, потому что даже намёк на мысль о подобном в отношении Кости, который не просто так лучший друг манеры-это-важно Романова, ощущался так, будто это ему самому влепили пощёчину; поспокойнее продолжил: - Ничего он не делает. Как раньше обнимались и дрыхли на диване на пару, так и продолжается. - Ну так расслабь ягодицы, милый, - усмехнулась Зина и взъерошила его волосы. - Если он у тебя весь такой добропорядочный гражданин и уважающий личное пространство лапочка, чего боишься? А если всё же предохранители сорвёт, так не девчонка, морду разбить сможешь. Морды у Кости не было, было лицо. Красивое такое, простое, без всяких там прекрасных эпитетов лицо. Приятное. Юре нравилось смотреть на него, когда они с Костей говорили. И на самого Костю тоже нравилось смотреть. Не изменилось ведь ничего, они и в самом деле общались, как раньше; как с той же Аней, отношения с которой как начались, так и закончились, будто и не было, и никаких проблем или обид с обеих сторон. Общаться же всем втроём было неловко только в первое время, а после сама же Аня - всё ещё самая замечательная девушка на свете - заявила, что если они будут смотреть на неё виноватыми глазами, она им «макияж»-то подправит: сначала с правой, потом с левой. - Странно всё это, - заметил как-то Костя, когда уже Юра завалился к нему в очередной раз на выходные. - Странно, - согласился Юра, дымя сигаретой возле окна. Страннее было только то, что в нём начало просыпаться любопытство. Каково это - с парнем? Целовать? Держаться за руки? Ну и всё такое? Хотелось достать, как лягушку, и препарировать. Пришпилить бабочку к доске и ме-е-е-едленно отрывать крылья, рассматривая процесс под микроскопом. Гадко, противно, а всё равно интересно. Но именно потому, что в теории гадко и противно, и потому что препарировать, Юра молчал - вскрывать Костю, как и ковыряться в его ранах, не хотелось. Хотелось... Просто быть рядом. Как раньше. Как всегда. Обниматься на диване, получать халявный массаж, засыпать на чужой груди под мерный стук сердца. Юра никогда не считал это чем-то гейским. Немного параноик после прошлых лет, он просто глубоко в душе тащился с того, что чувствует доказательства того, что Костя живой, рядом, и с ним всё хорошо. - А не может быть так, чтобы он давно уже тебе нравился, но ты за своими барьерами этого не замечал? - уточнила Зина, подпиливая свои длинные выкрашенные алым лаком ногти. - В двадцать первом веке живём, столько дерьма уже на свет вытащили. Ты пояндекси, может, найдёшь чего. Юра пояндексил на свою голову, да так, что эта самая голова разболелась. Когда интернет превратился в сплошную помойку? И когда вдруг развелось сто гендеров и двести ориентаций? Юра предпочёл бы не знать о существовании всего этого дерьма, особенно с учётом того, что яндекс ему не особо-то и помог. Было там что-то подходящее про вторичное сексуальное влечение и эмоциональные привязанности, вот только, если по-честному, трахаться с Костей не хотелось. Хотелось просто греться в его тепле, и чтобы обнимал, и пускать слюни на его плечи во сне. Раньше Юра всё это считал обычной дружбой: мол, девочкам можно, а мальчикам нельзя? Но яндекс нанёс ему не первую и не последнюю за его жизнь эмоциональную травму, поэтому Юра решил спустить всё на тормозах. Как получится - если получится - так получится. «Вот и получилось», - проносится в его голове, пока пальцы перебирают диск за диском. Взгляд снова находит Костю. Тот сидит рядом в толстовке поверх футболки и весь такой обнимательный на вид, что Юра хочет свернуться котом на его коленях и чтобы гладили, гладили, гладили и за ушами чесали. Он и сам уже не помнит, как всё это началось. Это был поцелуй по-пьяни? Это был поцелуй ради эксперимента? Когда он впервые запустил руку в штаны к Косте? Как долго Костя отказывался прикасаться к нему сам, потому что опасался запустить триггеры? Сколько раз они трахали друг друга? И сколько раз у Юры не вставало, потому что от одной мысли о сексе желудок превращался в слизистый клубок, рвущийся через заполошно хватающие воздух губы наружу? Сколько раз Костя грузился из-за этого? Сколько раз из-за этого грузился Юра? Дерьма и в самом деле было немало за эти два года, но... - Слушай, выбери уже хоть что-нибудь, - громко фыркает Юра, отпихивая свои диски и подползая под бок Кости, подныривая под его руку и обнимая за пояс. - Я хочу уже растянуться на диване и ронять крошки от чипсов на твою футболку. - Свинтус, - припечатывает Костя, останавливаясь на «Крёстной матери». Юра ворчит о том, что кое-кто здесь не лучше, а после они наконец-то оказываются на диване, и нет ничего уютнее, чем лежать вот так поверх Кости под бубнёж телевизора, пока за окном падает снег, темноту в комнате разгоняет мягкий свет настольной лампы, а горячие ладони Кости поглаживают его вверх и вниз по спине, вскоре останавливаясь двумя утюгами на пояснице. Хорошо. Вот так лежать - хорошо, и чувствовать сердцебиение Кости своей грудной клеткой - хорошо, и дыхание его над макушкой - тоже хорошо. И неважно, как всё это называется, и кто из них тут педик или нет, и сколько между ними было ссор и драк, и склок, и недомолвок, и непонимания. Главное, что после всего этого они оба здесь, в этом маленьком уютном мирке на двоих. И да-да, это звучит ужасно слащаво и по-гейски, но Юре уже откровенно наплевать. Главное, что они с Костей рядом, и что глаза Кости светятся лёгкостью и счастьем, когда их взгляды встречаются. Главное, что в самом Юре разливается тепло, когда он сжимает руку Кости в своей руке. И если это тепло, если собственное счастье из-за того, что счастлив Костя, делает Юру педиком, к чёрту. В конце концов, он всё ещё не манерный, не прилизанный и не в проститутской рубашке. Пилочкой, которой Романов пилит свои ноготки, он может и голову кому-нибудь, если потребуется, отпилить.

А дым на небесах будет тем же; Будет ближе, но будет тем же. - Loc-Dog (Крепче).

|End|