Pieces

Then I'll see your face - I know I'm finally yours. I find everything I thought I lost before. You call my name - I come to you in pieces. So you can make me whole. - Red (Pieces).

Костя не может сказать, рано или нет, когда приоткрывает слипающиеся глаза. В декабре за окном всегда сумрачно, и сложно понять, раннее это утро, около десяти часов на часах или время близится к полудню. Что он точно может сказать, так это то, что просыпаться от тех ощущений, что окутали его коконом, не то чтобы привычное для него дело. Конечно, влажные сны ему периодически снились с тех пор, как он «созрел», однако никогда это не было настолько реалистично. Искры по нервам, мурашки по коже, давление на бёдра - всё это слишком материальное, особенно последнее. - Наконец-то, - бормочут ему почти в самое ухо. - Ну ты и дрыхнуть, Кать. Тебя и танком не разбудишь. Запоздало Костя понимает, что тяжесть ощущается не только на бёдрах. Она почти на всём его теле, и когда он чуть поворачивает голову влево, видит наваливавшегося на его левый бок Юру, который... Занят несвойственными ему делами. Не то чтобы просыпаться с ним в обнимку в новинку для Кости, конечно. Этот этап в своих романтических отношениях они перешагнули почти сразу, потому что под своей гомофобной маской Юра оказался очень тактильным, и обниматься с ним или держаться за руки, пока никто не видит, быстро стало для них обоих нормой. Однако это не значит, что Костя может похвастаться тем, что они просыпаются, переплётшись осьминогами, каждое утро, потому что Юра любит спать на животе, обнимая подушку, сам Костя больше любит спать на боку, и всё это вместе - плохая комбинация для «двух щенков в корзинке». Не может он похвастаться и тем, что часто просыпается от «сексуальных сюрпризов». В первую очередь дело в том, что Юра может спать до вечера, если у него выходной. Во вторую - их сексуальная жизнь всё ещё минное поле, и Костя порой опасается начинать что-то первым, тогда как Юра всё ещё не чувствует себя комфортно, если ему приходится инициировать нечто большее, чем простые поцелуи или объятия. С другой стороны, если Юра что-то начинает, он быстро входит в раж и никогда не останавливается. Ну, почти никогда. По первой поре в его голове сам чёрт ногу сломил бы, предубеждения боролись с осознанием того, как физический контакт с другим парнем может быть приятен, и что ж, шутки Юры про «так по-гейски, меня сейчас стошнит» в ту пору были не таким уж и шутками. - Что делаешь? - спрашивает Костя, промаргиваясь и растирая свободной рукой слипающиеся глаза. Вторая рука зажата под плечом и шеей Юры и уже немного занемела. Глаза ноют, будто в них насыпали песка, значит, и в самом деле рано. Чтобы Юра и по своей воле проснулся в такую рань? Такого не бывало. Что бы он и по своей воле вдруг стал вот так жаться и притираться? На последнем мозг Кости наконец-то включается в работу, и он как никогда чётко осознаёт их положение: сам на спине, почти звёздочкой, в то время как Юра прильнул вплотную, и его волосы щекочут шею, ладонь пробралась под спальную футболку Кости и поглаживает его по груди и животу, а нога закинута на его бедро, и Юра явно нисколько не стесняется того, что притирается к нему эрекцией. - А как ты думаешь? - усмехается он, многозначительно стрельнув лукавым взглядом. Костя невольно засматривается, потому что Юра выглядит... Ну, он будто светится. Лохматый после сна, явно возбуждённый, но при этом умиротворённый и расслабленный, он определённо разбудил Костю не просто так, и от мысли, чего именно от него хотят, Костя одновременно чувствует лёгкость внутри и уже привычную для него тревожную опаску. Эта конкретная ситуация у них приключилась впервые, но сколько раз до этого Юра растекался в его руках, растворяясь в поцелуях? И сколько раз резко отталкивал в какой-то момент, почти задыхаясь, чтобы после сбежать на балкон и нервно выкурить от тройки до шестёрки сигарет? Костя никогда не обижался, потому что имел прекрасное представление о чужих демонах. Его больше мучила совесть за то, что Юру из-за него так штормит, ведь если бы не Костя со своим признанием, Юре не приходилось бы ломать себя ради него. Юра, будто читая его мысли, грозился сломать ему череп, если будет грузиться подобным дерьмом. - Если бы я не хотел, я бы не хотел, - припечатал он однажды. - И если бы ты потянул ко мне руки, если бы я даже просто заметил один твой неправильный взгляд на меня или мою задницу, я бы тебе челюсть выбил. Правда в том, что они оба знают - Юра и сам тогда не знал, чего хотел. Он предложил остаться друзьями, и Костя с радостью ухватился за эту возможность, потому что «тихая» любовь его всегда устраивала. Ему не хотелось кричать об этом на весь мир, выставлять свои отношения напоказ, даже просто обсуждать их с кем-то. Для него отношения всегда были чем-то личным, и разговоры об этом «личном» он не стал бы вести даже с Сашей; быть может, только в самые отчаянные времена, когда действительно нужен совет или взгляд со стороны. Поэтому ему и было так просто любить Юру «на расстоянии». Поэтому ему было не так уж и сложно вернуться к роли друга, когда Юра предложил ему оставить вскрывшуюся правду позади. Что оказалось сложным, так это попытки разобраться в поведении Юры спустя считанные недели. Не сразу, но тот стал вести себя встревожено и нервно: вздрагивал от прикосновений, даже случайных, бегал взглядом, часто зависал в разговорах и постоянно выглядел так, будто хочет о чём-то спросить или попросить, но никак не решается. Костя пытался вызнать правду на трезвую голову - не получилось. Тогда он использовал старый добрый алкоголь, и вот под градусом-то Юра и признался, что ему теперь интересно, каково это - с парнем. Мол, так и зудит под кожей, а чешешь-чешешь, и ни черта не проходит. - Может ты это... Ну... Поцелуй меня там, не знаю... - невнятно пробормотал тогда Юра, глядя куда угодно, только не на Костю. И Костя поцеловал. Не потому, что решил воспользоваться шансом, и не потому, что верил, что под утро Юра всё забудет. Нет, он поцеловал его, потому что понимал, как тому было сложно решиться на эту просьбу. Не сказать, что Костя не питал зефирных мечтаний о том, что они поцелуются, и вот-тут-то-Юра-всё-осознает, но... Впрочем, мыслей-то в его голове тогда и не было особых. Он тоже был пьян, хотя и не так сильно, как Юра, а ещё ему эгоистично хотелось хоть раз в жизни почувствовать чужие сухие губы на своих губах. И кто бы знал, как это было здорово. Когда их губы соприкоснулись, когда Юра для удобства опустил ладони на его плечи, Костя почувствовал себя так, будто на этот раз метеорит прилетел прямиком в Екатеринбург, ему в голову. А потом это просто продолжилось, как по накатанной. Утром Юра всё помнил и долго матерился; ещё дольше курил на балконе. А потом он вернулся на кухню, заглянул вяло пьющему кофе Косте в глаза и признался, что понятия не имеет, что делает и куда это может их обоих привести. Костя тогда криво улыбнулся, пожал плечами и предложил плыть по течению. Вот, собственно, и приплыли. И не сказать, что результат кому-то из них не нравится, даже если Костя до сих пор боится неправильно прикоснуться, а у Юры сам чёрт ногу сломит в его захламлённой стереотипами и вечными сомнениями голове. - Кость, блять, ты там уснул, что ли? - шлепок по животу и бодание лбом в плечо. Встрепенувшись, Костя с ленцой потягивается всем телом, не без удовольствия слыша и чувствуя довольное урчание вновь скользнувшего ладонью по его груди и животу Юры, а после одним слитным движением переворачивается на бок и ловко вклинивает колено между чужих бёдер. Юра на мгновение перестаёт дышать от неожиданности и резкости смены из позиции, подбирается весь, и Костя уже мысленно ставит крест на приятном утре, когда чувствует, как чужое тело в его руках вновь расслабляется, растекается, а сам Юра льнёт ближе, вытаскивая руку из-под его футболки и оглаживая уже его руку и плечо. - Сколько времени? - спрашивает Костя, опуская ладонь на его бок и начиная поглаживать. - Определённо слишком рано для всего этого дерьма, - фыркает Юра, вновь прижимаясь к нему вплотную и бесстыдно притираясь бёдрами. Это приятно - чувствовать его желание вот так. Юра даже спустя месяцы их отношений продолжает резко выражаться и презрительно кривиться, когда тема заходит о нетрадиционной ориентации и любых сопутствующих моментах, однако наедине с Костей он позволяет себе быть честным, искренним, открытым. И пусть у них никогда и ничего не бывает легко и просто, и в голове Юры ещё сотни томов с предрассудками и причинами, по которым всех «петухов» стоит сжечь заживо на костре, Костя всё равно счастлив рядом с ним, потому что по итогу после всего пережитого дерьма они не только рядом, но и вместе. - Как ты хочешь? - спрашивает он, вжимаясь лицом в подставленную шею и оставляя несколько поцелуев над ямкой между ключиц. Раньше Юра закатывал глаза после этого вопроса, а после наигранно хлопал ресницами и манерно просил быть с ним понежнее писклявым таким голосом, что на контрасте с его низким прокуренным звучало не столько смешно, сколько нелепо, и постоянно убивало треть настроя. После, когда устал сматываться в ванную с подступающей к горлу тошнотой и мучиться виной из-за того, что весь такой «возбудим и не дадим», начал прислушиваться и относиться к делу серьёзнее. Хотя ключевую роль в пробуждении его сознательности сыграл тот факт, что Юре не нравилось видеть, как Костя винит себя. А тот делал это, потому что порой чувствовал себя едва не насильником: не физическим, так эмоциональным. Конечно, Юра шёл на всё это добровольно, но в голове Кости крутились те же мысли, что крутились в голове Юры, когда вся эта эпопея с раскрывшейся влюблённостью в него лучшего друга только началась. «Если бы он не был педиком...», - думал тогда злой Юра о нём. «Если бы я не был геем...», - думал после сам о себе Костя. Потому что если бы не был, то не было бы и признания, и Юре не надо было бы разрываться между ненавистью и дружбой, и его не потянуло бы на эксперименты, и ему не пришлось бы переступать через себя. Конечно, всё это в итоге было завязано на том, что Юра тоже был влюблён в него, просто не понимал этого, подсознательно оправдываясь вещами по типу «девочки обнимаются, и никто их лесбиянками не называет» и «это же Катюха, лучший друг, с ним можно всё, это не странно», но факт остаётся фактом. Он мог бы продолжать спокойно жить в неведении относительно истинной природы своих чувств, и были бы они повязанными на всю жизнь соулмейтами или что-то вроде того, и не пришлось бы Юре проходить через мясорубку самоанализа и не только. Но Костя влюбился с первого взгляда, пропал, потерялся в больших чёрных глазах того, кто смотрел на него снизу вверх и задумчиво жевал щёку изнутри, признаваясь, что не так себе его представлял. Поэтому были и годы любования со стороны, и переживания, и поддержка, и попытки закрыть своей грудью, защитить своей спиной, а после и ревность, и желание присвоить себе и никому не отдавать. Поэтому была попытка отстраниться, когда Юра начал встречаться с Аней, и та ссора, и самый неловкий разговор в жизни Кости, потому что объясняться с Аней, как ёмко назвал бы это Юра, было полнейшим дерьмом. А после попытки притереться, научиться заново дружить - потому что Юра шугался даже от привычных невинных прикосновений - и многое, многое другое. И Костя обо всём этом не жалеет. Да и как можно? Да, было сложно, страшно, порой невыносимо, и нервы звенели, кулаки были сбиты о стены, и они с Юрой дрались и орали друг на друга, и бросали друг другу злые слова на нервах, но каков итог? «Итог» в настоящем лежит в его постели, льнёт всем телом и жарко дышит где-то над головой, подставляя оказавшееся чувствительным горло под поцелуи. - Так и хочу, - бормочет, вновь оглаживая по рукам и спине, забираясь пальцами под футболку и впиваясь ногтями в поясницу. - Чтобы просто лежать вот так и кайфово, а потом вырубиться. - Хороший план, - одобряет Костя, чьи внутренние часы требуют вернуться к законному отпускному сну, и прижимает Юру плотнее к себе, начиная притираться к нему коленом и бёдрами. Юра над его головой шумно выдыхает и гнётся в пояснице. Его пальцы на пояснице Кости начинают слегка подрагивать, и так чертовски приятно знать, что это от удовольствия, а не от зарождающейся паники. С другой стороны, Костя отлично знает, что когда дело касается фроттажа, можно не переживать о том, что что-то пойдёт не так, потому что в этой зоне поля игры Юра чувствует себя свободно и комфортно. Он в жизни не признается, почему так, но Костя не идиот, давно научился читать и понимать его, а потому прекрасно знает: эта зона просто самая «безопасная» из тех, что следуют за поцелуями и объятиями, касаясь при этом секса. Сам секс для них - всё ещё минное поле, потому что вопросы о том, кто будет сверху и снизу, а также не такая уж и простая подготовка доводят Юру до желания сигануть с балкона, лишь бы не разбираться со всем этим. Но при этом он также не хочет всегда быть отдающей стороной, потому что в его глазах это несправедливо по отношению к Косте, даже если самому Косте откровенно наплевать, на принимающей он будет стороне или отдающей - главное, чтобы с Юрой. А потом случился тот вечер с пивом, пиццей и всеми сериями «Бригады», потому что Юра захотел пересмотреть классику, и Костя сам не помнит, как они оказались клубком на полу, зато помнит, каким громким был тогда Юра, и как саднило расцарапанную под футболкой спину. Они тогда целовались и тискались как подростки, оба спустили в штаны, но Юра впервые за долгое время не изворачивался и не увиливал, не чувствовал себя нервозно или некомфортно. Он просто отдавался, весь, целиком, и как же сладко это было, как чертовски сладко. - Бля, Кость, сильнее... - стонет Юра где-то у него над головой. У Кости от этого стона мышцы живота сводит, и бёдра сами с силой толкаются в чужие, отчего в поясницу вновь впиваются короткие неровно обрезанные ногти. По спине бежит дрожь, в мышцах ощущается приятное напряжение, а внизу живота зарождается спираль разгорающегося пламени. Это и в самом деле хорошо, несмотря на мешающуюся одежду. Костя помнит случай, когда они с Юрой тискались вот так летом, только-только вывалившись из душа, и кровать под ним была влажная, кожа обоих мгновенно покрылась испариной, и было душно и маревно, пот солью оседал на языках, но как же было хорошо - до головокружения. Сейчас не хуже и не лучше, потому что каждый подобный раз, когда Юра отпускает себя и просто берёт то, что хочет, бесценен. И не мешают служащие преградой футболки, и не раздражают давящие резинки нижнего белья, и само бельё, и утреннее дыхание, из-за которого они не могут целоваться, потому что оба оказались зациклены на этом моменте, и сначала чистка зубов, а потом всё остальное. Они рядом, и этого уже достаточно; если Костя будет честным с самим собой, этого ему всегда было и всегда могло бы быть достаточно - просто быть рядом. - Но я всё равно рад, что ты тоже оказался в меня влюблён, - беззвучно, одними губами говорит он, вновь вжимаясь ими в маячащее перед глазами горло. - М-м? - с ленцой вздыхает Юра, зарываясь пальцами в его волосы и начиная крупно подрагивать всем телом. - Ничего, - отвечает Костя, опуская ладонь на его бедро и сжимая, массируя большим пальцем выступающую тазовую кость. - Закончим так или помочь? Юра дрожит сильнее, когда большой палец Кости скользит под резинку нижнего белья, дразня горячую чувствительную кожу; но не отталкивает, напротив, подаётся бёдрами навстречу, и Костя просовывает под резинку всю ладонь, обхватывая его член кольцом из пальцев. Тот горячий в его хватке и совсем влажный от предэякулята. Костя вспоминает, что проснулся от того, как проснувшийся раньше него Юра притирался к нему, и жар в его животе расцветает огненным цветком, омывая новой волной возбуждения, куда более пьянящей, потому что... Потому что Юра мог уйти в ванную и разобраться с проблемой самостоятельно. Потому что Юра мог просто перевернуться на другой бок и уснуть; у него бы запросто получилось даже с эрекцией, ведь сон, по его словам - это святое. Потому что Юра мог проснуться от того, что невольно притирался к нему во сне, словить очередной триггер и уйти мёрзнуть с сигаретой на балкон, а потом весь день сверкать дикими глазами из-под чёлки и «ты пока не трогай меня, Кать, окей, а то я и въебать на нервах могу». Потому что... Продолжать можно бесконечно, и все эти расклады если не нейтральные, то хреновые. Но Юра так не поступил. Юра проснулся, осознал свою «проблему» и разбудил Костю для того, чтобы получить своё. Может, это и эгоистично, но Костя искренне этому рад, и дело вовсе не в том, что он может прикасаться в настоящем к Юре в ответ. Дело в том, что чем раскрепощённее Юра чувствует себя в сексуальных моментах между ними, тем тише становится у него в голове, и тем легче становится у него на душе, из-за чего атмосфера между ними совсем разряжается, рождая взамен то, что люди называют «пузырями» беззаботности и счастья. - Бля-я-я... - стонет Юра, вновь выгибаясь в его руках, срываясь на частые вдохи и выдохи. - Кость... Кость-Кость-Кость... Косте даже не нужно прикасаться к самому себе, чтобы кончить. Он спускает в тот же момент, как ладонь заливает чужая сперма, а Юра зарывается лицом в его макушку и сотрясается всем телом, инстинктивно толкаясь бёдрами в его ладонь в попытках продлить удовольствие. И это тоже хорошо, пусть и неудобно, потому что в трусах теперь влажно и липко. Костя на другом фокусируется: на чужом дыхании, на остаточной дрожи, на том, как грудная клетка Юры ходуном ходит; на том, как тарабанит внутри неё заполошное сердце под опущенной поверх Костиной ладонью. - Теперь спать? - улыбается он, отстраняясь и наконец-то вновь заглядывая Юре в лицо. - Теперь я хочу сигарету и кофе, - усмехается тот, расслабленно откидываясь на подушку. Растрёпанный ещё больше, чем раньше, раскрасневшийся, запыхавшийся... Его глаза блестят, сверкают. Искусанные губы, всегда сухие и потрескавшиеся, растянуты в ленивой улыбке. Он выглядит нежащимся на солнце кошаком, что только что сожрал-таки клеточную канарейку, и Костя ничего не может с собой поделать, падает на него всем собой и зажимает в медвежьих объятиях. - Раздавишь, - хрипит, но тут же срывается на смех Юра, обнимая его за шею. - И тебе лучше не перемазать меня в этой чёртовой сперме, слышишь? - Всё равно стирать собирался, - отвечает Костя, вытирая грязную ладонь о сбитое комом в сторону одеяло. Какое-то время они просто лежат вот так, приходя в себя и окончательно просыпаясь, а после Юра слегка похлопывает его по спине и негромко бормочет в макушку: - Эй, Кать... Ты ведь знаешь, да? Что я... Что мы... Что я тебя... Ну... Ну это... - Ага, - кивает Костя, и его губы растягиваются в самой широкой улыбке из всех. - Я тебя тоже «ну это». Юра в отместку щиплет его за ухо и бросает ёмкое: - Мудак. Костя не сдерживается, смеётся. «Я тебя ну это» едва ли тянет на признание в любви, и всё же это оно, и Костя официально самый счастливый человек и город из всех.

|End|