Опавший лист

Небо над Конохой до того было чистым и светлым, что казалось почти прозрачным. Наруто нравилось поднимать голову и смотреть высоко-высоко вверх, туда, где размашисто летели птицы. Красиво. На секунду бы отрастить собственные крылья, взмахнуть ими и оставить далеко позади покатые крыши домов… Ветер взлохматил волосы и едва слышно вздохнул: маленький еще и весь такой нескладный — смотреть больно. Перекрученные руки с оттопыренными пальцами, сжатый левый бок и выгнутый, точно при вдохе — правый, ноги, издающие при передвижении шаркающий звук. Убожество. От отца — глубокие синие глаза, цыплячий пух на голове, а от матери, наверное, только упрямство. Такое несгибаемое где-то в спине, чисто Узумакиевское, даром что фамилия Намикадзе. Наруто пошевелился, сдавленно охнув: страшно заскрежетало сердце с перебитыми клапанами. Инвалид-шиноби — смешно. До темных пятен перед глазами. Как наяву вспомнился разговор пятилетней давности: «Четвертый Хокаге с неудовольствием разглядывал комок перекрученных нервов перед собой, с трудом опирающийся на костыли, и пытался воззвать к его разуму: — Наруто, — холодно начал он, — ты не отправишься в Академию. Несколько слов, коршуний крик за окном, и в детском сердечке грохочет: не будешь шиноби, не будешь, не будешь… Мальчишка сглатывает, шатается, но упрямо стоит, даже не глядя на дернувшегося соглядатая в белой фарфоровой маске — не до того, не сейчас, когда внутренний мир рушится. — Хокаге-сама, — никогда не звать человека отцом, помнишь, Наруто? Нельзя. — Позвольте мне обучаться, позвольте принести пользу деревне. Попробовал склониться, крепко-накрепко сжав костыль подмышкой. Получилось, как всегда, криво и смешно. Неразумный мальчишка. — Пользу? — точно эхо повторил Четвертый. — Пользу, значит? Движением красивой и складной ладони отозвал АНБУ, а затем посмотрел прямо в глаза, внимательно, как Шинигами перед тем, как слопать свою жертву. — Ты понимаешь, На-ру-то, что тебя будут оценивать в первую очередь, как сына правителя? — Да. Вздох, сцепленные зубы, синева заслоняет собой кабинет с шероховатыми серыми стенами, портреты Хокаге на них, окно с тоскливо взывающим ветром. Наруто не отводит взгляд, хватается за ощущения, как за винтик, слабо раскручивающий лопасти. Отец здесь, сейчас проверяет его и, может быть, проводит экзамен, страшнее, чем грядущее испытание на генина. — Я достоин, Хокаге-сама». Вечерело. Из Академии выбегали будущие шиноби, заливаясь звонким детским смехом. Для них не существовало времени, счастливее, чем это. Беззаботное, щекочущее чувство радости от материнских объятий, отцовских взглядов и приятельских тычков. Наруто смотрел издалека, цепляясь пальцами за деревяшки, по счастью, не ходившие ходуном. Смотрел, не осознавая ни ручейков на щеках, ни боли в покореженных пальцах. Только ждал, что однажды, в наступающих сумерках обернется, чтобы сказать заветное: — Мам, у меня получилось… Он никогда не был ребенком. Даже в младенчестве, зорко высматривая в склонившихся няньках нечто такое, родное, отдающее запахом солнца и молока с капелькой ярко-красного цвета, настораживал их своим молчанием. Дети ревут и смеются, лепечут на родном языке, а не жмут губы в ровную линию, не щурят глаза, не отвечают тишиной на заданный вопрос. Наруто заговорил в четыре. Случайно, наверное, определив в безликом кого-то странно-близкого, знакомого по колкому чувству в груди. Как смог обхватил пальчиками кисть и, серьезно заглядывая в прорези, по слогам произнес: — Вы не знаете, где моя мама? Конечно, он знал. Все знали. Даже клали свежие, едва тронутые росой цветы у монумента с равнодушно высеченным: здесь покоится Кушина Узумаки. Мама. Наруто стоял и смотрел, как безликий трепетно очерчивает символы, молитвенно складывает руки и точно шепчет что-то, такое тоскливое, что слезы — первые в жизни — капают из глаз. А потом был Хокаге, отдавал распоряжения, разувался на пороге, кивал безразлично маленькому существу и исчезал в коридорах дома. Не отец — правитель, осчастлививший мальчишку-сироту, по недоразумению носившего гордую фамилию Намикадзе. Он старался быть похожим. Учился управляться с костылями, делал шаги сначала от комнат до двери, а потом чуть дальше — на улицу, чтобы однажды самому прийти к маме, поделиться с ней своим молчанием. Она бы поняла, не отказалась. И в порывах случайного ветра ему слышалось, что иногда Кушина Узумаки пела колыбельные. С вылазкой на улицу возникли взгляды, переполненные жуткой темнотой. Гораздо позже Наруто научился вычленять в них главное: жалость — к Хокаге и презрение — к выжившему сыну. Спустя некоторое время удалось выяснить, что ошибка при родах, вырвавшийся на волю зверь стали причиной того, что в вывороченной груди продолжало слабо трепыхаться сердце. Не-шиноби и первый, кого удостоили честью каждый день убеждаться в этом прозвище. Наруто Намикадзе существовал в карточках сенсеев, в шепотках учеников и ни разу во взгляде Хокаге. Только как ошибка, отнявшая жизнь любимой Кушины. Долго он и сам так считал, молча вымаливал у камня прощение, а затем, в минуту долгого отчаяния, пришло нечто новое, ужасное в своей величине. С кровавыми глазами. — И это, — мелькают клыки, — мой носитель? Наруто стоит у клетки, все такой же отрешенный, вылавливает взглядом огромную печать, яркий мех и девять лежащих хвостов. — Лис?.. Кьюби рычит, бьет лапой до скрипа и скрежета: — Желаешь силы, уродец? Наруто грустно улыбается и медленно качает головой. Нет, не хочет. Может, будь у него хоть кто-нибудь, пусть даже самый маленький и невзрачный, но любящий человек — непременно, до хрипоты, требовал бы у лиса силы. Но сейчас… — Могу я уйти? Лис недоверчиво щурится, убирает лапу, и та скрывается в глубине, а затем вполне спокойным голос произносит: — Ты хочешь умереть, Наруто? — Да. Если позволите. Он всегда такой. Даже у Кьюби спрашивает разрешения на то, к чему тот, кажется, не должен быть причастен. — Ведь Вы можете вырваться на свободу? Можете убить меня? — Только тебя? — уточняет демон. — Пожалуйста. Это я испортил Вам жизнь, меня и карайте. Лис вздыхает совсем по-человечески, ложится на пол, просовывая в прорези клетки огромный черный нос. А в глазах вспыхивает жалость, знакомая и незнакомая одновременно, точно он на самом деле от всего черного и злого сердца сочувствует ребенку перед собой. — Сними печать, Наруто, — тоскливо зовет и долго-долго смотрит вперед на то, как вздрагивает искореженная фигурка. — Простите меня, — улыбаются тонкие губы — впервые, — будьте счастливы, хорошо? Он не знает, что демона поймают, запечатают в ком-нибудь новом, навеки лишат даже призрачного шанса на спасение. А затем мягко срывает печать. Лис встает на лапы, недоверчиво тянет носом позабытый запах свежего ветра, леса, мягкой травы. Шевелит каждой лапой, пробуя на силу, заливается в полусумасшедшем смехе. Думает, как быстро Четвертый использует свою технику и как будет безвольно болтаться на когтях. И вдруг, перед прыжком в неизвестность, смотрит вниз, чтобы углядеть застывшую улыбку на губах. Тихую, прощающую. — На-ру-то, — у демонов не должно болеть в груди, демоны не чувствуют вкус грязи во рту, — На-ру-то. Не признают себя мерзавцами. — Убейте меня, — и демоны точно никогда не сворачивают хвосты вокруг человека, угадывая в нем хозяина. — Нет, малыш, — удивленно шепчет Кьюби, — ты выживешь. И однажды станешь сильнее, настолько, что сам не захочешь уйти в руки к Шинигами. Мех под пальчиками быстро намокает, тяжелеет, слипается. Но лис ничего не говорит, глушит выплески чакры, направляет ее к тонким, хрупким каналам и впервые думает, что, может быть, ему повезло оказаться внутри этого ребенка. Добровольно отпустившего демона. Наруто прижал ладонь к животу, мгновенно отозвавшемуся теплом. Курама рядом. С далекого дня и навсегда — первый друг, первый, ради которого захотелось бороться, поступить в Академию, спорить с Хокаге. — Ты — моя семья, — сказал он однажды в краснеющие глаза, — есть и будешь. — А Кушина? — Мама тоже. Вы оба. Лис снова вздыхает, ложится рядом, позволяя горячему дыханию всколыхнуть желтые волосы: — Я убил ее, малыш. Убил твою маму. Они часто говорили об этом. Демон не врал, не пытался смягчить события страшного вечера. И Наруто был благодарен. — Да, но ты заботишься обо мне, — вот, что он отвечает раз за разом, — ты мог убить меня, уничтожить Коноху, но не сделал этого. — Не сделал, — эхом откликается лис, удивляясь тому, как быстро и крепко привязался к ребенку. «Кушина, ты бы им гордилась». Вечерело. Детей забирали родители, поглядывая в сторону пустых качелей, возле которых замер величайший позор Хокаге — Не-шиноби. Даже Майто Гай никогда не вызывал такого презрения, особенно после того, как множество раз доказал свою силу. Наруто склонил голову набок, прислушиваясь к шороху листвы. Близился экзамен на генина, распределение по командам и прочая, прочая чушь. — Курама, — мысленно позвал он горячую тишину внутри, — я справлюсь? — Справишься. Ты хорошо тренировался. Это было чистой правдой. С того момента, как пала печать, великий Кьюби принялся настойчиво убеждать мальчишку в том, что он на многое способен, если на самом деле захочет. Учил медитировать, маскировать возросшую чакру, избавлял от дрожи в искривленных пальцах. По ночам рассказывал о времени, когда по земле свободно ходили Хвостатые, а Рикудо-сеннин принимал их как равных себе. Уводил на дальние полигоны, где меньше всего чувствовалась слежка и долго тренировал в меткости, ударах, контролю. А еще говорил: — Не показывай всего в Академии, пусть считают позором, пусть перешептываются за спиной. Поверь мне, Наруто, нет ничего страшнее в мире шиноби, чем недооценить противника, даже если на первый взгляд он кажется инвалидом с минимум чакры внутри. Наруто слушал и верил, упорно сбивая костяшки в кровь. — Однажды ты станешь великим, — словно колыбельную твердил Кьюби перед сном, — но прежде ответь для себя на вопрос: для чего нужна сила? — Для того, чтобы оправдать твое доверие? — отвечал Наруто, удивляясь глухой боли в демонических глазах. — Ведь это правда, Курама… Это всегда было правдой. — Наруто, — зашелестело за спиной, — уже поздно. Привычная фарфоровая маска на лице встретила равнодушный взгляд синих глаз. — Простите, АНБУ-сан, — кривой поклон. Вместе они медленно двинулись в сторону дома. Шиноби давно приноровился к шаркающим шагам и скрипу натруженных костылей, поэтому шел, почти не оглядываясь. Наруто не был проблемным ребенком, он вообще почти всегда тихий и бледный, погруженный в собственные мысли. — Завтра экзамен, — у дверей. — Знаю. Я не опозорю Хокаге-сама, — взгляд неожиданно блеснул новым чувством — непрошибаемой уверенностью, роднящей с одной из Узумаки. АНБУ едва слышно вздохнул и, повинуясь порыву, нежно растрепал волосы на макушке: — Будь осторожен. А затем исчез в облаке поднявшейся листвы. Наруто какое-то время смотрел вперед себя, неуверенно касаясь головы. Неужели кто-то побеспокоился о нем, как о ребенке, а не сыне Четвертого?.. — Курама? — сорвалось растерянное с губ. — Не знаю, малыш, я не смыслю в человеческих отношениях. Но, может быть, тебе стоит постараться отыскать друзей помимо демона-лиса? Может быть.

***

Академия шумная. Даже слишком. А ведь сидящие за партами дети скоро станут шиноби — неужели они и тогда будут так галдеть? Наруто медленно поднялся, чтобы занять пустующее место у окна, и тоскливо вздохнул. Конечно, Курама успокаивал его, убеждал, что все обязательно получится, но волнение продолжало сжимать грудную клетку. — Эй, — воскликнул кто-то, — а этого как допустили до экзамена? — Тише-тише, — противный шепот, — он хорошо знает теорию и… — И что? — не унимался. — Шиноби должен уметь сражаться, а не только книжки читать. Наруто устало закрыл глаза. Вокруг все считали, что Хокаге так потакает желаниям капризного сына: хочешь поиграть в шиноби — пожалуйста, хочешь повязку как у всех — получи. Вот только никто из этих детей даже не подозревал, насколько извращенной была правда. Позор для отца, позор для деревни… — Не думай об этом, — возник голос Курамы в голове, — сосредоточься на предстоящем испытании. Где-то за окном вскричали птицы. Вот бы на мгновение стать одной из них, раскрыть крепкие здоровые крылья и оставить далеко позади покатые крыши домов. — Ваши задания. Первые двадцать вопросов — тестовые, остальные десять требуют решения задач. Внимательно заполните бланки, — Ирука-сенсей сновал туда-сюда, раздавая бумажки. На парту скользнуло несколько из них. Пощелкав ручкой, Наруто неуверенно вчитался в текст. — Курама, я знаю ответ! — Молодец, — добродушно хмыкнуло подсознание, — узнаю своего мальчишку. А теперь скорее пиши. Для того, чтобы пальцы слушались хозяина, нужно было каждое утро и каждый вечер тщательно разминать их сквозь хруст и боль. Лис подавал чакру, разогревая каналы, и как мог избавлял от неприятных ощущений. Он чувствовал себя виноватым в том, что Наруто был таким беспомощным. Теперь ответы в бланках появлялись почти в том же темпе, что и у других детей. — С какой скоростью кунай долетит до цели, если ветер дует с северо-восточной стороны, а противник стоит чуть левее крайнего на картинке дерева, — шептал себе под нос Наруто, — глупость какая. Оружие, если и зацепит шиноби, то только при условии, что направление ветра сменится на пару градусов, а сам противник останется стоять на месте. — Значит? Наруто задумчиво почесал подбородок. — Кунай не может долететь до цели в заданных условиях? — Молодец. А теперь распиши подробный ход задачи и укажи, что следует изменить. — Проще воспользоваться нитями чакры. — Конечно. Но твои сенсеи не поймут, откуда ты это знаешь. Работа спорилась. Краем уха Наруто уловил самоуверенные возгласы в толпе. Похоже, двадцать третье задание многие так и не раскусили. У них не было всезнающего голоса в голове. — Перестань. Ты бы и без меня нашел ответ, — слегка смутился Курама. Положенный на письменный экзамен час пролетел быстрее секунды. Ирука-сенсей собирал ответы, чуть помедлив у последнего стола. — Наруто-кун, — неуверенно начал он, — ты… — Все готово, сенсей, — безжизненно проскрежетал голос. Дети надменно хмыкнули. Калека мог ответить на вопросы, мог даже успеть дойти до задач, но в практике он по-прежнему оставался слабейшим из всех. — Хорошо, — как-то устало вздохнул Ирука, — сейчас вас по-очереди вызовут в кабинет. Подготовьтесь, вспомните все, что мы изучали. Шум возрастал. Давил на уши. Раздражал. Наруто снова прикрыл глаза, ненадолго погружаясь в подсознание — единственное место, где ему было по-настоящему спокойно. Курама лежал на полу, разложив хвосты по периметру, и внимательно смотрел, как его носитель неуверенно расхаживал взад и вперед. — Наруто, — произнес он на пятом круге. — Да? — моргнули лучащиеся удивительной синевой глаза. — Ты что-то хотел? Уже пора? — Нет. Посмотри на свои ноги. — А что в них тако… Курама?! — наверное, стоило дожить до этого момента, чтобы увидеть, как на обычно равнодушном лице маленького Намикадзе проступают эмоции. — Я что, хожу без костылей?! — С первым званием тебя, — мягко, насколько это позволяла животная мимика, улыбнулся лис. — Ты вылечил меня? — Это заняло больше времени и ты еще хромаешь, но… Он не успел договорить, потому что мальчишка с необычайной прытью оттолкнулся от пола и прыгнул прямо в мех разлегшегося зверя, счастливо бормоча благодарности. — Ты даже не представляешь, что сделал, Курама! Я ведь, я думал, что никогда, понимаешь? Что получу повязку как символ того, что мог стать шиноби и… — Тише, тише, ребенок. Наруто плакал, смеялся и снова плакал, путаясь пальцами в шерсти. Это стоило и затраченной чакры, и долгих упорных попыток безболезненно вправить кости, удлинить, укрепить. Курама зажмурился, чувствуя, как вскипевшая влага жжет глаза. Что же ты за человек, Наруто Намикадзе, раз делаешь демона живым? — Иди, малыш, похоже, подошла твоя очередь. — Я быстро, Курама, обещаю, — озарились улыбкой глаза. — Я не подведу тебя. — Знаю. Он выплыл из подсознания в тот момент, когда Ирука-сенсей напряженно повторил: — Наруто Намикадзе. С легкой дрожью поднявшись из-за парты Наруто медленно спустился. Сам. Без помощи надоедливых и скрипучих костылей. Чего стоило удержаться от веселого смеха знал, наверное, только Курама. — Ты, — удивленно выдохнул сенсей, — Наруто? — Мне зайти? — Д-да, конечно. Внутри уже ожидали чунины, проводившие занятия в Академии. В их взглядах кроме презрения и жалости впервые проклевывалось нечто другое, приятно согревшее душу. — Кхм. Наруто-кун, мы понимаем, что практические задания всегда давались тебе непросто, но с теорией ты справился на ура, поэтому… Рука уже потянулась к протектору, как вдруг чистый и звонкий голос воскликнул: — Я хочу сдать экзамен наравне со всеми, даттебайо! Он никогда так не говорил, никогда не повышал голос, но неожиданная сила в прежде искалеченных ногах окрыляла. Словно ветер из открытого окна прорвался в душную комнату. — Хорошо, — смилостивился экзаменатор. — Выполни, пожалуйста, хенге. Это было до смешного легко. Проказливо улыбнувшись, Наруто превратился в Хокаге с грозным взглядом, настолько натуральным, что «подчиненные» отшатнулись. Они не ожидали от не-шиноби выполнения техники и в итоге поплатились. Все, как говорил Курама. — Отлично. А теперь замену. В углу лежало припасенное бревнышко. Подрагивающие пальцы сложили печати и… Получилось! Снова! Наруто готов был кричать во весь голос, но вместо этого он впервые широко улыбался, совсем как обычный мальчишка. — Теневое клонирование, — вошли в азарт сенсеи. Первая победа горела костром в груди. И глаза взрослых шиноби — в них не было ничего, кроме удивления. Ни одного темного чувства. Наруто улыбался, смотрел на такого же радостного двойника, и все никак не мог успокоиться. Получилось! Он вышел прочь так стремительно, что позабыл о сиротливо брошенных у окна костылях, вместо этого трепетно прижимая к груди новенький протектор. Где-то на закоулках сознания хохотал демон-лис, довольный вытянувшимися мордами человечишек. Наруто он давно причислял к кому-то вроде себя.

***

— Курама! — Чего тебе? Ночь на дворе. — Спасибо, — в темноте никто не мог видеть, каким счастьем озаряется бывшее некогда каменным лицо, но лис чувствовал. — Ками-сама, спи, несносный ребенок… Наруто даже не обратил внимание, что в доме до глубокой темноты был один. Привык.

***

— Что это? — обманчиво спокойным голосом поинтересовался Хокаге. Перед ним навытяжку стояли джонины и один, весьма помятый чунин с шрамом на лице. — Список генинов, Хокаге-сама, и распределение по командам с учетом еще одного сдавшего экзамен ученика. — Ир-рука, — не хуже демона прорычал Четвертый, — ответь мне на один вопрос: что в бумагах делает имя Наруто Намикадзе? — Нас тоже это интересует, — подала голос Юхи Куренай, спокойно осматривающая кабинет. Чунин вздохнул, почесав нос рукой, а затем, словно само собой разумеющееся ответил: — Он сдал. Это произвело эффект взорвавшейся бомбы Хвостатого: все вдруг загалдели и бросились выпытывать ответы из бледного Ируки: — Как? Он же калека — простите Хокаге-сама. — Все сдал? И практику? — А теория? — Ты уверен? Только один задал странный вопрос в пустоту: — И куда же его отнести?.. — Тихо! — рявкнул Намикадзе, свирепо вглядываясь в смущенных собственным поведением шиноби. — Расскажи о результатах, Умино. Ирука снова протяжно вздохнул, неожиданно напомнив кого-то из клана Нара, когда их заставляли пояснять очевидное, и коротко доложил: — Теория — высший балл, практика — высший балл. Повисшую тишину можно было разрезать кунаями — такой плотной она была. — Ты уверен? — продолжал допрос Четвертый, до побелевших костяшек вцепившись в бумаги. — Я понимаю, вы делаете это из уважения ко мне, но Наруто опасно становиться шиноби. По-настоящему. Он едва может передвигаться без чьей-либо помощи, а пальцы… — Знаю, — никто прежде не видел Ируку таким надменным. Теперь на ум лезло сравнение с кланом Учиха. — Но, Хокаге-сама, Наруто-кун в самом деле силен в теории, насчет практики же… Ему предложили протектор без испытаний, но он отказался. А затем выполнил идеальное хенге, превратившись в Вас. Экзаменаторы предложили технику замены и теневое клонирование. Со всем Намикадзе Наруто справился на высший балл. Он заслужил звание шиноби. И, уже ни к кому не обращаясь, у самых дверей пробормотал: — А еще Наруто-куну теперь, вроде как, не нужны костыли. Это было впервые, когда кто-то осмелился покинуть кабинет Хокаге без указаний. Но Умино Ирука чувствовал жгучую злость внутри, стремящуюся найти выход и высказать Намикадзе Минато все, что он думал о нем как об отце. А еще где-то в груди таился стыд. С первого дня Наруто в Академии Ирука старался смотреть сквозь ученика, чтобы не видеть ужасных рук, выгнутого бока и покоящихся в углу костылей. Это было тяжело. Неумеха, едва передвигающийся на своих ногах, желал стать шиноби — разве не глупость? Но таков приказ Хокаге. Захотел побаловать мальчишку, к которому теперь должны были относится как к хрупкому графину, носиться с ним, баловать и убеждать: конечно, ты будешь шиноби, самым сильным, ведь твой отец — Четвертый. Может ли быть по-другому? Оказывается, может. Впервые Умино задумался об этом, когда увидел, что вместо родителя ребенка забирает боец АНБУ. Наверное, хмыкнул он, Хокаге-сама занят, а Наруто настолько избалован, что требует себе в подчинение элитного шиноби. Мерзость. Не может же Четвертый за пять лет ни разу не навестить искалеченного сына?.. Ирука верил, злился, презирал. На ум как назло лезли мысли, что в мальчишке в довесок запечатан демон, погубивший его родителей и прекрасную Кушину-сан. О том, что Наруто и сам пострадал в день своего рождения, мужчина предпочитал не задумываться. Пока не заметил однажды, какими глазами провожает обычно холодный и надменный Намикадзе своих одногодок, как они жмутся к родительским рукам и горячо рассказывают о своих первых подвигах. Не может так смотреть ребенок при живом отце. Осознание пришло как гром среди ясного неба, ужом взвившись внутри: Наруто никому не был нужен. Если раньше Ирука считал, что тихо слетавшее с губ «Хокаге-сама» вместо «отец» было продиктовано желанием воспользоваться званием Четвертого, то теперь все стало на свои места. Такого человека, как Намикадзе Наруто — сына Намикадзе Минато — не существовало. Был обычный ребенок с больным телом и раной в душе. Почти сирота. Он не знал, что сделать. Хотелось ворваться в резиденцию и хорошенько покричать, схватить за шкирку Хокаге и притащить к мальчику, ткнуть носом как щенка. Но Ирука остановился, болезненно скривившись. Это бы ни к чему, кроме проблем, не привело. Со смертью Кушины-сан Минато целиком погрузился в должность, не замечая в ребенке перед собой сына. Наруто был позором семьи, деревни. Даже сенсей таким его считал. Больно. Тоскливо. Мучительно стыдно. Ирука и раньше едва мог переносить вид дрожащего тела, а с недавнего времени внутренности сжала лапа вины. Он ничего не сделал ради Наруто, только трепетно взращивал ненависть и презрение, испытывая чувство изощренного удовольствия, когда слышал как другие дети относятся к «не-шиноби». Это было… трудно. А потом вместо чудовищных переживаний Ирука впервые ощутил прилив гордости, когда случайно увидел, как отчаянно тренируется Наруто на одном из дальних полигонов. Как, опираясь на один костыль, по-очереди отрабатывает удары руками. Удивительно, сколько стремления таилось в тщедушном теле. Ни в ком еще так ярко не горела Воля Огня. И тогда он поверил. Молча, приложив руку к захлебывающемуся сердцу, поклялся во что бы то ни стало поддерживать Намикадзе Наруто в его желании стать шиноби. Ведь со своими знаниями когда-нибудь он мог бы преподавать теорию в Академии. Быть нужным своей деревне, получить ее признание так же, как признание нерадивого сенсея. — Иди вперед, — прошептал Ирука, — и не оборачивайся, маленький герой. Не вздумай оборачиваться. Оставалось надеяться, что ни один из брошенных темных взглядов не остановит Намикадзе Наруто, не потушит его внутренний костер. А потом случился экзамен. И проверка бланков с теорией. Тогда к Ируке ворвался один из чунинов-сенсеев и вместо тысячи слов показал исписанный корявым почерком лист. — Двадцать третья задача? — недоуменно спросил Умино. — Читай, — шепнули ему одними губами. — Кунай не достигнет цели в заданных условиях из-за движения ветра и положения шиноби-врага, — на такой ответ они могли рассчитывать от наследника клана Нара и, может быть, еще нескольких учеников, но дальше творилось что-то невообразимое, — есть два пути решения задачи. Первый и самый простой: поменять данные, но на поле боя это не представляется возможным, поэтому переходим ко второму варианту. Если на выполнение миссии отправлена команда из трех человек, один из которых — ирьенин и в сражениях не может быть задействован, тогда напарник обходит территорию с наветренной стороны, что позволит скрыться от врага, и в момент, когда другой бросает кунай и отвлекает шиноби, наносит атаку метательным оружием. При этом скорость первого куная — 5 м/с, а скорость второго — 7 м/с. — Он рассмотрел самую простую схему из действий двух человек, — восхищенно ахнули подошедшие экзаменаторы. — Кто это, Аки-кун? Шикамару Нара? — Нет, — трепетно, будто собирался раскрыть величайшую тайну, выдохнул сенсей, — это… Но Умино опередил его, вцепившись в лист: — Намикадзе Наруто. Они не поверили. Повернулись к взбудораженному чунину и снова не поверили. А затем несколько раз вчитывались в имя на предыдущих бланках. — Мальчонка-то гений. Жаль, что не может быть шиноби. Впервые за долгое время кто-то высказался о Наруто без налета презрения. Ирука почти ликовал. — Да, но, — жарко возразил один из экзаменаторов, — он вполне сгодится для работы стратега. Если поднатаскать, конечно. — Для этого нужна полевая практика, — не без сожаления заметили в толпе. — Да, но, — опять тот же голос, — можно придумать, как организовать для него безопасное наблюдение за работой шиноби. У мальчика развита наблюдательность. — А ведь он обладает чакрой, — задумался кто-то, — и если натренировать использовать защитные дзюцу… Вот теперь Ирука был по-настоящему счастлив. Если раньше мысль о том, что «не-шиноби» выдадут протектор из-за имени его отца разъедала сенсеев как кислота, то теперь… Они и сами были рады поскорее заняться обучением «Наруто-куна». У него впервые появилось имя. Настоящее. Свое. Не «сын Хокаге» и не «калека». Это была маленькая победа. Но, как оказалось, не единственная в тот день. Наруто вызвали последним, когда остальные ученики, обрадованные полученным протектором, убежали домой. Ирука видел, что мальчик ушел глубоко в себя, поэтому постарался как можно бережнее привлечь его внимание. И с удивлением отметил новый, незнакомый взгляд — в прежде равнодушных и безжизненных глазах сияло самое настоящее озорство. Сначала он не понял, что его вызвало, а затем едва удержался от восторженного вскрика. Наруто ходил! Сам! Осторожно, пошатываясь, непривыкший к своим ногам без спасительной опоры он спустился вниз и прошел мимо своего сенсея. Это было восхитительно. И все вопросы отошли на второй план: как и почему Намикадзе спустя столько лет мог ходить? Не важно. Гораздо ценнее было осознание: если Наруто справится с практическим заданием — он сможет стать шиноби. Никогда еще за всю свою жизнь Ирука не испытывал такого волнения. Он бессмысленно прислушивался к звукам по ту сторону двери, но ничего, кроме тишины не встречал. Фуин-печати держались крепко. Минута, десять, пятнадцать, вечность — и Наруто выскакивает наружу, широко улыбаясь и крепко прижимая к груди заветную повязку. Он даже не заметил застывшего в стороне сенсея, когда, прихрамывая, вышел прочь из Академии. Ирука коснулся влажной щеки, растерянно глядя на распахнутую дверь. Наруто улыбался. Ками-сама, как же ему шла эта улыбка! А потом широко улыбался уже сам Ирука, когда выслушивал перебивающих друг друга экзаменаторов. Высший балл, молодец, Наруто! — Он ведь ни разу не участвовал в практических занятиях? — Ни разу! — То есть, тренировался сам, имея на руках только теорию? — Похоже на то. — Мальчик — гений. Ему нужно только тело хорошенько раскачать, а с остальным… справится. Этот — точно справится. Теперь в Намикадзе Наруто верило уже несколько человек. Кроме самого главного. Ирука устало прислонился плечом к стене, досадуя на свою эмоциональность. Хорошо, хоть не нагрубил Хокаге. Сдержался. А ведь он едва ли интересовался успехами Наруто, считал, что успокоит его повязкой? Как же смешно. И больно.

***

В кабинете они остались одни. Пребывавший в глубокой задумчивости Хокаге и его последний ученик, половина лица которого надежно скрывала черная маска. — Какаши, — решился прервать звенящую тишину Минато. — Как думаешь, Наруто действительно… может ходить? Копирующий ниндзя вздохнул и сильнее выпрямился под испытующим взглядом синих глаз. — Повода не верить словам Умино Ируки у меня нет. — Тогда как же это вышло? Ни один ирьенин в Конохе не смог вылечить ноги Наруто, а тут, в день экзамена вдруг выясняется, что он вполне сносно двигается в пространстве. — Влияние демона-лиса? Вы упоминали, что Кьюби регенерирует своего носителя. — Верно. Но обычно это происходит в, гм, ускоренном режиме. Если Хвостатый не спит. Последние слова Четвертый произнес почти шепотом, в тишине он показался зловещим. — Ты наблюдал за Наруто с самого детства. Что скажешь? На памяти Хатаке Минато впервые спросил что-то о сыне. — Он умный, но тихий ребенок. Я бы даже сказал, слишком тихий, — осторожно, ступая по острию ножа, начал Какаши, — в Академии друзей нет. — Значит, сам себе на уме, — кивнул Хокаге. — Вы думаете, печать ослаблена? Вопрос повис в воздухе. — Я проверяю ее, во избежание нового бедствия. Наруто — слабый носитель, и если демон-лис решится захватить его, скорее всего, деревня пострадает. Но и запечатать Кьюби в другого джинчурики я не могу. Неужели, подумал Какаши, он все-таки заботится о сыне? Но следующие слова разбили все надежды. — Кушина бы меня не простила, — хмыкнул Минато. — Скажи, что насчет этой бредовой идеи Умино? Наруто может стать шиноби? — Он много тренировался в тайдзюцу. Насколько позволяли возможности. Теперь, когда Наруто-кун может передвигаться без костылей, дело пойдет быстрее. В нем есть решимость, это многого стоит. — Решимость, значит. Минато поднялся и подошел к окну, с неясной тоской оглядывая родное селение. Хатаке буравил спину некогда обожаемого сенсея и думал, что, может быть, однажды с удовольствием ударит его по лицу. Одного раза достаточно, пока ошалевшая Желтая Молния не придет в себя и не отправит самоубийцу к праотцам. — В таком случае, — глухо прозвучал знакомый голос, — назначаю тебя сенсеем команды номер семь. Ты уже знаком с Наруто, знаешь, как найти общий язык и, в случае угрозы Девятихвостого, вовремя остановишь его. — Хай! — Я верю в тебя, Какаши, — прошелестело за спиной.