Дело мертвого яблока.

      Прошло пару дней, за которые вся японская группа восстанавливалась, а местные дворники чистили горы снега, чтобы попасть в город. Авиакомпании все еще отказывают людям Карелии в перелетах из-за недавней лавины, которая обрушила много вышек, фонарей и засыпала дороги снегом. Екомико так и не просыпалась, находясь в коме, Тацухико, как верный пес, караулил ее и иногда не спал по двое суток, пока не получал нагоняй от Достоевского и с ворчанием отдавал свой пост кому-то другому. С Накаджимой он так и не общался. Медиум, в свою очередь, стал любовником той самой медсестры, но на более глубокие отношения они не выходили. Когда в комнату заходил Тацухико, Ацуши либо уходил, либо… Уходил. В любом случае. Неизвестно, что за муха его укусила или что за камень упал ему на голову, но ему резко стало противно общество Тацухико. Это было похоже на то время, когда Ацуши впервые прилетел в Йокогаму и познакомился с детективом. Медсестра была довольно веселой девушкой, интерном и иногда училась на Ацуши оказанию первой помощи. Ацуши, проводя с ней время, находил утешение и убивал время. Это было приятным время провождением, узнавая что-то интересное из мира медицины, так еще и весомая причина, чтобы не находится с Тацухико в одной комнате. Он даже не заметил, как по немногу выздоравливал от простуды. Он иногда заглядывал в комнату Екомико, просто чтобы посмотреть, что она жива. Тацухико Младшая выглядела как смерть. Белая и с посеревшей кожей, исхудавшая, с впалыми щеками, непривычно опущенными вниз уголками губ.       Сейчас было раннее утро, Чуя и Шибусава собирались в ту самую хижину на горе. Достоевский все время ворчал, пока Дазай сидел с Екомико, а Ацуши был на лестнице, свысока наблюдая за собирающимися коллегами. Ему было вообще все равно. Он даже не желал идти с ними, предпочитая оставаться в отеле. Попрощавшись, оперативники ушли. Мороз и солнце; день чудесный… Восходящие лучи утреннего солнца заставляли снежинки на сугробах сверкать как тысяча звезд. Снег вокруг отеля расчистили наполовину, но теперь можно было ходить. Связав друг друга одним поясом, чтобы не потеряться, Чуя и Шибусава пошли по сугробам в гору. Идти было тяжело, долго и трудно из-за большого количества снега и высоты сугробов, но, благодаря натренированным ногам, оперативники хорошо справлялись с этой задачей. Хижина виднелась вдали, что подпитывало мотивацию и решимость Тацухико узнать все тайны, хранящиеся в этой хижине.       — Чуя, я захожу первым, а ты страхуешь мою спину. Если я скажу бежать, то ты побежишь, — отдал приказ беловолосый, на что Чуя лишь побурчал, но неохотно согласился.       Добравшись до хижины, оперативники отвязали пояс и рассредоточились на свои позиции. Чуя достал пистолет и встал спиной к хижине, к которой подходил Тацухико со своим оружием. Окна были обклеены газетой, что придавало месту мрачный, и даже зловещий вид. С крыши свисали большие сосульки и снег, так и грозящий упасть на голову. Стены были мокрые от снега, отчего дерево гнило и в некоторых местах уже виднелись проплешины из размякшей и обветшалой коры. На ободранной и потрепанной коре дерева, из которого была сделала дверь, свисали пару сосулек и смола, пока металлические ручки двери были обмотаны толстой цепью, чтобы дверь не открылась. Убрав пистолет, Тацухико достал из рюкзака болторез и стал расковывать колечки цепи. Чуя подоспел на помощь и они вдвоем освободили ручки двери за несколько минут. Чуя вернулся на свою позицию, прикрывая спину друга, пока тот открывал дверь. Дверь открывалась медленно, с жутким скрипом, разрушающим гробовую тишину места. Когда дверь открылась, альбинос оглянул вход и, удостоверившись, что хижина пуста, вошел в нее, позвав Чую с собой. В хижине было холодно — камин не горел, как и русская печь, стоящая в углу под полочкой, на которой стояли пожелтевшие и потемневшие иконы, а вокруг свисала белая с красным ткань, концы которой бахромились. На печи был тоненький матрас, пожелтевший от многих лет, пара подушек и одеяло. В хижине пахло сырой древесиной и чем-то спиртным или стухшим, что-то похожее на сгнивший лимон. Около окна стояло старое кресло, источавшее из себя ауру смерти, одиночества и забытости. Недалеко от печи стоял небольшой прямоугольный стол, одна ножка которого была подперта книгой какого-то классика русской литературы. На поверхности стоял граненный стакан, а рядом почти полностью сгоревшая свеча, воск которой застыл на столе, образовав лужицу. У стола валялся стул, опрокинутый давно, ведь между полом и спинкой стула была сплетена паутина. Не только стул был обвешан паутиной. Семейство пауков разместилось в кресле, на старой оконной раме, на «Красном углу», в углу около печи и на картинах, висевших над столом. Картины… Запылившаяся картина Леонардо Да Винчи «Тайная вечеря» висела над тем столом. Несмотря на желтизну картинного лака, все равно чувствовалась эта «чистота». Тацухико прошел в дверь около печи, которая привела его на небольшую кухню. Там не было холодильника, но была старая, вся в жиру, почерневшая и обмотанная путиной газовая плита. На кухне была старая столешница, на которой были фекалии крыс, недалеко валялся огарок свечи и использованные спички. На кухне тоже висела картина Василия Петровича Верещагина «Святой Григорий проклинает умершего монаха за нарушение обета бессеребрия». Но это не была единственная картина. Над порогом в кухню висела картина Генриха Ипполитовича Семирадского «Грешница». Чуя прошел в следующую после кухни дверь, которая вывела оперативников в кабинет.       Кабинет был чище остальных комнат, в центре стоял большой стол, усеянный разными книгами, бумагами и ватманами, пожелтевшими от сырости. Над столом висела картина Виктора Михайловича Васнецова «Радость праведных о Боге», на удивление, не запыленная. На столе среди бумаг был огарок свечи в старинном заржавевшем подсвечнике в форме волка. По противоположную стену от входа в кабинет было окно, тоже обклеенное газетой, с паутиной в уголках и осыпавшейся на пол краской и древесиной. Шибусава и Накахара сразу бросились к столу просматривать все книги, ватманы и листы. Столько всего было там… Чертежи, письма, газеты, личные заметки и дневники. Поиски шли быстро, оперативники не могли вникнуть в суть записей, потому что они были на русском и им пришлось догадываться лишь по рисункам. В итоге они забрали все, что было на столе, в его ящиках и в книжных стеллажах. Окинув взглядом хижину и убедившись, что они ничего не упустили и не забыли, оперативники покинули здание и, взобравшись на сноуборды, полетели вниз по горе, обратно в отель.       Добравшись удачно и без происшествий к ужину, Шибусава и Чуя были встречены чуть ли не с фанфарами. Достоевский оглядывал Шибусаву на наличие травм или обморожений, пока Дазай обнимал Чую и о чем-то с ним тихо говорил. Ни Ацуши, ни Гоголя, ни Екомико не было. Даже сам владелец отеля пришел и выразил на ломанном благодарность за то, что мужчины провели здание на наличие сумасшедших или еще кого похуже. Шибусава и Чуя отдали Досту свои сумки, наполненные сверху и до низу бумагами и книжками, сказав, что это все надо прочитать, отсеять ненужное и перевести на японский то, что поможет делу. Пришедшие переоделись и получили свои ужины в свои комнаты, ведь не успели по времени на ужин в столовой.       Шибусава снова был в комнате Екомико, поедая свой ужин и рассказывая ей о своем сегодняшнем приключении, о хижине, о картинах, о найденных записях. Екомико все еще лежала и исхудала с каждым часом, несмотря на то, что ей поступали в организм через капельницу все необходимые бжу. Она выглядела уже серой, а не белой, от лица отлил румянец, несмотря на достаточно хорошую температуру в комнате из-за вечно горящего камина и поступающих ферментов.       Врачи молчат и качают головой, выражая свои соболезнования. Все же с таким переохлаждением, условиями и не надлежащей медицинской помощи, организм не справляется с бессознательным состоянием. На подобные заявления Шибусава лишь называл их шарлатанами и отказывался верить в печальный исход событий.       — Пока пульс и дыхание есть, она жива! Не смейте даже говорить подобные гадости в ее присутствии! Она все слышит и, когда она проснется, вы все будете перед ней извинятся! — говорил Шибусава, когда закрывал сестре уши, когда врачи говорили о плохих результатах.       Достоевский был рядом и поддерживал Тацухико, так же ревностно отстаивая веру и надежду, говоря «Екомико сильная» и «не такое раньше переживала». Ацуши стал реже заходить к красноглазой, соглашаясь с врачами и не питая надежды на ее возвращение. Дазай и Чуя пытались образумить медиума, но тот лишь говорил, что по его жизненному опыту, после таких слов врачей, смерть приходила всегда.       И вот, японская группа терпит крах, которого добивался Кинжал, восседающем в хижине и любуясь картиной «Христос и грешница», пока в подсвечнике в виде собачьей головы догорает свеча. На белых, мертвенно белых устах играла улыбка, источающая слова «Я победил». Ацуши отдалился от японской группы и стал уделять время себе и своей пассии. Снова посеялся мрак, подпитываемый жестокими и циничными словами врачей. Тацухико старший в свою очередь чуть ли не каждый день срывался на друзей и врачей, закрываясь в комнате с сестрой на ключ и ловя по нескольку панических атак и нервных срывов за день. Он перестал есть, лишь изредка выходил, чтобы умыться или набрать дров из кладовой; дверь открывалась лишь когда надо было менять капельницу и записывать показатели в планшет. Город все еще был заметен, авиакомпании отказывали в перелетах, даже для ситуации Гоголя.

***

      Прошло около недели пребывания в Карелии, японская группа почти не общалась друг с другом. Шибусава продолжал запираться в комнате с Екомико, что волновало многих. Некоторые даже крутили у виска и говорили, что тот сошел с ума. Врачи стали обдумывать вариант по «усыплению» Шибусавы, чтобы эта драма закончилась, ведь состояние Тацухико начало ухудшаться и он стал похож на свою сестру, только в сознании. Кто-то даже осмелился ему поставить диагноз «депрессия» и «шизофрения», а другой говорил, что это просто психопатия. Федор пытался говорить с Тацухико, но тот перестал открывать и ему, лишь врачи входили в комнату. Ацуши наслаждался своим небольшим отпуском, так как днями был в своей комнате один из-за поведения детектива. Но и медиум стал снова заболевать простудой. Из-за боязни подхватить простуда, с ним перестала видеться та медсестра и уже мутила с каким-то русским туристом, что Ацуши не замечал.       В один из вечеров, примерно когда наступал общий отбой, в комнату к Ацуши занесли бессознательное тело Тацухико и уложили на свободную постель. Медиум нахмурился и сел, несмотря на озноб и ломоту в теле.       — Что случилось?       Чуя, несший Тацухико с Дазаем и Достоевским, коротко взглянул на Ацуши и промолчал. Вместо него ответил доктор, который занимался Екомико, а в данный момент убирал использованный шприц в пакет.       — Было принято решение об «усыплении» молодого человека, потому что его поведение начало становится опасным для окружающих. Был введен морфин внутривенно, поэтому он сейчас спит. Предположительно, он проснется через пару часов и будет вялым из-за наркотика. Можете не переживать, он будет спокоен.       Уложив оперативника в кровать и укрыв его одеялом, посторонние люди покинули комнату, оставив Ацуши одного со спящим телом оперативника. Фыркнув, он лег спиной к бессознательному телу и уснул.       К утру Ацуши проснулся с головной болью и горячим лбом. Он застонал, почувствовав мокрую от соплей и пота подушка и швырнул ее на пол и лег на спину, глядя в потолок размытым от слез болезни глазами. Через секунду он почувствовал как его матрас рядом прогибает и поднимает голову. Это был Шибусава. Он выглядел лучше, чем вчера, но с щетиной, что придавало ему еще 5 лет сверху. В его алых глазах он увидел проблеск беспокойства за усталостью.       — Померь температуру, — прозвучал хриплый и глубокий голос, будто бы Тацухико и правда постарел, а руки протягивали ртутный градусник.       Несмотря на свою неприязнь к Тацухико, Ацуши все же взял градусник и вложил его под мышку. Спустя 10 минут он вынул его и посмотрел на ртутный конец: 38.7. Вздохнув, он отдал его Шибусаве. Тот глянул и покачал головой, прежде чем убрать градусник в коробочку. Он дал ему одноразовую медицинскую маску, чтобы не перезаразил других, а сам ушел. Вернувшись через пару минут, оперативник подал медиуму стакан с немного желтоватой и шипящей жидкостью.       — Это жаропонижающее. Пей аккуратно, горячо. Я принесу мокрую тряпку и таз с холодной водой, — и, поставив стакан на прикроватную тумбочку, альбинос ушел.       Недоверчиво посмотрев на стакан и жидкость в нем, Накаджима сел и решил попробовать это лекарство. Сначала это казалось горько и кисло, но потом терпимо и в итоге Ацуши выпил до дна напиток. К этому времени пришел Тацухико с чугунным тазом и вафельным полотенцем. Поставив таз на табурет, оперативник обмакнул полотенце в холодной водой, выжил его и аккуратно положил холодную ткань на лоб медиума. Это было раем для больного. Холодная тряпка хорошо охлаждала горячий лоб, заставляя фиолетовые глаза затрепетать и закрыться в блаженстве.       — Отдыхай, спи, — это было последнее, что услышал Накаджима, прежде чем потерять сознание.       Был вечер, когда Ацуши проснулся. Тацухико сидел рядом в кресле, спал, скрестив руки на груди. В таком состоянии он выглядел уязвимее. Тряпка была такая же прохладная — ее часто меняли и, видимо, снова поменяли недавно. На настенных часах показывало около 6 часов вечера, скоро ужин. На прикроватной тумбочке были лекарства от простуды, от больного горла и головной боли. Медиуму было приятно, что за ним ухаживают, но все равно было неприятное чувство подвоха и некой обиды. Он даже не понимал, почему обижается на альбиноса, ведь тот ничего, вроде, супер ужасного не сделал; Ацуши даже почувствовал небольшой укол вины и совести, но это быстро затмилось ознобом. Когда тот закашлял, в комнату вошел Тацухико, держа в руках поднос с горячим чаем и несколькими таблетками. На его лице была слабая, вымученная, натянутая улыбка, которая бывает лишь на лицах тех, кто устал от жизни и скоро наложит на себя руки.       — Я рассказал, что ты заболел, поэтому тебя не побеспокоят. А Дост сделал чай с медом… Сказал, что в России так лечатся. Ну, кто будет спорить? Пей аккуратно, горячо. Я могу подуть, чтобы остудить чай, если захочешь. Как ты себя чувствуешь? — голос оперативника был сухим, хриплым и тихим, прямо как у…       — Чувствую себя как переваренный картофель…- подтверждением стал новый приступ кашля. Тацухико покачал головой и присел на край кровати медиума, поставив поднос на свои колени.       — Тебе нужно сесть, чтобы я мог помочь тебе выпить чай.       Несмотря на ощущение опухшей головы, озноба, высокой температуры, Ацуши все же смог, кряхтя и шмыгая, сесть. Тацухико, бережно подув на чай, остудив его до приемлемой температуры, стал аккуратно поить коллегу. Придерживая голову, он вливал горячую и чуть сладкую жидкость в рот Накаджимы. Тот с трудом проглатывал из-за больного горла жидкость, обволакивающую все раздраженное горло, но которая дарила тепло телу и некоторое облегчение. Выпив половину, Ацуши отстранился и лег обратно. Тацухико в свою очередь взял тряпку, окунул в холодную воду и стал утирать лицо и шею больного, пока, не смочив еще раз, не положил обратно ему на лоб.       — Да что ж вы оба со мной делаете…- пробормотал себе под нос альбинос, давая таблетки и воду медиуму. Поставив чай на тумбочку он, подхватив поднос, вышел из комнаты, оставляя Ацуши в одиночестве, окружённого таблетками.

***

      Следующий день отличился чудесной новостью. Был расчищен город на 90%, а аэропорт и подавно. Авиации, наконец, дали добро и выпускают маршруты из Карелии и в Карелию. Достоевский и Гоголь сразу получили билеты в Германию и днем того же дня они уехали. В отеле остались оба Тацухико, Дазай с Чуей, которые ухаживали за Екомико, пока Тацухико ухаживал за болеющим Накаджимой. Со вчерашнего дня никто из них не общался с Шибусавой, не зная, как тот отреагирует. Он стал часто пропадать на улице или в беседке — об этом сообщил владелец отеля, который часто это наблюдал. Врачи говорили, что это признаки депрессии, Чуя говорил, что тот приложился головой во время лавины, Дазай же питал надежды, что это временное состояние на фоне стресса. Черт, его сестра в коме и он не знает, чего ожидать! Конечно, стресс и страх будут естественными реакциями.       Был тихий час, послеобеденное время, которое все тратили на сон или отдых. Но у Ацуши ни в одном глазу не было сна. Он ворочался в постели, мучаясь от температуры. Уже холодная тряпка не помогала. Казалось, что он вот-вот умрет — вот, насколько он мучился. В комнату вошел Шибусава, который ранее относил пустые из-под обеда тарелки. Увидев Ацуши в слезах, он быстро подошел и сел на край кровати, ложа руку на его плечо.       — Ацуши? Что случилось?       Недолго думая, Накаджима со слабым жалобным криком, цепляясь за руку оперативника, сказал:       — Мне плохо, идиот! Плохо мне! Такое чувство, что я сейчас умру… Я готов уже на стену лезть! — крик смешивался со слезами, что делало его похожим на рыдающего из-за падения ребенка.       Не особо думая и сомневаясь, Тацухико залез в кровать медиума рядом, обнимая его и прижимая к своей груди. Руки сомкнулись на спине и стали ее поглаживать; подбородок уперся в макушку, а успокаивающий шепот наполнял комнату. Спустя какое-то время, видимо, устав, Ацуши стал успокаиваться и просто прислонился к теплому, уютному телу Шибусавы, пока руки, не отпуская, цеплялись за его одежду. Немного времени понадобилось Накаджиме, чтобы уснуть. Спал, на удивление, спокойно, не ворочался и не просыпался по середине сна. Ему, вроде как, было даже удобно в объятиях Тацухико. То утешение, которое он искал… Оно его обнимает сейчас. Это не могло не согреть душу. Этот альбинос, несмотря на большой шанс перехватить простуду, лег с Ацуши, чтобы помочь и утешить. Он бросал все дела, чтобы проверить медиума, был единственным, кто ухаживал за ним и продолжает это делать. И зачем он заботится о медиуме, отталкивающем его?       Часы так и шли, пока Ацуши не проснулся от жажды. Открыв глаза, он увидел перед собой что-то белое и большое — грудь Тацухико, но в футболке. Тот спал, выглядя совершенно невинно и уязвимо, что заставило почувствовать укол чего-то в груди. Аккуратно выпутавшись из длинных рук альбиноса, Накаджима сел и жадно выпил целый стакан воды. Он чувствовал себя лучше, чем несколько часов назад, что не могло не радовать. Он лег обратно и обратно подлез под руку оперативника, даже не задумываясь об этом. Уткнувшись лицом в чужую грудь и вдохнув аромат, который он так и не учуял из-за заложенного носа, Ацуши снова предался сну, но только теперь аж до самого утра.       Утром он проснулся на спине, с охлажденным лицом и лбом, ведь оно было бережно утерто мокрым полотенцем. Рядом в постели Шибусавы не было, в комнате было пусто. Если так подумать, то было время завтрака, поэтому это неудивительно. На столе был стакан со знакомой бледно-желтой жидкостью и записка: «Я ушел на завтрак, скоро вернусь с твоей порцией, а пока выпей лекарство и сядь. Если трудно и знобит — не садись и не пей, я приду и помогу.». В конце был подписан автор письма и время его написания. Прошло ничтожных 10 минут с момента отправки письма. Ацуши, чувствуя себя лучше, сел и даже сделал пару глотков лекарства, оставаясь ждать Тацухико, иногда охлаждая свои руки в прохладной воде в тазу.       Через минут 15 вошел Тацухико с подносом в руках. Он выглядел более свежим: побрился, помылся, даже кругов под глазами почти не видно; руки его не тряслись как пару дней назад, но глаза были все также без огня. Он был одет не в мятую, грязную одежду, а что-то почище: белая рубаха и вырезом и мешковатые штаны. Казалось, его начало отпускать, ведь он стал проводить больше времени на морозном воздухе, меньше видеть бессознательное тело сестры. Но все равно что-то не так. Но вот что…       — Вижу, ты проснулся и увидел мою записку… Я рад, что тебе легче. Завтрак тебе принес и чай с медом… Он, видимо, помогает…- улыбка дернула уголки сухих и бледных губ, когда оперативник сел на край кровати медиума, ставя поднос на свои колени.       Зачерпнув ложку свеже сваренной овсяной каши и подув на нее, Тацухико поднес ложку ко рту медиума. Тот сначала посмотрел на него как на идиота и смутился, но все же открыл рот и съел первую ложку. Горячая субстанция сначала обжигала, но после давала телу тепло и некоторое облегчение. Каша была вкусная, с кусочками малины. Сочетание сливочного вкуса с малиной дарили необычные ощущения, что немного смутило Ацуши, а живот заурчал в удовольствии. Съев еще пару ложек, он запил все это дело чаем с медом, но почувствовалось еще что-то: небольшая остринка. Что это? Перец? Чеснок?       — Федор сказал вчера добавить в чай помимо меда имбирь… Он сказал, что это тоже помогает… Тебе нравится? — спросил обеспокоенный голос Тацухико.       Это немного удивило Ацуши, но он покачал головой и ответил, что все в порядке. Тацухико продолжил его кормить и поить, давая таблетки во время еды. Пару раз он обмолвился про Дазая и Чую и рассказал, что Достоевский и Косичка улетели в Германию. Ацуши был искренне рад за своих коллег, но также не мог не почувствовать укол беспокойства: ~Насколько они улетели? А если до них доберется Кинжал? А что если… Нет, они же сильные и умные, они такого не допустят~. Дело за делом, Накаджима съел весь завтрак и выпил весь чай, за одно и лекарства. Он чувствовал себя лучше, но озноб и слабость все еще были здесь.       — Полежи со мной…? — неожиданно слабый голос раздался в комнате, заставляя Тацухико застыть на месте. Он медленно повернул голову назад и с удивлением посмотрел на него. Но видя отчаяние в глазах больного, он кивнул.       Вернувшись уже без подноса, Шибусава залез и так же, как вчера, обнял медиума. Тот, в свою очередь, прижался к широкой груди и закрыл глаза, намереваясь отдохнуть.

***

      Следующие два дня прошли как в тумане для Накаджимы. Он ел, спал, принимал лекарства и почти никогда не поднимался с кровати, если это не были гигиенические нужды. Тацухико был рядом, почти не меняясь: лишь менял одежду и брился. Шибусава сильно исхудал и стал чаще лежать, даже с охотой соглашался полежать с Ацуши, пока тот не уснет. Дазай и Чуя все также приглядывали за не просыпающейся Екомико. Врачи нудно меняли капельницу.       Сегодня был тот день, когда Ацуши практически выздоровел: остались лишь остаточные сопли и кашель. Тацухико решил сегодня зайти к Екомико. Девушка тоже сильно исхудала, перестала быть похожей на себя. Это подкосило альбиноса и тот остался аж на целый день, не выходя, был в комнате сестры. Говорил с ней, подкидывал дров, пока не уснул в часу 12 ночи. Снилось ему, что в комнате резко распахнулось окно, впуская снег и буйный ветер, а после в окно запрыгнул демон, хитро ухмыляясь. И в следующий миг… Демон выпрыгивает из окна, а на коленях у Екомико лежит маленькая коробочка, в красивой обертке и с бантом. Что-то внутри подарочка тикало, а после… Тацухико резко проснулся и поднялся, так как уснул сидя, облокотившись о постель сестры. Потерев глаза, он оглянулся: окно было закрыто и зашторено. ~Пронесло~, подумал тот, прежде чем перевел взгляд на Екомико и увидел на ее коленях тот самый подарочек. В следующий момент он подорвался с места и взял тикающую коробку. Убедившись, что в коридоре никого нет, он пошел быстрым шагом вниз. Его встретил Чуя, идущий со стаканом воды, но тот даже не взглянул и выбежал на улицу. Подумав, что у Шибусавы горячка, Накахара пошел за ним, предварительно отставив стакан воды на лестницу. На улице было холодно и темно, но идущая фигура альбиноса была отчетливо видна.       — Что ты делаешь? — прозвучал голос Накахары, когда они оба остановились в полукилометре от отеля, в сугробе.       — Помоги мне вырыть яму. Глубина не менее 5 метров! В этой коробке бомба!       Услышав это, сердце Чуи пропустило удар. Он слышал тикающий звук, когда коллега проходил мимо него, но не думал о таком раскладе. Ринувшись в отель, через пару секунд Накахара вернулся с лопатой и в куртке, начав быстро выкапывать яму. Вышло около 6 метров. Будучи хорошо обученным, Чуя быстро вылез из ямы и Тацухико скинул туда коробку. Они вдвоем стали быстро зарывать яму и через минуты 2 прозвучал приглушенный взрыв. Выпало немного снега со склонов и деревьев, но оперативники не пострадали, потому что уже убегали обратно в отель. Прибежав, Тацухико рассказал Чуе о ситуации, а после обратно пошел в комнату к сестре.       Шибусава мало в этот раз просидел у Екомико, когда вернулся, потому что через час зашел Ацуши. Он выглядел бодрее, лучше, явно после душа, потому что волосы были влажными. Тацухико ринулся к нему, когда увидел мокрые волосы и потащил его к камину.       — Дурачок, ты почему не спишь и разгуливаешь с мокрыми волосами? Ты болеешь, а с мокрыми волосами сделаешь хуже…- словно курица-наседка говорил Тацухико, усаживая Ацуши напротив камина и ероша его волосы полотенцем, высушивая их. В ответ лишь послышался смешок:       — Да ладно тебе, я почти выздоровел. Я пришел тебя подменить. Ты целый день здесь, бегаешь еще куда-то… Я слышал твои торопливые шаги где-то час или около того назад. Эти слова удивили Тацухико, но ему было приятно это слышать.       — Спасибо, но я в порядке, не надо меня подменять…       На это Ацуши лишь помотал головой. Он не собирался просто так оставлять оперативника после всего того, что тот сделал для него. Поспорив друг с другом пару минут, Шибусава оказался выставлен за дверь. Ворча, он поволочился в комнату, где рухнул на кровать и сразу же уснул.       Прошло около 2 или 3 часов, как он проснулся от тряски и криков его имени. Открыв один глаз, мысленно проклиная этого человека, он посмотрел на нарушителя его покоя. Это был Ацуши. Он что-то говорил, но для сонного мозга это казалось тихим шумом. Протерев глаза и сев, проснувшись более-менее, Тацухико уже четко, двумя глазами, посмотрел на медиума и переспросил, что он ему говорил. Ответ пришел быстро:       — Екомико проснулась.