Темный ирис и белый ландыш.

      Можно было подумать, что зимой зацветут деревья и запоют свою молитву птицы. Можно было подумать, что осенью листья клена не будут танцевать вальс с дубовыми, грациозно падая на остывшую землю. Можно было подумать, что даже солнце, яркое и теплое, перестанет светить и греть сердца ничтожных людей. Но Ксавье никогда бы не подумал, что такая ледяная скала, как Уэнсдей Аддамс, растает в его руках.

***

      Она была, как всегда, холодна. Даже сейчас, когда впервые за долгое время в Неверморе светит солнце. Бледная, будто мертвая, она стояла во дворе академии, как всегда скрестив руки на груди, в упор смотрела на свою «подругу» Энид. Она была прекрасна — пронеслось бы в его голове, если бы было дозволено. Он бы молниеносно промчался через толпу, которая отделяла его от нее, подошел и прижался к ее вишневым губам (наверное, это было единственное цветное пятно в ее жизни. Ну, кроме Энид, естественно), но ему не было дозволено. Кто я для тебя? — спросил бы он. Но он знает, что ему не ответят. Осудят. Уйдут. Что еще хуже, убьют… Хотя нет… первое и второе намного хуже.       Да. Он желает умереть. Прямо сейчас. Чтобы его мучения закончились прямо здесь. На глазах у всей школы. И пусть для всех это будет не лучшее начало семестра, но для него это будет прекрасный конец. Конец, о котором он мечтает. Пусть это будет она, а не жизнь убьет его своей суровостью. Пусть она придушит или отрежет его голову гильотиной, но закончит его мучения. Пусть это будет от руки мисс Аддамс, чем его убьют его же сны и разочарования.       Она посмотрела…       Мимолетный взгляд, который заставил дрожать руки и сердце. Он был готов провалиться сквозь землю. Но все, что он мог - это засунуть ладони в карманы пиджака и ждать, когда этот темный ирис посмотрит на него снова.

***

      Она была готова поклясться, что он заметил ее взгляд, ведь он следил за каждым ее действием. Он омрачал ее пребывание здесь. Зачем он смотрит на нее так явно и открыто? Кто позволил? — проносилось бы в ее голове, если бы она позволяла себе думать о нем. Но она запрещала. Каждый раз… каждый раз, когда она видела его сообщения, в голове возникали образы из участка, он в кандалах, прикованный к полу... Каждый раз она замечала за собой странное поведение после его сообщений.       До тошноты.       Она вспоминала, как он стоял за решеткой и зло смотрел на неё. Не так, как сейчас. Не так, как ей нравилось. Он был зол. Она это знала. И думала, что он будет ненавидеть ее целую вечность, пока оба не умрут и не переродятся.       Уэнсдей Аддамс, человек, который зарекомендовал себя как железная маска, больше не стояла перед ней в зеркале. Она что-то чувствовала. Те последние дни, которые она провела в академии, стали переломными для маленьких, но верных изменений ее личности. Объятия Энид, на которые она ответила. Разговор с Ксавье в участке и то, что она закрыла его от стрелы, которая могла его убить (не дай бог), не укладывалось в ее голове. Она чувствовала тепло от тела соседки, которое грело душу. Она чувствовала стыд за то, что посадила его за решетку. Даже какое-то покалывание в груди. Это пугало и интриговало одновременно. Но она не могла позволить этому продолжаться. Поэтому ее взгляд скользнул мимо Энид по двору академии только для того, чтобы украдкой взглянуть в его томные глаза.       Но почему? — этот вопрос мучил ее той самой темной и холодной ночью, когда она всё-таки отправила ему сообщение (знали бы вы, сколько сил она в это вложила). Почему он переписывается с ней? Да почему он, сука, вообще подарил ей этот чертов телефон, что теперь она стала, как все, заложницей технологий?       Его хитрый план мести?       Или что-то похуже?       Энид бы сказала, что это любовь, но в эту штуку она не верит. Или не хочет верить.       И вот он стоит, спрятав руки в карманы, и продолжает смотреть на нее. На нее. Не на всех остальных. Будто кроме нее никого и нет.       Забавляло ли это ее? Конечно.       Тревожило ли это ее? Безусловно.       Хотя она не совсем понимала, что значит тревожиться. Но всё бывает в первый раз.

***

— Ты не представляешь, как я скучала, — сказала Энид, стоявшая около своей кровати, разбирая чемоданы. — Аякс предложил мне сегодня пойти с ним к теплице. Не знаю, что надеть, — словно не осознавая, блондинка говорила вслух. Она знала, что Аддамс плевать на их с Аяксом отношения. Но так хотелось, чтобы она ей ответила. Предложила какой-нибудь наряд. Помогла ей. Энид знала в чем ей пойти, но она так хотела дружеского разговора с этой ледяной душой.       Молчание. Оно пожирало волчицу. Оно не давало покоя. Она так хотела повернуться и посмотреть в глаза этой смутьянки, но понимала, что ничего в них не увидит. От слова совсем.       Но любопытство взяло верх и девушка обернулась, чтобы увидеть интересную картину.       Уэнсдей стояла в метре от нее с изучающим лицом. Ее взгляд был задумчивым, губы поджаты. И если бы Энид не знала свою подругу, то не придала бы этому никого значения.       Но она знала… Знала, что та никогда бы сама так близко к ней не подошла. Знала, что она не умеет думать о таких пустяках, как вопрос об одежде. Знала, что теперь перед ней стоит другой человек. Не её Уэнсдей Аддамс. — Зная предпочтения этого парня в одежде и совмещая их с твоими, могу предложить голубой свитер и обыкновенные джинсы, — беспристрастно ответила на поставленный вопрос темноволосая. Ее угрюмость стала более явной, нежели обычно, после того, как она заметила сияющую улыбку на лице соседки. — Я что-то не так сказала? — Нет. Конечно нет, — резко отчеканила Энид, расплывшись в улыбке. — Я так рада, что ты у меня есть! — воскликнула она, продолжая разбирать яркие вещи, напевая какую-то мелодию под нос.       Уэнсдей (как бы тяжело это признание ей ни давалось) нравилась вальяжность ее соседки. Она была спокойной лагуной, в которой можно было укрыться от бурь. Как же сложно, ведь Уэнсдей и есть буря.

***

      Мастерская выглядела, как всегда, пусто без ее обитателей. Без разбросанных грязных тряпок. Без темных и холодных капель краски. Все это наводило Ксавье на мысль, что пора творить. Но ему не хочется. Не сегодня.       Он был готов поклясться на крови, что хотел писать свои картины, но не мог. То карандаш не так лежит в руке. То цвета не смешиваются нужным образом. То вообще бумага слишком шершавая.       Торп вспомнил один из дней на каникулах, когда сел рисовать, но что-то пошло не так.

***

      Его рука легла на полотно, выводила по нему черным грифелем линии, но все без толку. Каждый изгиб казался слишком заковыристым. Каждая фигура казалась неточной. Ксавье это напрягало. Неужели он больше никогда не нарисует ничего, кроме ее глаз? Ее черных, как бездна, глаз.       И он готов был утонуть в них…       Раздался сигнал сообщения и Ксавье с радостью поднял телефон с прикроватной тумбы, чтобы посмотреть, кто ему написал.       Она…       Раз. Сердце вздрогнуло…       Он не желал читать сообщение.       Два. Сердце забилось, как зверь, пытающийся вырваться из клетки…       Его палец медленно, как будто боясь спугнуть пришедшее сообщение, нажал на их чат.       Три… сердце перестало биться… 21:36 Уэнсдей: ты вчера спросил у меня, что я бы исправила в своем прошлом, если бы у меня появилась такая возможность.       Он не знал, надо ли ему что-то написать в ответ на это. 21:37 Ксавье:???       Парень впервые в своей жизни боялся ответа на свой вопрос. Он впервые чувствовал столько эмоций за одну секунду. 21:38 Ксавье: что бы ты изменила? 21:39 Уэнсдей: я бы выделила два момента.       Аддамс тянет. Она убивает его этим. 21:39 Ксавье: какие?       Молчит. Не печатает. Почему?       Так проходит пять минут. Час. Два. Он потерялся во времени, но за этот промежуток успел сделать несколько набросков и сжечь их дотла, мечтая о счастливом будущем с ней.       Вибрация, прошедшая по полу, разбудила его. Ксавье знал, кто это, но почему-то не хотел доставать телефон из кармана толстовки. Он просто смотрел на пепел и думал, как бы сдержать себя и не сорваться, упиваясь прочтением ее сообщений.       К сожалению (или к счастью), он не выдержал. 02:04 Уэнсдей: во-первых, я бы никогда не хотела тебя встречать.       Крах. Конец его эпохи. Он выключает телефон и закрывает лицо руками. Спокойствие — вот что читалось на его лице. Но только внешне. Внутри бушевал пожар. Леса его души окутались мраком и вряд ли когда-нибудь там появится лучик солнца. 02:19 Уэнсдей: во-вторых, я бы никогда не думала, что ты монстр.       И вот он, лучик. И вот его улыбка, которая была готова расползтись на все лицо. Она сожалеет - пронеслось в его голове.       Другой человек, который знаком с Уэнсдей только формально, ничего особенного в этом предложении не заметил бы. Но он не все. Он тот, кто считает ее своей загадкой, тот, кто жаждет её разгадать. Он тот, кто готов радоваться даже простой точке в их чате.       Ему нужно было что-то ответить, но он боялся спугнуть свет, осветивший его разум. 02:25 Уэнсдей: а ты бы какие моменты из прошлого изменил? 02:39 Ксавье: я бы не позволил тебе усомниться во мне.

***

      Лес. Единственное место, в отношении которого она могла употребить слово "красивый". Уэнсдей вообще не думала, что сможет сказать это слово. Но вот она стоит посреди леса, где находится заброшенный с виду сарай, боится войти внутрь, потому что не знает, что её там ждёт.       Буря воспоминаний? Возможно.       Ее портреты? Очевидно.       Он…? Нет. Конечно, он её там не ждёт.       Ксавье там, потому что это - место его обитания. Его пристанище. А она в него так бестактно врывается.       Рука сама потянулась к ручке двери, чтобы открыть. Перед ней предстал вид темного и загадочного художника, сидящего перед белым холстом с карандашом в правой руке и сигаретой в левой.       Его напугал её внезапный приход. Он не знал, что сказать, пока она продолжала смотреть и разглядывать его. Ее взгляд блуждал по всему, что находилось в этой небольшой комнате. Было лишь одно место, куда она старалась не смотреть. Его глаза… — Уэнсдей? — ошарашенный ее приходом, Торп пытался связать слова в своей голове; вспомнить, как вообще говорить. — Что ты тут делаешь? Уже давно за полночь, — последнее предложение звучало тихо из его уст, но с нотками волнения. Аддамс не шевелилась. — Все хорошо? — Да, — коротко ответила девушка. — Тогда в чем причина твоего появления? Насколько я помню, ты без причины сюда никогда не приходила, — сказал Ксавье. И эти слова ранили её черствое сердце. Это задевало и навевало воспоминания, которые бы она хотела вырвать из своей головы, сжечь и использовать, как острую приправу для блюд.       Ксавье заметил в ней что-то, что видеть ему было запрещено. Ее лицо расслабилось, пока она продвигалась вперед, попутно закрыв за собой дверь. — Я не знаю, что здесь делаю, — врала. — Мне не спалось, а это единственное место, где можно расслабиться, — сказала Уэнсдей. Ксавье усмехнулся в ответ. Что это значит? Что он вообще пытается этим сказать? Многие вещи все-таки остаются для нее загадкой. — Так, значит, тебе не спалось, — под нос прошипел Ксавье, — о чем-то усердно думала?       Да. Думала.       О том, как посадила тебя за решетку.       О том, как сильно ты был разочарован во мне.       О том, как ты был в ярости, когда я пришла к тебе.       О том, как мне стыдно и как я хочу сказать эти слова, но не могу. — Думала, — она подошла к нему почти вплотную. Сейчас, когда сидел на табурете, Торп был ниже и она наконец-то могла смотреть на него свысока. — О чем же, если не секрет? — вопрос, которого она боялась, но при этом так хотела услышать. — Что рисуешь? — Аддамс быстро перевела тему. Заметив это, Ксавье начал разочарованно водить карандашом по холсту. — Поле ирисов. Ты мне их напоминаешь, — тихо вырвалось у него вместе со вздохом.       Ксавье думал, что его убьют после этих слов. Думал, что она уйдет. Но она всё ещё стоит здесь и не шевелится. Смотрит в упор на цветы, пытаясь найти в них хоть что-то похожее на себя. — И чем же я на них похожа? — Не знаю. Просто первое, что пришло в голову, когда увидел тебя, — сказал Ксавье.       Тишина. И в этот раз она была спасением, а не погибелью. Она была передышкой перед новым словесным боем, который мог затянуться надолго. — Ты был бы ландышем, — неожиданно для самой себя произнесла Уэнсдей. — Самым белым из всех. Тебя бы сразу было видно. — Почему? — Ты раскрываешься только в определенный момент, — произнесла брюнетка, словно заранее заготовленную речь. Для нее это оказалось тяжелее, чем было заметно. Но парень понял. Он много что понимал, но предпочитал не говорить ей об этом.       Тусклый свет освещал не всё помещение. Здесь было холодно, даже по меркам Аддамс (хотя она и любила холод. Считала, что только в нем закаляется характер). Здесь становилось неуютно и она хотела развернуться на своих низких каблуках и уйти. Но ноги будто приклеились к деревянному полу.       Они оба смотрели на холст. Не могли позволить себе перевести взгляд друг на друга. Не потому, что слабы или ненавидят друг друга. Нет. Просто были не в состоянии посмотреть в глаза напротив. — Я хотела… — начала она, — Я… мне надо… сейчас… — впервые в жизни он видел человека, который так нелепо мямлит. Он часто видел себя в зеркале. Но даже он так не запинается. — Я хотела тебе… — делает перерыв между словами, — хотела сказать… — он смотрит вопросительно, ожидает ее слов, — мне кажется… мне надо… — Уэнсдей. — Я хочу тебе сказать, что… — Уэнсдей. — Я… я… — Уэнсдей! — Что? — Успокойся, — и почему это подействовало на нее как успокоительное? Аддамс заглянула в его глубокие глаза и всё поняла. — Я приношу свои глубочайшие извинения за все то, что сотворила с тобой.       Опешил ли он? Да. Безусловно.       Хочет ли он провалиться под землю? Даже не обсуждается.       Хочет ли он прижать её к себе? Ответ не нужен. — Что?.. — единственное, что смог вымолвить художник. — Ты все прекрасно слышал. Повторить не смогу, — ответила Аддамс уже в привычной манере. Его глаза… Его глаза стали огромными, как в ту ночь, когда он узнал о поцелуе с Тайлером. Как в тот день, когда она спасла его от гибели. Как в ту ночь, когда Энид бежала к ней, а он бежал следом. — Уэнсдей, — он не выдержал, точно так же, как и она. Он прижал ее хрупкое тело к своему измученному чувствами и бессонницей. И она растаяла, обвив своими холодными руками его талию.       Они бы простояли так вечность. Но не могли. Руки затекали. Он бы держал её всю жизнь у себя под боком, чтобы никто не уволок. Чтобы никто не мог присвоить её себе. Ведь он ее добивался. Он единственный, кто не лгал ей. Он единственный, кто был верен ей до конца. — Уэнсдей Аддамс, я простил тебя еще в тюрьме.       И это бальзам на душу для обоих "цветков".