Темный ирис и белый ландыш.

      Что может быть лучше боли? Что может заглушить боль лучше, чем еще большая боль? Что сделает человек, который боится причинить боль, хотя только ее и может приносить в жизни людей? Уэнсдей Аддамс не знала ответы на эти вопросы. Но знала, что чертов Ксавье Торп должен исчезнуть из ее мыслей.

***

      Новый преподавательский состав. Новый директор. Но как будто чего-то не хватало. Что-то было не на месте. Уэнсдей перемещала свой пристальный взгляд по теплице, пытаясь найти то, чего не хватает.       Уже минут двадцать идет урок, а в ее голове не всплывает ни одного определения, о которых начал говорить учитель.       Но всё было на месте. Все. Кроме него.       Она не видела Ксавье со вчерашнего обеда. Как будто он провалился сквозь землю, забыв ей об этом сообщить. Хотя, какая ей разница. Она должна думать о себе и своих новых проблемах, а не о каком-то избалованном мальчишке.       Он не был избалованным…       Он был кем угодно, но не зазнавшимся парнишкой. Он был добр. Он был мил. Ревнив. Симпатичен. Он был любителем тишины и был влюблен в ее манеру нарушать его личные границы. Он был всем тем, что называют лучезарным. Он был всем тем, что Уэнсдей отрицала. Он был тем, кто был с ней до конца, тем, кто не врал.       Но его нет… и на прошлой паре тоже не было. Заболел? Расстроен чем то? Его убили? Почему это вообще должно меня волновать? Вопросы, как буря, кружились в ее голове. Но сейчас она сделала все, чтобы сосредоточиться на уроке.

***

      Его не было и на обеде. И на ужине тоже.       Аддамс сидела за своим дубовым столом, положив руки на клавиатуру печатной машинки. Она уже третий день пытается начать писать новую книгу. Не получается. Вдохновение перестало посещать ее. Ушло. А лучше бы ушли ненужные мысли, - прошипела она мысленно, сминая очередной никчемный листок бумаги, на котором не было написано ни одного стоящего слова. Корзина была полна такими листами. Смотря на нее, Уэнсдей думала о своем таланте. Есть ли он у нее? Может ли она хоть когда-нибудь стать писательницей? Или она бездарность, как ей однажды сказали? — Эти уроки вообще не дают мне возможность жить, — ныла, как всегда, об учебе Энид. Она не любила учить те предметы, которые казались ей скучными. А таковыми были почти все уроки. — Ты уже все сделала? — обернувшись к соседке, спросила блондинка. — Да, — коротко и ясно ответила Уэнсдей.       Любой человек мог бы обидеться на ее холодность. Но были люди, которые находили в этом для себя особое удовольствие. Мазохисты. Энид была одной из них. Ей нравилось хотя бы то, что Уэнсдей отвечает, говорит с ней, задает вопросы, просит помочь…       В голове волчицы пронеслись воспоминания, возникшие на предыдущих выходных.

***

      Брюнетка пришла поздно.       Где она была?       С кем?       И зачем?       Вопросы, которые Энид боялась задать. Они так и остались в её голове неозвученными. Уэнсдей выглядела хуже, чем обычно. Будто по ней проехались катком. Будто она поняла, что боится. Будто она уже знала, что хочет об этом поговорить. — Что-то случилось? — раздался по комнате скрипучий голос волчицы. — Нет. Вроде как. — Аддамс села на кровать, попутно снимая ботинки с плащом. — Что означает вроде в твоих словах? — Синклер опасалась, что ее убьют за вопросы, которые она постоянно задает. Думала, что ей и сейчас не ответят.       Повернувшись к подруге, Энид удивилась увиденному. Соседка просто сидела на краю постели и смотрела в пол. За черной нависшей челкой не было видно ее глаз. Но Энид была готова поклясться, что лицо Уэнсдей сейчас расслаблено. Настолько, что даже брови не сходятся на переносице. Настолько, что можно разглядеть ее припухшие губы, которые обычно были словно тонкая струна её виолончели. — Не знаю, — так же тихо, как и предыдущие слова, произнесла Уэнсдей. Блондинка постаралась изобразить искреннюю улыбку на своем лице так, чтобы не спугнуть этого одинокого, черного котенка. Она подошла к Уэнсдей, положила свою руку ей на плечо, ожидая, что ее испепелят разъярённым взглядом. Но брюнетка сидела тихо и выглядела отрешенно. Будто мертвая. Энид осмелела настолько, что присела рядом с ней. — Ты можешь рассказать мне, что тебя тревожит, — с уверенностью, что та расскажет, проговорила она. — Именно так поступают подруги. Рассказывают о своих переживаниях. Слушают о переживаниях другого. Это называется поддержка. — Не думаю, что я идеальный кандидат на роль подруги, — проговорила Аддамс, переводя взгляд с пола на соседку. Та улыбнулась так светло, что захотелось улыбаться вместе с ней. Улыбнулась настолько открыто, насколько позволяли её губы. — Только ты и заслуживаешь эту роль, — Энид отодвинулась немного, чтобы дать пространство подруге, и кивнула, давая понять, что готова её выслушать.       Уэнсдей медлила. В ее голове работали шестеренки, как не работали даже во время написания книги. Что сказать? Как сказать? Можно ли довериться?       Но она решает попробовать.       Довериться единственной подруге…       Аддамс достает своей телефон из левого кармана черных брюк, открывает сообщения, чат с незнакомцем и передает телефон Синклер. — Что это? — Энид продолжала листать одностороннюю переписку, в которой были только сообщения неизвестного абонента. Который почти каждый день присылал фотографии повседневной жизни Уэнсдей. — Кто это? — встревожено спрашивала Энид, с волнением заглядывая в глаза брюнетки. — Не знаю. Он написал мне сразу после отъезда из Невермора на каникулы. — И ты только сейчас об этом говоришь? А что если он убил бы тебя? А я бы даже не знала кто это? Что бы я тогда делала? — она была зла, но не на Уэнсдей. А на этого незнакомца. Она хотела обнять ее. Но знала, что ей не дозволено этого сделать. — Ты кому-нибудь об этом говорила? — Нет. — Даже Ксавье? — Даже ему, — тишина. Энид листала переписку, ужасаясь, как близко он ее фотографировал. Чувствовала неприязнь от каждого сообщения. А Уэнсдей приходилось это читать и смотреть одной. Синклер знала, что она сильная девочка. Справится со всем сама. Ей не было жаль Уэнсдей. Она чувствовала эту боль вместо неё. — С чего ты решила, что я должна была рассказать об этом ему? — Это же очевидно, — просвистела блондинка так, будто это и правда очевидно. Очевидно для всех, но не для девушки в чёрном. Не для ее бракованного сердца. — Он влюблен в тебя. А ты отрицаешь это всякий раз, когда видишь его взгляд. Но сейчас не об этом. — Я хочу об этом, — сказала Уэнсдей. — Что?       Это был не шок. Это было что-то посильнее. Энид была готова упасть с кровати в эту же секунду. Найти что-нибудь тяжелое. Ударить этого человека. Кричать и звать Вещь на помощь, утверждая, что Уэнсдей подменили.       Но это была по-прежнему она, её черная девочка. Это была по-прежнему та самая ледяная глыба. Но что-то было не так… — Почему ты решила, что он… что он…— она не могла произнести это слово. В ее словарном запасе была уйма слов. Но этому там места не было. — Влюблен в тебя? — Уэнсдей кивнула, — ты когда-нибудь замечала, как он смотрит на тебя? Как заботится о каждом твоем шаге? Он даже был готов принять тебя в Белладонну. Умолять остальных сделать это. Он выстрелил в этого безумного пилигрима, чтобы спасти тебя. Когда ты закрыла его от… — Энид не успела договорить. — Не напоминай. — ее плечо заныло, — Разве это можно считать подтверждением чувств ко мне? Может он просто с ума сошел? — пронзительный смех Энид распространился по всей комнате. — Господи. Все-таки есть вещи, которые останутся для тебя непостижимыми ещё какое-то время, — эта улыбка, этот смех были заразительными, и Уэнсдей Аддамс могла бы поклясться, что ей захотелось сделать тоже самое. Рассмеяться так, чтобы ее слышали все в общежитии. Так, как она в жизни не смеялась. — Уэнсдей, поверь мне. Он любит тебя. И ты…        Больше она ничего не слышала. Так быть не могло. Она не могла чувствовать этого, она ведь не знает, как это. С Тайлером было по-другому. Он ее интересовал. Но не больше. А Ксавье? Она к нему что, что-то чувствует?       Уэнсдей знает, что да. Знает, что не чувствует такого внизу живота больше ни с кем рядом. Она знает, что переживает, когда взгляд не находит знакомую высокую фигуру, выше ее самой на две головы. Уэнсдей знает, что это не любовь, но что тогда?       Энид смотрела на брюнетку и видела, как работает ее мозг: тревожно, усердно, будто пытается распробовать услышанное на вкус, анализирует свой вкусовой диапазон и понимает, что такого она еще не пробовала. Энид знала, что Уэнсдей понимает, что влюбилась, но пока не хочет (не могла?) это признать.

***

      Кинув очередной листок бумаги с неудачным набором слов в урну, Уэнсдей решила взять перерыв в писательстве. Ненадолго, но на сегодня — точно. Подойдя к окну, она осмотрела лес, двор, бегущих куда-то людей. В своих мыслях она была богиней, когда смотрела на людей свысока. Аддамс знала, что её никто не осудит за такие мысли, о них ведь никто не узнает. Мир казался таким маленьким, будто на ладони. Весь мир здесь. Он простирался перед ней.       Синклер сладко сопела в своей постели. На часах уже за полночь и мать бы сделала два вывода о причинах её бодрствования в столь поздний час: 1. У нее хорошее настроение. 2. Она о чем-то усердно думает.       И со вторым Уэнсдей была бы согласна.       Ксавье Торп не выходил из ее головы. Он засел там надолго, будто зная, что не хотят его ухода. Темноволосая стояла и смотрела на угнетенный мир, не понимая, зачем она пыталась найти объяснение его отсутствию на уроках. Пыталась найти ответ на вопросы о нем. Почему? Зачем она о нем думает?       Ноги сами развернулись и повели её прочь из комнаты. Если она хочет найти ответы, надо найти его. А потом лечь спать и забыть обо всем. Нужно просто убедится, что его не убили и уйти к себе. Она выяснит, что Ксавье здоров и уйдет от него подальше. Так далеко, чтобы он ее не нашел.       Общежитие мальчиков находилось довольно далеко от женского. Даже с учетом быстрого шага, Уэнсдей добралась до его двери только через двадцать минут после выхода из своей комнаты. И снова к ней незаметно подплыл этот непонятный страх. Снова она хочет повернуть ручку двери, но просто стоит в бездействии.       Она решается…       Ее лицо обдает холодом после открытия двери. Видимо, обитатель комнаты хотел получить воспаление легких и оставить ее без надоедливых, глупых монологов-диалогов.       Ксавье здесь не было.       Возмущение возрастало. Куда мог деться этот несносный парень? Она зашла в комнату. Тут холодно - пронеслось в ее голове. И правда, даже по ее меркам, здесь было прохладно. Аддамс приблизилась к настежь распахнутому окну и закрыла его.       Постель была не заправлена. На ней лежал открытый ноутбук, что позволяло сделать вывод, что отошел он ненадолго. На столе были разбросаны карандаши и скомканные рисунки. И в голове порядка нет, и на столе - закатив глаза, размышляла Уэнсдей.       Дверь ванной комнаты распахнулась и на ее пороге показался высокий молодой человек с уставшим видом. Он был бледным, а волосы, еще мокрые волосы после душа, лежали неопрятно. Мятая черная футболка и свободные штаны делали его вид более домашним.       Его глаза округлились, когда он заметил черную фигуру у окна. Она стояла, как солдат. Не двигалась. Как будто ее парализовало. Да и он не сильно отличался от нее сейчас. Ксавье даже подумал, что уснул в ванне или упал в обморок и сейчас он видит сон, и на самом деле Уэнсдей перед ним нет.       Но эта она… Живее всех живых. Стоит перед ним и смотрит своим фирменным взглядом, поражая каждую клеточку его тела. — Почему ты сегодня не пришел на занятия? — монотонно спросила она, не сдвинувшись с места, продолжая пронзать его взглядом. — Волновалась? — Торп вышел из ступора. Вальяжно подошел к кровати, взял в руки ноутбук, направился к столу, проходя мимо нее, заставляя ее переводить взгляд. — Ты не ответил… — а что он должен был сказать ей? Сказать, что просто захотел позаниматься фигней? Или же то, что не хотел ее видеть и терзать себя? Это могло вызвать неоднозначную реакцию у девушки. А этого он не хотел. — Я себя нехорошо чувствовал, — она изогнула бровь, чем вызвала желание исправиться. — Но сейчас нормально. Просто голова болела. Ничего страшного, — он резким движением закрыл свой альбом. — Ну раз так, — Аддамс не хотела уходить, но это было необходимо. Иначе… конец ее личным границам. — Я пойду, — она на носочках повернулась к выходу, готовая сделать первый шаг в пропасть, как его холодный (что вызвало дрожь по ее телу) голос окликнул ее. — Не надо. Не уходи.       И что теперь?       Что теперь им делать?       Он продолжал стоять около стола, а она не оборачивалась в его сторону. Ксавье смотрел на ее ровную спину, пока Уэнсдей прожигала взглядом дыру во входной двери. — И зачем же мне оставаться? — и правда… зачем ей оставаться? Что ее может задержать здесь с ним? Она вольна уйти. Она может делать то, что хочет, а Торп — нет. Он может делать только то, что удовлетворит ее. Ксавье полностью под ее властью, в то время как она вольна, словно птица. — Мы сегодня не говорили о глупостях. — тишина. Она оборачивается. Это убивает его. — Обычно, это ты говоришь, а я пытаюсь уловить эти глупости, — ответила Уэнсдей. Парень улыбнулся. — Ну знаешь, лучше так, чем совсем никак, — уверил ее он. — Тебе нравится такое общение? — брюнетка возмущена. Как может нравиться такое отношение? — Когда тебе нравится простое присутствие человека рядом, ты готов даже голоса его не слышать. Хотя я бы предпочел слышать тебя…