Альберту нравится

Робину нравилась его серёжка, а Диме его чипсы и ноготочки, но почему-то именно первого чаще всего называли пидором. Читая комменты, он смиряется с тем, что его называют геем всё больше и больше, хоть ему и не привыкать. Альберту не было неприятно, что его так обзывают, ведь он не порицал никого с нетрадиционной ориентацией, но судить человека по одной-единственной серёжке — глупо. Он даже проколол левое ухо! Ведь по легенде, если у тебя серёжка в правом ухе, то ты либо пират, либо пидорас. Корабля у нашего героя не наблюдалось, но и на правом ухе он серёжку не носил. Дима был хорошим и уже давним знакомым Альберта: он был добрым, весёлым, а так же всегда поддерживал его, всегда был в дискорде, чтобы тот мог излить ему душу и помочь Робину заснять ролик. Также Дима был красивым. Всё чаще и чаще, монтируя видео, он понимал, что слишком уж долго пялиться на своего друга. И вот, он уже на протяжении 20 секунд сверлит взглядом ручку двери, на которую практически положил руку, что была в воздухе, дабы открыть человеку, что стоял по другую сторону. Очнувшись, он всё же второй рукой нажал на ручку и сумел отпереть дверь. — Ну ёмаё, что ты так долго возишься? — спросил Дима, выражая негодование. — Извини, задумался. — Не суть важно, как ты, дружище? на тебе лица нет, что-то случилось, или, может, я не вовремя? — Да нет, нет. Всё в порядке, я тебя ждал; просто пока я дожидался, как раз-таки зашёл в «ВК», а там такой тупой пост был. — Что за пост? — начав снимать куртку, спросил Толчонов, смотря другу в глаза. — Да что-то про серёжки у парней. — Уф, чел, понимаю: там такую хрень пишут, что хоть стой, хоть падай. Кстати: я в «кфс» был, взял еды. Голоден? — уже оказавшись незаметно для Альберта на кухне, спросил Дима. Когда Дощицин всё же оторвал взгляд от куртки друга, что была на вешалке, обернулся и, посмотрев на того снизу вверх, понял хотел бы смотреть на него снизу вверх в другом месте и другом положении, а после осознания чуть покраснел. — Ну, не особо. Но всё же не отказался бы. — Тогда не стой столбом, поляна уже накрыта, — говорил Дима, улыбнувшись другу и расставляя руки в стороны, показывая на стол а-ля вот как красиво и вкусно. Робин с этого усмехнулся и пошёл к другу есть.

***

— Фух, блин, я чëт обожрался, — Сказал Дима. — Я чёт как-то тоже перебрал. — А вроде есть изначально не особо то и хотел. — Знаешь, когда смотришь как другие люди едят, кажется, что хочется есть немерено, а, когда начинаешь есть, понимаешь, что в тебя не лезет, и голод успокаивается; а потом всё опять по кругу, — Ответил Робин. — Жиза, чел. Но обычно я тот что ест. — Ха-ха, именно так и случается. — Так, где тут, говоришь, руки помыть можно? А то я чёт подзабыл уже, — вставая, спросил Дима. — Ох... эээ — также вставая, промычал Альберт, потупив в глаза друга. — Вон та дверь, что справа. — Понял, принял, — уже направившись в ванную комнату, его остановил Дощицин. Толчонов обернулся на друга, окинув вопросительным взглядом. Робин от самых корней по правую сторону запустил руку в волосы друга и провёл вниз, пропуская пряди сквозь пальцев. — Что, ты, делаешь? — с недоумением спросил тот. — Ох... Я... Эм... у тебя... ну, в волосах было пару крошек. — А, ну это нормально; не обращай внимание, — усмехнувшись проговорил Дима, и наконец пошёл в ванную. Проводя друга взглядом до ванной, тот вздохнул, прикрыл глаза и накрыл лицо руками. «Что со мной чёрт возьми происходит?» — на самом деле этим вопросом он задаётся уже давно, но каждый раз на это его наталкивает индивидуальная причина, однако может ли быть главная всего одна? Что это может быть? Или может кто? Дощицин предполагал что это из-за Толчонова, ибо тот ему откровенно говоря, нравится, что было глупо отрицать, ну и в принципе, на этом всё. Альберт никогда не думал о том, какой он ориентации, но, когда его называли геем по одной простой, хоть и глупой причине, его это раздражало; однако полноценно не отрицал даже на видео. Зайдя в гостиную и сев на диван в ожидании друга, Альберт чуть развалился и закрыл глаза, перекрестив руки на груди; задумавшись о друге.

***

Однажды общий знакомый Димы и Альберта позвал их на свою днюху, на что парни конечно же не могли отказать. Практически халявная еда и алкогольные напитки привлекали их; ну, то есть, в основном Диму; а Робин всё же решил нагло этим воспользоваться. В самом начале Робин пытался держаться от друга подальше. После третьего стакана Альберт начал ему неожиданно подливать, тащить того в алкогольные игры. После того как был сломан стол, а медляк уже сыграл, настала та самая скучная часть, на которой всё уже планируют последний раз хапнуть и разойтись. Однако, неожиданно для всех, начинается какой-то движ на пару часов. Ища по съёмному дому Диму, Альберт думал, что поступает подло и глупо; терпеть сил уже не было; да что уж там говорить-то, он даже не знает, что скажет другу утром. Хотя, про утро ещё говорить рано, ведь не факт, что всё получится так гладко, как бы хотелось бы. Заметив знакомую белокурую голову, тот, чуть-чуть потупив в пол в сомнениях, быстрым широким шагом, направился к Диме и, схватив его за предплечье, повалок за собой в тихий коридор на втором этаже, о котором все забыли; остановился у какой-то стены в самом тёмном углу коридора и прижал Диму к стене; положив руки тому на шею, он прошептал на ухо: «А теперь кинь стакан на пол и положи свои руки мне на талию. Также как в том фильме». О каком фильме шла речь, для Толчонова было загадкой, но особо думать ему не дали возможности, когда до его губ дотронулся Альберт, сминая и прикусывая время от времени; так резко, в таком быстром темпе, но протяжно, сладко и абсолютно без пошлости. Альберту казалось, что больше всех выпил в этом доме он, ведь столь пьянящее чувство он не испытывал никогда: он в принципе даже не пил толком никогда, а тут всё и сразу: и привкус алкоголя на губах, и сами такие желанные, такие тёплые и, кажется, такие родные губы. Во время поцелуя Альберт не закрыл глаза, а только прикрыл, смотря ровно на пытавшегося вдуплить Толчонова. И уже через несколько секунд он почувствовал приятное тепло, что он так любит, на своей талии; того не просто держали: того обняли с такой страстью, что уже казалось неправдой, выдумкой, бурной фантазией, сказкой, сном, кошмаром, но уж точно не реальностью. Робин убедился в действительности всего этого, только тогда, когда через пару минут кто-то решил подняться в туалет; не особо то и хотелось, чтобы кто-то застал их в таком положении. Хотя, можно всё скинуть на алкогольное опьянение. Однако, когда видишь, что Дима прижимал Дощицина в стену одной рукой, держа за талию, а другой приподняв ногу за бедро, а сам Альберт, что держался за его шею, и второй рукой зарылся в волосах белокурого, так те ещё и дышали как будто пробежали марафон, на алкоголь уже не особо смахнёшь. Они буквально прижимали друг друга, то ли пытаясь слиться, то ли у них такой стиль борьбы. Когда же шаги дошли уже до ушей Димы, он никак не реагировал: просто продолжал настойчиво целовать своего друга. Альберт пытался разорвать поцелуй, чуть постанывая имя друга, меж перерывами, и пытаясь сказать, что там кто-то идёт; но, забив уже буквально через 5 секунд, в конце концов они были на другом конце коридора; без освещения; да и музыка была слышна тут отчётливо. В итоге тот человек как спокойно зашёл в туалет, так же и вышел. А «друзьям» это только в пользу. Руки Димы ощущались везде: он никогда не видел друга в подобном свете и не думал, что тот может быть столь настойчив и серьёзен. Альберту это чертовски нравилось, и он не рассчитывал ни на что больше, чем на поцелуи, да, максимум, засосы либо укусы; но Толчонов как будто в этой сфере был профессионалом с многолетним стажем. Всех этих прикосновений стало не хватать; вот тогда он и понял, что,когда он пытался поймать Диму в капкан,а после отпустить, словно ничего не случилось, осознал, что, походу, всё это было планом как раз таки Димы, ведь нельзя говорить столь серьёзно и угрожающе, когда ты выпил столько алкоголя, что можно было бы сравнить с тремя бутылками самогона деда; после тихих мольб Дощицина о большем. Прошептать «Вот ты и попался, дружище», поднять друга за оба бедра и понести того в ближайшую спальню…