Грани

      И солнце больше не горит, кажется, что больше небесное светило не выйдет на небосвод, и эта сгустившаяся темнота навсегда нависнет над Невермором. Как-то запоздало в голове Ксавье проскакивает абсолютно одинокая мысль, что Уэнсдей бы понравился круглосуточный мрак, когда даже лунный диск скрыт кулисой плотных чернильных облаков. Ощущение, что всё вокруг застыло в абсолютно статичную картинку, болезненно ударяет по Ксавье и одновременно с этим сковывает, перехватывая дыхание где-то в груди. Тишина такая громкая, что оглушает уши, нет больше испуганных криков сокурсников, нет треска огня, пожирающего сухое дерево, нет старческих, маразматичных речей Крэгстоуна, пропитанных желчью.       Торп неотрывно следит за битвой раненой Уэнсдей и Джозефа. Это выглядит гибельным танцем, с почти стопроцентной вероятностью умереть медленно и мучительно. Как кричать в засыпанных плотным снегом горах, как перебегать переполненную машинами автомагистраль, как танцевать на бегущей магме с вулкана. Ксавье готов поспорить, что происходящее нравится Уэнсдей, это читается сквозь расстояние на её лице, сосредоточенном на одной единственной цели. Вся фигура девушки напряжена, как и её клинок, умело противостоящий посоху Крэгстоуна.       Ошибка, всего одна, обидная до сжатых кулаков и болезненного укуса внутренней стороны щеки, меняет ход боя слишком кардинально, ведь теперь в этой смертельной схватке ведёт пилигрим, стремительно оттесняя Аддамс в ловушку. Неосознанно Торп подбирается всё ближе и ближе, не в силах оторвать взгляда от фехтующих, что-то чертовски нечистое в этом.       Ксавье не сразу замечает Бьянку, скорее просто обращает внимание на отблеск её клинка, пока девушка крадётся к Джозефу, занятому попыткой изгнать Аддамс в ад. В другое бы время юноша бы пошутил, что это бесполезно, а Уэнсдей сама создаст личную преисподнюю, где только захочет и лично определит каждому по пытке. Пытка Ксавье была мучительна настолько же, насколько сладким было ожидание, когда же Уэнсдей обратит на него внимание. Разрушительную искру добавляло то, что девушка постоянно предпочитала ему общество местного бариста, ещё и в открытую демонстрировала это: пришла с ним на Вороний бал, заходила во Флюгер исключительно к нему. Да, чёрт, Аддамс даже не преминула добавить, что целовалась на свидании с Тайлером, пока он сидел на цепи в холодной камере полицейского участка. Провоцировала его, питалась его эмоциями как энергетический вампир, ни во что не ставила его чувства, заставляя Ксавье сгорать греческим огнём, опаляясь. Хоть Торп никогда этого и не признает, но в каком-то смысле они были близкими, даже когда бывали вдалеке.       Барклай удачно отвлекает Крэгстоуна, привлекая его внимание лишь на минуту, но этой форы Аддамс хватает, чтобы сделать рывок к осколкам её клинка. Поворачиваясь к Уэнсдей, Джозеф получает удар остриём в самое прогнившее сердце, но в последних сил, подкреплённых вековой ненавистью, ему хватает, чтобы нанести ответный. Клинок легко и податливо входит в мягкую кожу, отчего на лице Аддамс на долю секунды даже проскакивает полноценная гримаса удивления, смешанная с дикой болью. Из-за рассыпающегося пеплом покойника со стажем минимум в несколько веков Ксавье не сразу видит, лишь когда ветер беспокойно подхватывает тёмную золу и уносит прочь, юноша с ужасом замечает, что Уэнсдей лежит на земле. Всё внутри него комкается, Торп буквально чувствует, как тяжелеет его тело, а дурной червь предположения неприятно забирается в подкорку мозга. Ксавье, не чувствуя собственных ног, подбегает к её телу и нависает сверху. Кажется, что-то похожее он уже делал, когда спасал Аддамс от падающей каменной гаргульи. Глаза девушки остекленели, словно были под прозрачной вуалью солёных слез. Лёжа на спине, Уэнсдей не двигается, пока по её груди плывёт бордовое пятно, расходясь хаотичными разводами, как чистая вода забирает краску с испачканной кисти. В нос бьёт запах железа — явный вестник кровоиспускания. — Нет. Нет… Нет! — Ксавье переходит на крик, когда осознает, что Уэнсдей теперь мертва, но пробовать на вкус это слово долго не решается. — Уэнсдей! Ты не можешь умереть! Руки Ксавье, всегда до точности послушные, сейчас заходятся беспокойной дрожью, возрастающей с каждой каплей крови, которой пропитывается его одежда. Тщетно длинные пальцы пробегают сначала по её напряжённым запястьям, а потом касаются и шеи — напрасно, пульса нет, а значит и сердце (в него парень верил) уже не бьёт свой ритм. Отчего-то именно сейчас находиться под немигающим взглядом Аддамс Торпу неуютно, и он позволяет себе последнюю вольность, и нежным касанием опускает бледные веки. — Чёрт… — Ксавье жмурится, пытаясь доказать, что это просто пугающее ведение, которое он в силах предотвратить. Не помогает. С размаху бьёт себя по щеке в надежде проснуться от кошмарного сна. Не помогает. Девушка всё ещё лежит прямо перед ним, в новом причудливом цветовом сочетании: черно-белый и алый. — Уэнсдей… Прошу… Мольба неосознанно срывается с губ Торпа также внезапно, как с его глаз слетают нежданные слёзы. Сильный мужчина он или нет, но сейчас Ксавье совершенно не боится плакать, даже не думает, что кто-то может увидеть его такого. Спутанные длинные волосы прилипли к потному лбу юноши, но он лишь неотрывно смотрел на Уэнсдей. На бледной коже струйка засохшей крови на виске смотрится до отвратительного живо. Ей смерть подходила прескверно, было что-то до отчаяния неправильное в её закрытых глазах и разомкнутых губах, искусанных во время битвы. Аддамс была слишком чёрно-белой даже для смерти. Теперь никто не будет выбиваться из поголовной синевы внутреннего двора своей мрачной монохромностью. Из кабинета Уимс не донесется оживленных споров, спорить некому и не с кем. Место рядом с ним на ботанике теперь надолго свободно, как и половина комнаты Энид. Никто не ворвётся в святую святых, творческую мастерскую, с обвинениями, что он кровожадный монстр, убивающих людей. Что же, по внезапным появлениям Уэнсдей Ксавье определённо будет скучать, как и по ряду других, присущих одной ей во всем Джерико качеств: по её тонкому и нетривиальному уму, по тысячам саркастичных выпадов в его сторону, по целеустремлённости вперемешку со смелостью, даже по этим мрачным косам по обе стороны от её невозмутимого лица. Она стала выдающейся ученицей Невермора меньше чем за семестр, а тому же Эдгару Алану По понадобился полный курс обучения и полжизни в придачу. У одних история Уэнсдей Аддамс вызовет сожаление и досаду, у других гордость и радость, но Ксавье Торп позаботиться, чтобы она не канула в лету.       Он точно не помнит, кто именно оттащил его от недышащего тела девушки, как добрался до собственной комнаты и оказался в кровати. Наблюдая над собой потолок вместо чернильных небес, пока ещё в голове звучит знакомый голос, Ксавье немного приходит в себя, не переставая дышать так, что грудная клетка судорожно ходит ходуном. Просто лежать становится невыносимо, в голову лезет всякое и Торп поднимается с кровати, заодно откидывая грязную кофту куда-то на пол, оставаясь в футболке. Беспокойно ходит по комнате, нарезая круги, курсируя взад-вперёд как тигровая акула на охоте, не останавливаясь, путешествует по своим мыслям и воспоминаниям, как по озеру в день кубка по гребле.       Ксавье кидает пустой, обесцвеченный до оттенков серого взгляд на бархатную коробочку и лежащую рядом чёрную ленту, извивающуюся ядовитой змеёй. Торп прекрасно помнит, что внутри новенький смартфон, который он собирался преподнести девушке на днях, с жалостливым намёком, что хотел бы пообщаться на каникулах. Даже свой номер уже сохранил. Слишком поздно, ведь ушёл наш поезд. Ксавье ударяет по столу ладонью со всей силы и тут же шипит от боли, прошедшей маленькой рябью по пальцам. Коробка немедленно летит в стену, и что-то внутри неё разбивается с неприятным треском. Теперь в комнате две разбитые вещи. Ноющая тоска взрезала грудную клетку подобно скальпелю, пытаясь добраться до его сердца и выгрызть себе кусок на память. А внутри только пустота, столько снедающей пустоты, сколько не вместит ни один человеческий манекен. Всей этой горечи слишком много для него одного, но делить свои эмоции с кем-то он не намерен, ведь это единственное, что осталось у Ксавье. Только эта тягостная скорбь и столько невысказанных слов, что хватило бы на целый роман. Вот только Торп с головы до ног художник, а потому писательское ремесло не очень-то ему подходит, как бы он не старался из-под его ручки никогда не выйдет ни романа, ни приличных стихов.       Ксавье хотел бы посмотреть, кому после таких трагических событий помогла бы арт-терапия, потому что он уже несколько часов боролся с неудачными эскизами, забраковывая их из-за одного штриха, неудачной тени или просто потому что знал — сил, чтобы оживить это восковое лицо хоть на минуту, уже нет. Пустой белый лист напрочь не поддаётся рисунку, словно нарочно извиваясь под опытными руками. Штрихи привычно ложатся на ватман, хоть длинные пальцы ещё слегка подрагивают, но картинка всё ещё выходит одеревенелой и до тошнотворности плоской и нереалистичной, будто бы и не было всех этих лет самообучения рисованию. Вся эта боль была внутри, теперь в каждом его штрихе.       Торп выглядывает в окно, наблюдая ночное спокойствие, обнимающее каждую башню академии. Внутренний двор, всё ещё отдающий трагедией и углём, до ужаса пустой и тихий, замерший и рефлексирующий над произошедшим вместе со всей академией. Учебное заведение будто замерло в ожидании новых перемен, которые неуклонно настигали его. В полной тишине не оставалось ни звука, даже вороны не хлопали иссиня-черными крыльями, перелетая с одной башни на другую. А Ксавье дорого бы дал, чтобы вновь услышать, как ночное беззвучие наполняется объёмным звучанием виолончели. Тишина такая громкая, что невольно напоминает юноше об его одиночестве… Он самый дерьмовый пророк, который только может жить на свете, не смог предсказать ни предательское двуличие Торнхилл, ни восставшего из мёртвых злобного пилигрима, ни смерть дорогого ему человека, лишь целый семестр развлекался глупыми карикатурами хайда и его жертв. Позорище. Ксавье грешит бесполезностью своей способности, пока его сердце в шрамах и заплатках сжимается от скорби, а чувства не сбавляя оборотов душат.       Может время и залечит, когда-нибудь эту скорбную, землисто-чёрную дыру в сердце Ксавье, но сейчас он чувствует лишь неподъёмный груз ответственности за смерть Уэнсдей. Изрывая остатки сердца в алые лоскуты, Торп постоянно возвращается к той роковой ночи, заново издеваясь над чувствами, осознавая убийственную истину — не послушайся он Аддамс, смог бы спасти девушку, закрыть её собою, возвращая долг, словом не допустил бы того, что случилось. Юноша пытается не уходить в себя, но только там есть Уэнсдей Аддамс, и отпустить её не так просто, как кажется со стороны. Ксавье не может отделаться от убивающей медленно, клетку за клеткой, мысли, что ничего больнее в жизни никогда не испытывал.